Крылья мести, Во власти лунного дракона,

Он похитил её, чтобы отомстить за проклятие, наложенное её семьёй. Но не знал, что она станет его исцелением.

Тьма в комнате сгустилась, отражая холод в голосе моего похитителя.

— Ты знаешь, кто я? — прозвучало, словно скрежет стали, заставив меня вздрогнуть.

Я подняла голову, стараясь скрыть страх под маской дерзости.

— Конечно. Тот, кто вырвал меня из сна, разбил окно и оставил ужасный след на ковре.

Его взгляд сузился, острые грани лица стали ещё жёстче.

— Ты смеешь шутить?

Внутри меня кипело от обиды и страха, но я выдавила кривую усмешку.

— А почему бы и нет? Ты уже всё испортил — хуже точно не будет. К тому же, это не самая отвратительная ночь в моей жизни, если честно. Обычно по утрам меня будит мачеха, отвешивая пощёчины веером.

На мгновение его словно парализовало. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Тебя били?

Горечь заполнила мой рот.

— А ты думал, я герцогская принцесса, утопающая в кружевах? Нет. Я — обычная служанка в платье чуть получше. И знаешь, здесь даже уютно. По крайней мере, никто не будет орать у меня над ухом с рассветом.

Он сделал шаг ко мне, отрезая путь к отступлению.

— Я похитил тебя не для того, чтобы доставить комфорт.

Я фыркнула, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Да ну? А я думала, ты просто соскучился по компании.

Он приблизился вплотную, и я почувствовала исходящую от него силу, как жар от раскалённого металла. Его глаза, цвета сумеречного неба, вспыхнули гневом.

— Твои предки прокляли мой род. Из-за вас… я больше не могу летать.

В его голосе звучала такая боль, что на мгновение я почувствовала укол сочувствия.

— А я-то тут при чём? — выпалила я, отступая на шаг.

— Ты — их кровь. А значит, ты заплатишь.

Его слова прозвучали как приговор.

Я медленно расправила плечи, ощущая, как внутри поднимается волна упрямства.

— Знаешь, ты даже не самый страшный из тех, кто пытался меня сломать.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего приятного.

— Не надейся, что будет легко.

— Я и не надеюсь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Просто… я не из тех, кто сгорает от первого же огня.

Он развернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я осталась одна, прислушиваясь к затихающим шагам. Подошла к камину и опустилась на пол, глядя в танцующие языки пламени.

Дракон, лишённый крыльев, хочет, чтобы я страдала. А я… впервые за долгое время чувствую себя свободной.

И если он думает, что это будет месть, — он сильно недооценивает ту, чья жизнь и без того была пленом.

В глубине души рождалось странное, незнакомое чувство…

Розалия Самари

Несмотря на то, что её жизнь не сахар, девушка умудрилась сохранить доброе сердце и гибкий ум. Она воспринимает превратности судьбы как очередной этап в жизни, который просто необходимо преодолеть. Обладает силой, о которой сама не ведает. Но об этом — чуть позже.

Это произошло ночью. Без шума. Без гневных речей. Без предупреждений.

Дворец утопал в сонном мареве, окутанный бархатным туманом, пронизанным ледяными сквозняками. Из далёкого сада, куда мне было запрещено даже смотреть, доносился дурманящий аромат жасмина. В высоких башнях стража, убаюканная покоем, дремала на посту. Кто-то, возможно, потом прошепчет, что видел мелькнувшую тень на черепице, — но кто поверит сонному бормотанию, когда дочь самого герцога была похищена прямо из-под носа этих самых доблестных защитников?

Я проснулась от тишины. Настоящей, плотной. Такой тишины не бывает.

В ней нет цикад, лягушек и сов. Нет дыхания дворцовой ночи. Она будто держит тебя за горло.

С трудом разлепив веки, я сонно потянулась к кувшину с водой, надеясь утолить нарастающую жажду. Но пальцы замерли, не дотянувшись до прохладной керамики. Что-то было не так. Воздух… он изменился.

Он больше не был пыльным, не был домашним, не был нашим. Он будто дышал, шевелился, словно живое существо. В нём не было привычного запаха ковров и пепла, перегара стражников. Он пах… грозой. Надвигающейся, неотвратимой. И ещё чем-то древним, забытым. Будто ветер выдул из самых недр скалы нечто, погребённое временем. Я остро ощутила запах металла и…

Кровь!

Распахнув глаза, я увидела его.

Высокий, как колокольня, тёмный, как сама непроглядная ночь. Он стоял у окна, словно был его частью, словно тьма обрела плоть и смотрела на меня. Лунный свет скользил по его резким чертам, выхватывая из мрака лишь контуры.

— Ты станешь моим орудием мести, — произнёс он.

Голос его звучал, как потрескавшийся пергамент, найденный в старой части библиотеки: старый, холодный и в то же время опаляющий, как прикосновение льда. Каждое слово отдавалось эхом в пугающей тишине.

Я хотела закричать, позвать на помощь, но страх парализовал меня. Просто не смогла вдохнуть. Лёгкие свело судорогой, и я беспомощно смотрела на воплощение ночного кошмара, явившееся в мою спальню. Моё сердце бешено колотилось, предчувствуя неминуемую беду.

Он сделал шаг — и я поняла, что теряю сознание.

Очнулась я в движении.

Под спиной скрипело дерево — сухо, ритмично, как будто старик скребёт ногтями по коре. Повозка? Или судно? Волны ли под нами, или просто ухабистая дорога? Я не понимала. Глаза не различали ни форм, ни контуров. Темнота была плотной, как ткань, натянутой у самого носа.

Запястья были связаны, но не слишком туго. Дышать можно. Лёгкие работали спокойно. Горло не сдавлено. Не подземелье. Нет, это не та гниль, которой воняют застенки. И не спальня. Я уже далеко. Меня увезли.

Но я не паниковала.

Наверное, должна была. Наверное, приличная дама в такой ситуации кричит, пинается, зовёт на помощь. Но после жизни во дворце паника давно вытекла из крови. Там ей просто не оставалось места. Там либо ты держишь лицо, либо его теряешь — навсегда. Так что я просто лежала. Тихо. Не дышала — слушала.

Он был рядом.

Я чувствовала его не ушами. Кожей. Слухом, которому не учили. Тень его будто вплавилась в пространство. Он не двигался, но воздух дрожал. Каждое его сердцебиение отдавалось в темноте — глухо, как удар бубна на обряде. Ровно. Тяжело. С угрозой. А запах… Господи, этот запах. Железо. Ржавчина. Металл. Нет — кровь. Привычный, едва уловимый, но теперь он наполнял повозку до краёв, как будто где-то рядом капала тёплая алая река.

Я с трудом подняла голову.

Он сидел напротив. Никаких цепей, никаких масок. Просто сидел, будто был здесь всегда. Его глаза — два холодных синих огня. Не глаза даже, а пламя в бездне. Он смотрел прямо на меня. Без раздражения. Без интереса. Просто смотрел. Словно изучал, но давно уже вынес приговор.

— Ты… кто? — язык будто прилип к небу, пришлось силой отрывать слова.

— Тот, для кого ты — всего-навсего инструмент, — сказал он.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни одной эмоции. И я… Я даже не испугалась.

Это было странно. Но логично. Если я — инструмент, если он не видит во мне человека, значит, моя жизнь ему ещё нужна. Значит, мне не угрожает смерть. Пока. Пока я годна. Пока в его уравнении я значусь как переменная, которую нельзя вычеркнуть. А удобства… Их у меня и в помине не было. Я привыкла к лишениям. Я могла быть орудием. Острие клинка тоже не жалуется, когда его затачивают.

Он продолжал смотреть. Молчал. Пауза затягивалась, как петля.

— И что ты собираешься делать со своим инструментом? — спросила я, не узнавая собственного голоса. Он звучал отстранённо. Как будто я — не я, а просто отражение в воде.

— Использовать. — Всё так же просто, так же спокойно. — Пока ты цела. Пока ты помнишь. Пока в тебе есть то, что мне нужно.

— И что же это?

Он чуть склонил голову, как хищник, разглядывающий дичь. Не для охоты — для оценки.

— Кровь. Связь. Имя.

Я не поняла, но не спросила. Он бы не ответил.

Меня несли.

Не везли — именно несли. Где-то на середине пути он завязал мне глаза, поднял на руки, как пустую куклу, и пошёл сам. Сначала шаги отдавались в древесине, потом под ногами зазвучал камень. Гулкий, древний. Прогнивший ковёр не заглушал звука — он поднимался по спине, будто кости замка отзывались на его приближение.

Запах сменился. Влажность, плесень, камень. Замок.

Я не открывала глаз. Не потому, что боялась — просто не хотела, чтобы он подумал, будто я что-то контролирую. Он знал, что я не в обмороке, и это устраивало нас обоих. Я молчала, он молчал, и между нами было странное, неощутимо тяжёлое равновесие.

Когда он положил меня на холодный мрамор, я всё же открыла глаза.

Высокий зал — узкие окна, рваные гобелены, факелы, горящие неровным синим пламенем. Всё тут дышало запустением, но не гибелью. Это было не мёртвое место. Оно — спящее. Замок дышал. Чуть слышно — сквозь камни, сквозь пыль веков.

Он стоял надо мной, молчал, наблюдал. Его глаза снова горели. Синим. Неестественно. Как ледяной огонь.

— Где мы? — прошептала я.

— Дома, — ответил он. И впервые в его голосе что-то дрогнуло. Не эмоция — привкус. Будто это слово он не выговаривал очень давно. Или не хотел.

Я села. Руки были развязаны, и это удивило. Настолько, что я не сразу поверила. Провела пальцами по запястьям — следы остались. Он отпустил меня?

Я огляделась. Стены зала уходили вверх во тьму. Потолка не видно. Где-то капала вода. Или кровь. Или что-то ещё. Пространство искажалось — как будто замок был построен не по законам архитектуры, а по законам сна.

— Ты не боишься? — Он вдруг оказался рядом. Близко. Слишком.

Я вздрогнула. Не от страха — от того, как тихо он двигался.

— А ты хочешь, чтобы я боялась?

Он молчал. Но я видела: вопрос задел. Лицо оставалось спокойным, но плечи чуть напряглись. Глаза стали тусклее. Или показалось?

— Твои страхи — не цель, — сказал он. — Они бесполезны. Мне нужно другое.

— Кровь, связь, имя, — повторила я.

Он кивнул. Легко. Почти неуловимо. И подошёл к трону.

Я не сразу поняла, что это трон. Он был вытесан из камня, чернеющего, как выжженное дерево. Острые линии. Глубокие резы. Никаких украшений. Только сила. Прямая, не скрытая.

Он сел.

Смотрел на меня сверху вниз, но не как властелин на пленницу. Скорее, как кузнец на заготовку. Он собирался меня перековать.

— Ты будешь здесь жить, — сказал он. — Спать. Есть. Работать.

— У тебя странные представления о плене, — усмехнулась я.

— Это не плен. Я не потерплю в своём доме дармоедов.

— Понятно, — довольно легко согласилась я. Сама свято верила в то, что в жизни ничего не должно доставаться даром.

Я поднялась. Не спеша, с достоинством. В глазах потемнело, но я не позволила себе упасть.

— Тогда покажи мою комнату, хозяин замка, — сказала я. — Инструменту нужно место для отдыха. Я так понимаю, завтра будет длинный день.

Он не улыбнулся. Но в воздухе дрогнуло. Ему определённо не нравилось то, что я не трясусь от страха. По правде говоря, я бы и тряслась — в конце концов, он создал все условия для того, чтобы я боялась. Просто не было сил. Вчерашний день вымотал меня, а ночью не удалось поспать по-человечески. Опять же, руки болят от верёвок.

Он встал и пошёл — я пошла за ним. Не как пленница. Пока нет.

Новая темница. Каменная, пропитанная сыростью и запахом древности. Новый воздух — с привкусом соли и диких трав, совсем не похожий на спертый воздух темницы. Новый надсмотрщик.

Замок словно врастал в скалу, был её продолжением, а не творением рук человеческих. Башни вздымались в небо острыми когтями, готовыми разорвать серые облака. Двор зиял пустотой — ни единого цветка не смягчало его суровую каменную душу. Лишь один тусклый свет мерцал в окне самой высокой башни, словно одинокая звезда в беспросветной ночи.

Он вёл меня туда — вглубь каменного лабиринта. Молча, с тяжёлой поступью, будто нёс на плечах неподъёмный груз.

Я шла следом. Не потому, что сломалась и сдалась. Нет, во мне ещё тлел уголёк сопротивления. Просто здесь, в этом странном, мрачном месте, было лучше, чем там — в той яме, откуда он меня вырвал, словно дикий зверь добычу.

Комната… странная. Не темница, как я ожидала. Уютная, обжитая. Камин, в котором потрескивали дрова, отбрасывая причудливые тени на стены. Кресло с высокой спинкой, обитое выцветшей, но добротной тканью. Старые книги, стоящие вдоль стен — молчаливые свидетели чужих жизней. И запах… запах пепла, старой бумаги и чего-то ещё — неуловимого, терпкого.

Запах… его.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как горят запястья от туго затянутых верёвок.

— Это твоя комната… — выдохнула я, скорее для себя, чем для него.

Он не сразу ответил. Смотрел. Долго. Тяжело. Сквозь меня. И снова я почувствовала — он не злой. Он… раненый. Медь. Ржавчина и кровь. Смесь, рождающая ядовитую боль. Опасный, да, но не по-звериному. По-человечески. Что делало его ещё более непредсказуемым.

— Ты мне не интересна, — сказал он тихо, словно выронил слова из горсти.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Так, что я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Пахло грозой, надвигающейся бурей, от которой негде спрятаться. Головокружительно. И острый запах крови, въевшийся в его кожу, словно татуировка.

— Ты останешься здесь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос — как скрежет камня о камень. — Работа найдётся. В библиотеке или на кухне.

— Ты похитил меня… чтобы я мыла полы? — в моём голосе звучало неверие и горькая ирония.

Он резко обернулся. Взгляд — как удар хлыста.

— Я похитил тебя, чтобы твои предки страдали. Чтобы ты страдала.

Страдания.

Он думает, что это — ново для меня? Что это — оружие, способное меня сломить? Он ошибся.

Я смотрела, как он уходит. Высокий, мрачный силуэт, поглощаемый тенью. Дверь закрылась за ним — не громко, сдержанно. Но уверенно, отрезая меня от мира, как острым ножом.

Я подошла к креслу. Села. Медленно, словно во сне, словно боялась разрушить хрупкое равновесие.

И рассмеялась. Тихо. Почти по-детски. Смех вырвался из меня, как птица из клетки.

Он ждал моих слёз. Он жаждал увидеть мою боль. А я впервые в жизни — не чувствую боли. Только странное, обжигающее облегчение. Свободу. И предвкушение чего-то нового, неизведанного. И, возможно, опасного.

Райнар Атрас

Последний представитель своего рода. Один сплошной комок нервов, скрывающий эмоции. Решил, что если кому-то и предстоит отомстить за предков, то только ему. С детства мечтал парить в облаках.

Утро в замке началось не с крика.

И это… было странно. Почти пугающе. Я лежала, не открывая глаз, и прислушивалась — с той остротой, какую вырабатываешь годами, живя под одной крышей с гневом.

Но в ответ — только мягкий треск дров в камине и… запах хлеба. Свежего, тёплого, будто весь мир решил вдруг стать добрее.

Я открыла глаза. Камень у очага был тёплым, спина ныла от сна на диване. Почему-то не решилась лечь на постель. Не опасалась — нет. Но не решилась. Внутри меня было тихо. Не снаружи, а во мне самой. Как будто впервые за долгое время я спала без тревоги. Без сна-ловушки, где за поворотом — удар, а за лаской — холодный плевок.

Я приподнялась, поправляя на плечах старый, но чистый плед, которым меня кто-то укрыл. И тут заметила её.

Она стояла у двери с корзиной белья — крепкая, прямая, с иссиня-чёрными волосами, собранными в тугой пучок. Смотрела на меня без жалости. Без угрозы. Просто — смотрела.

— Выспалась? — спросила она как констатацию, а не как заботу.

— Похоже на то, — хрипло ответила я и села, ощущая под ногами прохладный камень.

— Тогда умывайся и спускайся на кухню. Вниз по лестнице и направо. Хозяин сказал найти тебе работу. Меня зовут Лия.

Я улыбнулась, чем удивила женщину. Пленница, которая рада своему заточению. Думаю, для меня это тоже было бы дико, не знай я того, что тюрьма, из которой меня забрали, — в разы хуже.

Кухня была не такой, как дома. Не герцогской. Там всё сверкало, будто кто-то натёр каждую медную кастрюлю до безумия. Собственно говоря, я и натирала. Там воздух был как стекло — красивый, но колющий.

Здесь — другое. Пар стелился над котлами, в углу висела дичь, пахло укропом, чесноком, жареным луком. Столы — тёмные, деревянные, с царапинами и пятнами времени. Всё — не идеальное, но настоящее.

И Лия — с повязкой на волосах и взглядом, каким проверяют, умеешь ли ты держать нож.

— Не режь лук вот так, — бросила она. — Нет, травы сначала в воду. Ты чего, из конюшни?

— Почти, — ответила я. Без обиды. Просто факт. К готовке меня почти не допускали. Мачеха была уверена, что я отравлю её, как только появится возможность.

Она фыркнула, но больше не уточняла. Сунула мне веник, потом миску, потом поручила перебрать ягоды.

Я слушала. Делала. Училась.

Лия не кричала. Не поднимала руки. Не дышала мне в лицо с угрозой, как мачеха. Просто — исправляла, направляла, командовала. Как будто я… могла быть полезной.

И в этом было странное, тихое исцеление.

Я не боялась ошибиться. Я просто старалась. Ради себя. Ради хлеба, запах которого впитался в стены этого замка.

Впервые за много лет я делала не чтобы избежать удара. А просто — чтобы помочь.

Кухня жила своим ритмом. Не с рассветом и закатом, а с варкой, жаркой, перемешиванием и звоном глиняной посуды. Я мыла корнеплоды, тёрла сыр, перебирала травы, считала яйца — и всё под строгим, но спокойным взглядом Лии.

Когда я нечаянно пролила воду на пол, она только буркнула:

— Тряпка — вон там. Пол сам себя не вытрет.

Без угрозы. Без «бестолочь». Без взгляда, от которого внутри всё сжимается.

— У тебя есть руки. Значит, и толк будет, — добавила она позже, когда я принесла с поленницы охапку дров.

Эти слова… засели во мне. Словно незаметно проклюнувшееся семя.

Я продолжала.

После обеда Лия махнула на девицу с медной косой:

— Марта! Возьми её. Покажи, где что у нас, а то она, поди, в камин только и умеет смотреть.

Марта смерила меня взглядом с головы до ног, как прилавок на рынке.

— Ладно. Пойдём, новенькая. Только не отставай. Замок — не лапоть, чтоб его в ладони уместить.

Мы вышли из кухни в коридор, и я почувствовала, как всё вокруг будто расправляет плечи.

Каменные стены дышали прохладой. Широкие арки, вставленные в стены, создавали ощущение пространства, где каждое эхо звучало по-своему. Свет проникал через узкие витражные окна, отбрасывая на пол радужные пятна. В этих бликах играла пыль — медленно, как снежинки в безветренную ночь.

— Тут коридоры северного крыла, — объясняла Марта. — За ними — гостевые покои. Обычно пустуют. Всё равно у нас гостей не шибко много. Только советники да ещё… — она замялась. — Ну, сам он, конечно.

Я не спросила, кто «он». Но сердце сжалось, а в памяти всплыл запах — ржавчина и кровь.

Мы сворачивали в новые залы, и каждый был особенным. В одном — стены, выложенные бирюзовой плиткой, холодной, как зимняя река. В другом — потемневшие от времени гобелены с битвами и львами. Под потолком висели люстры из кованого железа, увитые сухими травами. Я не знала, для красоты ли или от моли. А вчера всё казалось серым и страшным.

— Уборка тут — как охота. Надо знать, где ловушка. Где пол скрипит. Где хозяин хранит свои бумаги, — Марта ухмыльнулась. — А где лучше не задавать вопросов.

Они опасаются его не меньше, чем я. Это хорошо. Человек, который ведёт себя со всеми одинаково, не способен на подлость.

Мы остановились у узкой лестницы, ведущей вверх. Она была каменной, ступени в середине стёрты. Наверху — чердачные комнаты, комнаты слуг, бельевые, кладовые.

— Завтра покажу. Сначала — залы. Возьмёшь веник, щётку, тряпку. Сначала пыль, потом окна, потом пол. Главное — не шуршать, когда проходишь у дверей личных покоев. Запомни: не шуметь.

Я кивнула. Это я знала. Тишина — всегда была моим союзником.

Он появлялся редко. Почти как тень.

Иногда — на кухне, когда никто не ждал. Воздух замирал, словно сам замок переставал дышать. Я чувствовала его присутствие раньше, чем замечала глазами. Будто дрожь проходила по камню, по кастрюлям, по моей коже. И этот неизменный запах…

Он останавливался в дверях, не говоря ни слова. Высокий, в тёмной одежде — будто выкроенной из ночи. Свет из окон рисовал отблески на его лице — угловатом, будто вырезанном из камня, и всё же живом.

Его глаза скользили по комнате, будто выискивали что-то давно потерянное. Иногда он задерживал пальцы на спинке стула… как человек, который вот-вот скажет что-то важное — и в последний миг отступит в себя. В тишину.

На седьмой день Лия сунула мне в руки метлу и кивнула на старую винтовую лестницу:

— Верхнее крыло. Библиотека. Там давно никто не убирался, но книги не любят пыль. Будь осторожна.

Я пошла.

С каждым шагом становилось темнее. Воздух густел, как молоко, забытое на огне. Когда я открыла дверь, меня окутала тишина — плотная, пахнущая древесиной, пергаментом, старыми чернилами и… магией.

Не заклинаниями. Памятью.

Я провела пальцами по тёмным переплётам. Некоторые рассыпались под рукой, другие — словно отзывались тёплой тяжестью. Один том выскользнул, упал на пол. Я наклонилась, подняла — и страницы зашуршали, как сухие листья. Между ними — роза. Засохшая, красным пятном на фоне бледной бумаги.

Моё сердце дрогнуло. Глупо. Цветок. Но что-то внутри — вздохнуло.

— Украшаешь теперь и эту часть замка?

Голос.

Я обернулась.

Он стоял в проёме, сложив руки за спиной. Взгляд — прямой, тяжёлый. Как у судьи. Но в глазах… была растерянность. Почти детская. Как у того, кто потерял что-то важное — и не знает, найдёт ли снова.

— Я не знала, что здесь так много книг, — сказала я тихо.

— Ты живёшь в моём доме. Ты должна знать всё.

— Твой дом большой.

— Он был меньше… когда мои предки умели летать.

Я не знала, что ответить. И он ушёл. Так же, как пришёл — беззвучно. Только его слова остались со мной:

«Когда мои предки умели летать».

И тут я поняла, кто украл меня из отцовского дома.

Райнар Атрас.

Меня похитил дракон.

Фраза, которая должна была звучать как кошмар. Крик ужаса, рассказ у костра дрожащим голосом, когда пляшущие тени пугают, а руки сами тянутся к амулету. Предостережение: не ходи ночью одна в лес, не тревожь спящее зло.

Но мне не было страшно. Страх остался где-то далеко, в прошлой жизни. Вместо него — острое, как нож, любопытство.

Я сидела в старой библиотеке, затерянной в глубине замка. В руках держала старую книгу, с засохшей розой между страниц. Лепестки рассыпались от лёгкого прикосновения. И казалось, весь мир вокруг начинает меняться, разворачиваться, как письмо, которое долго не решались открыть.

Райнар Атрас.

Имя звенело в голове, пульсировало в висках. Его запрещали произносить. Мачеха шептала его с ненавистью, с таким ядом, что казалось, он отравит весь дом. Отец – не говорил вовсе, словно имя это было проклятием, способным обрушить на нас гнев небес. И только в старых сказках, на самой границе детства, когда реальность еще смешивалась с волшебством, он всплывал – последний из крылатых, изгнанник, чудовище. Проклятый.

Но он не был чудовищем. Я чувствовала это. Он был человеком. С тяжёлым взглядом, в котором прятались боль и усталость. С пальцами, дрожащими от напряжения на спинке старого стула, словно он боялся выпустить на волю дремавшую внутри него силу. С голосом, в котором боль переплеталась с ветром, с запахом грозы и дальних странствий.

Он был тем, кто украл меня – но впервые в жизни я чувствовала, что меня не забрали, не похитили, а… вынули. Из тьмы. Из жизни, в которой я старалась стать незаметной, исчезнуть, стать тенью самой себя.

Я вернулась в свою комнату — рядом с очагом, где пахло пеплом, хлебом и чужим теплом. Теплом человека, который казался мне чужим, но в то же время, каким-то невероятно близким. Долго смотрела на огонь, пока он не начал казаться живым.

«Ты должна знать всё», — вспомнился его голос.

Что я должна знать?

Что во мне течёт кровь женщины, имя которой пытались стереть из всех книг в его доме? Что мои предки виновны в том, что он не может парить среди облаков, ощущать свободу ветра под своими крыльями? Что я — не просто дочь герцога, не просто девочка, которую учили молчать, улыбаться и подчиняться?

Я — Розалия Самари, проклятие его рода.

Я узнала правду не сразу.

Она не обрушилась, как лавина. Она раскрывалась по слоям — как старые пергаменты в библиотеке, как старая рана, которую не замечаешь, пока не прикоснёшься.

Это случилось в один из вечеров, когда камин догорал, а Лия перебирала сушёные травы у очага. Я спросила — просто, между делом:

— А правда ли… что когда-то Райнар… летал?

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула, как будто вспоминала, разрешено ли ей говорить.

— Не он. Его кровь. Его род. Крылатые.

Я не перебивала. Она продолжила, словно сама не себе рассказывала:

— Это было давно. Когда замок был не одиноким камнем среди леса, а частью мира. Когда небо знало крылья, а люди — чудо. Тогда и был он… Аделмар. Первый изгнанный. Тот, кто предал любовь.

Я села ближе, почти не дыша.

— Ведьма по имени Эллианта спасла его от смерти. Приютила. Исцелила. И полюбила, как небо любит грозу — зная, что от неё погибнет. Он поклялся ей, отдал своё имя, своё сердце, свою кровь. А потом… женился на принцессе южных земель. Ради власти. Ради союза.

— Он… вернулся к Эллианте?

— Только за сыном. Умолял ведьму отдать ему дитя — мол, не может быть крылатый воспитан в лесу. А когда она отказала… он сжёг рощу, где она жила. Говорят, пепел её коснулся неба. А голос… его проклял.

— Что она сказала?

Лия отвернулась к пламени, голос стал почти шёпотом:

— «Ты забрал крылья у любви — я заберу крылья у твоей крови».

— С тех пор, — добавила она, — ни один из его потомков не родился с полнотой дара. Крылья рвались в утробе, ломались при первых попытках взлёта. Кто-то умирал младенцем. Кто-то жил — как Райнар. С памятью о том, чего никогда не чувствовал. Проклятие действует не на тело. На суть. На зов неба внутри.

Я долго молчала. Огонь потрескивал. Где-то наверху зала скрипнула балка.

— А Эллианта? Она умерла?

— Ведьмы не умирают просто так. Иногда они становятся ветром. Иногда — рекой. Иногда — голосом в крови последней женщины, которая вернёт то, что было утеряно.

Я не спросила больше ничего. Потому что в груди — впервые — закололо. Словно кто-то внутри меня откликнулся на имя, сказанное сквозь века.

Эллианта.

И я вдруг поняла, что роза в книге — не просто знак. Это была её печать. Память. След.

И если кровь зовёт… я должна понять: для чего.

Лес дышал на меня ветром.

Шагая по тропе, я чувствовала, как под ногами мягко пружинит мох. Воздух был прохладен, пах хвоей и горечью дикой мяты. Деревья медленно раскачивались, будто шептались между собой. В чаще ухнула сова, заставив меня вздрогнуть.

— Убежать решила? — его голос раздался позади, ленивый, почти насмешливый, но не острый, как обычно. Казалось, он просто прогуливался, словно случайно наткнулся на меня в лесу.

Я не обернулась. Неужели сопровождать меня вызвался никто иной, как сам Райнар? Его присутствие здесь, сейчас, казалось таким же странным и неправильным, как цветущий зимой шиповник.

— А смысл? Вернусь домой — и мачеха сделает из меня пыль. А здесь я хотя бы знаю, за что мою пол. И потом, я обещала Лии, что соберу траву.

Он хмыкнул. Не с издёвкой. Почти… тепло.

— Мудро. Неожиданно. И честно.

Я не знала, что на это ответить. Привычка колоть в ответ была сильной, но что-то мешало. Может, тишина леса. Может, он сам — сегодня другой, будто не такой острый, не такой тяжёлый. Обычно в его голосе чувствовалась сталь, а сейчас… лишь лёгкое любопытство. Я бы сказала — дружелюбие.

Мы шли вдоль старой, почти исчезнувшей тропы. Солнце скользило сквозь листву пятнами. Я старалась не отставать, не показать, как сильно бьётся сердце. Старалась дышать ровно, как будто не он, а обычный егерь идёт рядом.

— Здесь растёт синева, — сказала я больше себе, чем ему. — С мелкими голубыми цветками и серебряной листвой. От лихорадки. И от кошмаров. Лия говорила, она очень сильная.

Я остановилась, чтобы сорвать несколько стебельков.

— Её называют иначе, — отозвался он. — Лесная память. Говорят, она растёт там, где кто-то плакал по умершему. Или тосковал по потерянному.

Я замерла. В его словах, в его сегодняшнем тоне было что-то…

— Это… красиво. И печально. Как будто даже у трав есть своя скорбь.

Он промолчал. Я снова нагнулась к травам, перебирая тонкие стебли. Он стоял рядом, почти не шелохнувшись. Ветер трепал его тёмные волосы. Лучи солнца пробивались сквозь кроны, рисуя светлые полосы на его лице. Я чувствовала его присутствие, как дуновение тепла за спиной. Не тревожное. Не зловещее. Просто — он был. Он здесь. Со мной.

Казалось, сама тишина леса замерла, прислушиваясь к чему-то неведомому. Редкое пение птиц лишь подчёркивало необычность момента, будто сама природа затаила дыхание. Мне захотелось поднять глаза и увидеть в его лице хоть тень доброты, хоть намёк на участие. Но я просто продолжила собирать траву, стараясь, чтобы руки не тряслись.

Я шла вдоль тропы, всё глубже в лес, собирая травы и ягоды для Лии. Солнце пробивалось сквозь ветви, оставляя на земле золотые островки света. Казалось, сама природа замерла в ожидании, и я старалась идти осторожно — не спугнуть это ощущение… пока не потянулась к кусту малины. Я чуть наклонилась, рука скользнула вперёд — и вдруг в траве что-то зашевелилось.

— Ах! — вырвалось у меня. Но это был не испуг — скорее неожиданность. — Смотри, какой милый.

Я отпрянула. Сердце стукнуло в груди, дыхание перехватило. Но страха не было. Скорее — удивление. В траве, в самом центре тени от малины, лежал уж. Тонкий, гладкий, свернувшийся в аккуратную чёрную спираль. Он не шевелился, только лениво приоткрыл глаза и спокойно глядел на меня, будто я всего лишь комар, нарушивший его отдых.

Я медленно присела, подогнув ноги, чтобы не вспугнуть его.

— Привет, — прошептала я, не сводя глаз с гладкой чешуи, которая отливала синевой, когда на неё падал солнечный луч.

— Ты в своём уме? — голос Райнара прозвучал резко, как хлёст по воздуху. Он оказался рядом незаметно и, прежде чем я успела дотянуться до змеи, перехватил мою руку крепко, почти грубо.

Я вздрогнула — скорее от внезапности, чем от боли, — и повернулась к нему.

— Это змея! — повторил он, глядя на меня с таким выражением, будто я только что предложила напоить волка из ладоней.

— Это уж, — ответила я спокойно. — Безобидный. Маленький.

В его глазах зажглось возмущение. Райнар выглядел так, будто вот-вот начнёт метать молнии.

— Ты хоть понимаешь, насколько это глупо? Откуда ты знаешь, что это уж? Или тебе травы нашептали? — в голосе вибрировало раздражение. — Ты не можешь быть так уверена. В мире полно чёрных змей, и многие из них — смертельно опасны. Один укус — и всё.

— Я знаю, — упрямо ответила я. — Такой же грелся у нас на кухне. Я его прятала за дровами. Мачеха боялась змей до истерики, так что я носила ему молоко тайком. Мы подружились.

— Подружились… — повторил он с выражением абсолютного недоверия. — Со змеёй.

— С ужом, — поправила я. — Его звали Крошик.

На лице Райнара промелькнуло выражение, которое я не могла толком прочесть. То ли ужас, то ли потрясение. Возможно, и то и другое.

— Ты… прятала змею. У себя на кухне. От мачехи. И кормила её?

Я кивнула. Воспоминания нахлынули неожиданно ярко. Как я кралась босиком по деревянному полу, чтобы налить каплю молока в старую глиняную крышку. Как Крошик выползал из щели, обнюхивал воздух, медленно подползал. Он никогда меня не кусал. Просто ел. А потом сворачивался кольцом и тихо грелся у стены.

— Он был моим единственным другом, — пробормотала я, вдруг чувствуя ком в горле.

Райнар отпустил мою руку, будто обжёгся.

— Ты… ты безрассудна. Нет, даже хуже — ты… дикарка, — выдохнул он и потряс головой. — Запрещаю. Всё. Запрещаю тебе трогать кого бы то ни было. Ни змей, ни ящериц, ни бабочек. Даже если они фиолетовые и с короной на голове. Ясно?

Он выглядел настолько серьёзно, что я не удержалась — усмехнулась. Не злобно, нет. Просто… как будто в его запрете прозвучало нечто большее, чем просто тревога. Может, забота. Может… страх. Кто ж поймёт последнего из рода Лунных драконов. Я сделала то, что и всегда — просто согласилась.

— Ясно, — кивнула я. — Но ты зря так. Он не кусается.

Райнар уже открыл рот, чтобы, вероятно, выдать ещё одно строгое наставление, когда из-за кустов донёсся смех. Лёгкий, чуть насмешливый, тёплый, словно ветер, дразнящий листву.

— Ты серьёзно, Рай? — раздался мужской голос. — Ты действительно выкрал эту змею из дома?

Мы оба резко обернулись.

Из глубины леса, из самой его тени, появился мужчина. Высокий. Очень высокий — даже рядом с Райнаром он казался излишне вытянутым, будто создан был не для тесных коридоров замка, а для ветров над кронами деревьев. Его походка была ленивой, почти танцующей, как у кота, знающего себе цену, и всё в нём — от чуть насмешливого прищура до развевающейся за спиной лёгкой ткани — кричало об одном: «Я пришёл, потому что захотел».

На плечи спадала густая копна каштановых волос, тяжёлая и блестящая, как мокрый мёд. В отблесках сквозного света она казалась бронзовой, живой. Одежда — слишком лёгкая для лесной чащи, но странным образом не чуждая. Будто деревья сами выбросили его из своей сердцевины, одели в лист и тень и велели следить за нами.

Он шёл, словно никуда не спешил, и в то же время — как будто точно знал, куда идёт. В его улыбке — чуть перекошенной, насмешливой — сквозила лёгкость, но глаза… они блестели от яркого, дерзкого ума. И чего-то ещё. Чего-то опасного.

Я вдруг поняла: день, начавшийся с обычного сбора ягод и трав, только что перевернулся с ног на голову.

И не потому, что я снова нашла себе змею.

А потому что эта — только что вышла из леса. На двух ногах. И улыбалась моему спутнику так, будто знала о нём всё. И обо мне — тоже.

Райнар закатил глаза. Медленно. Выразительно. Его плечи поникли едва заметно.

— Я тебя не звал, — выдохнул он, будто у него разболелась голова.

— Но я с удовольствием пришёл, — отозвался тот, улыбаясь шире. Голос его был глубоким, бархатистым, чуть хрипловатым, с тем особым оттенком, который может одновременно вызывать доверие и раздражение. — Провернуть такое дельце — и без моего участия? Рай, как тебе не стыдно.

— Реми… — протянул Райнар с обречённой интонацией, будто призраки прошлого собрались в хоровод вокруг него. — Исчезни.

— Сам же знаешь — поздно. Я уже увидел. — Реми подошёл ближе, и его взгляд скользнул по мне, но без пошлости, без нажима. Скорее, с тем же интересом, с каким учёный рассматривает неожиданно ожившую легенду. — Она… особенная. Да ты хоть сам понимаешь, что она пульсирует. Как лес перед бурей.

— Не начинай, — процедил Райнар. Его голос стал ниже, жёстче.

— О, я не начинаю. Я просто констатирую. — Реми положил руки за спину, словно пытался сдержаться. — Кровь — не вода, Рай. И ты знаешь это не хуже меня. Спящая магия может проснуться в любой момент. Или уже проснулась?

— Не твоя забота, — отрезал Райнар. Но я уловила, как на мгновение напряглись мышцы его шеи. Он выпрямился, как будто всё тело вспомнило бой. Как будто внутри него что-то гулко стукнуло. Его глаза стали темнее. Жёстче. А воздух — тяжелее.

Я сделала шаг назад, неосознанно, и вдруг снова почувствовала тот запах — тягучий, медный, как у раскалённого железа. Запах крови. И металла. Он не исходил от земли, не был частью леса. Он был… в нём. В Райнаре.

И в этот момент Реми посмотрел на него, прищурившись, и сказал уже серьёзно:

— Посади её на цепь. Пока не поздно. Иначе потом будешь разбираться с осколками. Ты знаешь, на что способна такая кровь.

Тишина сгустилась. Даже птицы в кронах вдруг умолкли.

Райнар чуть заметно склонил голову, подбородок дрогнул. И, к моему удивлению, он сказал хрипло, без злости:

— Да, ты прав.

Мир замер, и только ветер, словно испугавшись, прошелестел в траве.

Мой отдых закончился. Добро пожаловать в мир кнута и… кнута.