Крылья смерти

Шаора

В ангаре пахнет озоном и железом. Стоят в ряд машины – только что с вылета – в основном, старьё от «Юпитер-Лион». Два тренажёра, ещё с докосмической эпохи оба, наверное. Ползёт платформа с техниками… оттуда, из самой древности, как ещё не разваливается на ходу…

На новые машины надежды нет: нас снабжают по остаточному принципу.

Мы – Крылья Смерти, эскадрилья штрафников. Нами затыкают самые поганые дыры. Шансы выжить стремятся даже не к нулю, а в минус бесконечность. Иногда приходят амнистии… посмертно чаще всего. Но нам важно выжить не только за тем, чтобы дождаться заветного приказа. Всё проще. Если вернёшься с вылета сегодня, значит, отправишься на рандеву с врагом завтра. И, может быть, ещё сколько-нибудь ублюдков отправишь  в чёрную дыру без права обратной сборки.

Враг, он гарантированно дохнет, если вогнать ему в движки ракету.

Моя птичка паркуется у самого шлюза. Первая на вылет, последняя на заход. Не мной это правило заведено, не на мне и закончится. Пока пройдёшь к себе или от себя, увидишь всё. В каком состоянии машины, какое настроение у каждого пилота. Пара слов порой творит чудеса, а иногда и слова не нужно, достаточно жеста.

Да, многим из моих асов на гражданке надели бы галстук на шею, без долгих разговоров. Большинство здесь – за конкретные дела. Но разбрасываться хорошими пилотами командование не спешит, предоставляя возможность вершить правосудие врагу. А я…

Я хочу, чтобы их награждали не посмертно. Чтобы они дожили до победы. Чтобы жили потом в отставке спокойно. Чтобы просто жили.

Много хочу? Нет, в самый раз. Вам не понять.

… Что там впереди такое? Дракой пахнет, что ли? Новенький, наверное, явился. Перед вылетом пришло уведомление, но разбираться было некогда, тревожный уже прозвучал. Вывела с комбраса на сетчатку глаза документы.

Так. Илья Ветров, человек. Генная модификация – герад-179 с доминантой Глебовой, то есть, попросту говоря, пирокинез. Индекс Гаманина – сто девятнадцать. Вот почему он пилот! В космодесант берут с Гаманиным не ниже ста двадцати. Балла не хватило, а это о многом говорит.

Об уязвлённости, например.

Будь у него индекс, скажем, сто пять или даже сто десять, он бы не дёргался, тут всё понятно и так. Как выражаются люди, от осинки не рождаются апельсинки. А сто девятнадцать, вот должно быть очень обидно для мальчика со Старой Терры, где культ службы в действительной армии – это образ жизни.

Новенькие – зубная боль. Учи его, лечи его, чтоб в коллектив влился. Только успокоится всё, слетаемся, я порадуюсь, что наконец-то у меня команда, на которую можно положиться…. Как – хлоп! – и размажет кого-нибудь на кварки по орбите. Плазма, гроб или мочало, начинаем всё сначала.

 Я люблю возиться с новичками. Иной раз из такой тьмы человека выдёргиваешь… Если бы не война и не происхождение, я могла бы стать психотерапевтом. Может быть, не самым лучшим, но и не последним в списке. Наш штатный мозгоклюй, полковник Сергей Дивномиров, ответственный за поддержание боевого духа и высоких моральных установок среди личного состава, меня уважает. С дрожью думаю о том, когда он усвистит на гражданку. А он может, он уже в солидном возрасте. Пришлют на его место вчерашнего выпускника с глазом горящим и высокими принципами, только что из ксенологического универа. И люби его, сопляка дурного, вместе со всеми его мозговыми червями как хочешь.

 … – враголюбка! – долетело до моего уха.

Это новенький  прицепился к самой сложной из всех моих девушек. Да, её дело до сих пор ещё на слуху… Но если Ветров хотел сорвать на ней злость, то совершил гиперпереход в чёрную дыру. Она не реагирует ни на какие оскорбления. Вообще ни на что не реагирует, любой голос, кроме приказа в боевой обстановке, для неё белый шум, не стоящий внимания. Психзащита… Все мы тут в голову раненые. Кто-то меньше, кто-то больше.

Проталкиваюсь вперёд:

– Кто тут у нас такой громкий?

Новенький смотрит на меня с тяжёлой злобой. Сверху вниз, – скала небесная, а не носитель разума. Я знаю, как я выгляжу, мой народ больше тысячи лет живёт на «тяжёлой» планете, с высокой гравитацией. Я новенькому, что называется, в пупок дышу, но разница в росте ничто по сравнению с разницей в опыте и мотивации. Я его сделаю. Даром, что так называемый сильный пол. Одной силы здесь мало.

Он деморализован. Зол. Считает себя осуждённым ни за что, кстати, вполне может быть, и так, надо подробнее изучить его дело. Наша компания его бесит. Он считает себя лучше всех нас, вместе взятых. И очень уж ему не хочется «ударить в грязь лицом», как говорят люди. То есть, показать себя слабым и сломленным.

А мне лично нечего терять.

Давно.

Как и любому из моих пилотов.

– Хочешь подраться? – спрашиваю. – Давай!

– На интерес, – бросает он холодно.

Глаза с прищуром – ледяная сталь. Улыбочка мерзкая. Можно даже не гадать, что он задумал, всё ж на поверхности.

– Ну, а как же иначе-то, – киваю. – Твой интерес?

– Секс!

Ожидаемо. У людей либидо – выше среднего по больнице, постоянный контакт со смертью желание только подстёгивает. Но если этот Ветров думает, что ему обломится сладенькое, он ошибается. Урод. Будет ему секс. Вдосталь!

– Сорок дней дежурств в клининге.

Как я уже говорила, снабжают нас по остаточному принципу. То есть, системы жизнеобеспечения и канализации тоже не самые новые и лучшие. Уход за ними у нас по графику, но выхватить вне очереди вполне себе можно. Ветрову сейчас, можно сказать, сами боги глубокого космоса велели. Надо обновить коллекцию зубных щёток, кстати. Без ультразвука!

После первого же клинча Ветров – на одном колене, и парочка зубов на железном полу. Ничего, медицина у нас  имеется, вживят ему новые. Это ещё он дёшево отделался: била я безжалостно, почти как врага. Да он и был врагом сейчас. Его поведение в бою могло погубить всех нас как нечего делать. У нас машины со слиянием, здесь авторитет капитана надо устанавливать раз и навсегда.

Что? Словами? Словами – это слишком долго, враг такого роскошного подарка нам не даст. Но могу и словами. Комбинированный, так сказать, заход.

– Ты – человек, – объясняю спокойно. – Я – алаурамху. Сечёшь разницу?

Мы сильнее людей. Живём в условиях повышенной гравитации. Приходится в тренажёрке торчать дольше, чем человеку, чтобы банально мышечную массу сохранить. Хорошо летать со своими, но своих здесь нет и вряд ли будут, а под одну меня настраивать гравитацию никто не станет. Приспосабливается одиночка, а не коллектив. Ничего. Норм, я привыкла.

Ветров злобно сжимает кулак. Алое пламя пляшет по пальцам, багровый огонь паранормы. И пусть его индекс Гаманина не дотягивает одного балла до самого слабого показателя элиты спецназа, поджариться можно и на слабом  паранормальном пекле вполне реально.

– Скиапфарабу, – предупреждаю, усмехаясь. – Моя родина. Не слыхал?

Спустя несколько минут я удобно устраиваю колено на шее новенького и продолжаю ликбез:

– У нас на Скиапфарабу федералов не любят. Шесть мятежей, и это только за последние десять лет. Паранорма пирокинеза биоинженерам моей родины недоступна, но модификация кожи в сторону повышенной огнеупорности – наш эксклюзив. Она до сих пор не адаптирована под людей, понятия не имею почему, я не биолог. Ещё вопросы есть? Громче, не слышу!

– Убей, – злобно хрипит он. – Ну?!

Понимаю, можно сказать, сочувствую. Лежит мордой в пол, а эти проклятые бабы-преступницы с бронзово-зелёными от загара тысячи звёзд рожами на него смотрят и тихо, – громко при капитане не осмеливаются, – над поверженным ржут. И пищеблок после наших гентбарцев надраивать тоже неохота. Чем гентбарцы питаются, каждый знает: тухлятиной и прочей дрянью, смердящей так, что глаза вылезают на затылок и свободно катятся потом до самой задницы. От нашей пищи их тошнит (как нас от гентбарской кухни, тут взаимно), а в гентбарском-матерном немало эпитетов, содержащих в основе ёмкое определение «свежий».

Ты хотел секса, мальчик? Ты его получил! Не такой, правда, как думал. Но что поделаешь. Жизнь – боль.

Встаю. Он тут же вскакивает, взбешён до предела. Ещё один выпад. Кулак, пылающий алым огнём, – летит в лицо. Ухожу влево, перехватываю под локоть и мордой, мордой его бесстыжей, в пол, опять. Я ему спину сломать о колено могу, в таком положении – запросто. Я сильнее, спасибо родному шарику с его повышенной гравитацией, а Ветров – без брони, уравнивающей шансы.

– Ты – проиграл, – шиплю ему в ухо. – Смирись.

Он в ответ взрывается огнём. Паранормальный щит, и любого другого обожгло бы и выломало так, что сразу на гражданку комиссовали бы. Но я – не любая другая. И с паранормалами посильнее этого Ветрова дела уже имела.

На этот раз новенький поднимается очень не скоро. Сначала на четвереньки. Потом на колено. Мотает головой, под носом пузырится алая юшка. Я приглашающе потираю кулак. Хочешь ещё? Будет тебе ещё! Всё, что пожелаешь.

Девчонки не выдерживают, орут:

 – Ша-о-ра! Ша-о-ра! Давай! Так его!

Шаора – это я. Имя, данное родителями. В основе его – тот же корень, что и с «ас-шаорай», перелётной птицей, перевозчиком душ мёртвых в Обитель Морского Леса. Какая мощная символичность, не правда ли? Впору посмеяться. Вот только вряд ли Ветров знаком с мифологией моего народа. Не оценит!

– Заканчивай, – говорю противнику. – Не хочу калечить тебя!

– Пошла ты… – цедит сквозь зубы, и снова бросается.

С закономерным результатом: мордой в пол. И пятиминутной бессознанкой. Надеюсь, без сотрясения, а то на вылете мозги новенькому ещё понадобятся. Хотя какой вылет, ему же сортиры чистить в ближайшие дни, а там мозги ни к чему.

Секса ему захотелось.

Со мной.

Сейчас. Уже. Разбежалась!

Ветров поднимается. Сам. Силён, думала уже медиков звать. Смотрит злобно, жду, что сделает. Если кинется – проиграет снова, и он это наконец-то понимает. Очень хорошо, что понимает, а то заход на очередной круг ничего хорошего не принесёт. Мало радости вылетать на боевое, опасаясь ракеты в корму от уязвлённого! Кто там будет разбираться, особенно с нами. Невосполнимые потери, цинк, печь, чёрная строка с датой в базе данных нейросети несущего корабля. Был пилот в штрафной эскадрилье, и нет его.

Война.

– У нас, – говорю, закрепляя пройденное, – не принято любопытничать, кто и за что сюда угодил. Что там у кого когда было, никого не касается. Ты здесь, и этого достаточно. Вольно. Приступить к исполнению обязанностей.

– Есть, – с ненавистью отозвался он.

– Разошлись, – повысила я голос. – Представление окончено.

Ангар опустел в считанные секунды.

***

– Разрешите обратиться, госпожа капитан?

Ощущение – штурмовая башня заговорила. Надо же понимать, как выглядит человек, пусть даже и женщина, после службы в космодесанте. Кулаки, бритый череп, угрюмый взгляд. Мы здесь все не со сказочного бала, но десантура и летуны – абсолютно разные весовые категории. Между прочим, на удивление хорошо летает. Я-то думала, буду возиться, но нет.

– Вольно, Ламберт. Слушаю.

– У нас два тренажёра, которые никак не отвечают реальности. Они устарели. Им нужно сменить прошивку на другую, чтобы получить больше локаций, больше схем взаимодействия.

– И что предлагаешь? – спрашиваю я. – Инженера по софту ждать будем до угасания Вселенной.

Усмехается. Прямо огонь сегодня: голос плюс эмоции, ново.

– Вещи свои смотрела недавно, и нашла флэш-бокс «Покори Вселенную», локация «Защити орбитальную станцию». В юности… играла. Старьё, но и наши тренажёры тоже не последний писк сезона. Совместимость есть, проверяла.

Я подумала. Потом ещё немного подумала. Учись, играя, – этот принцип придуман не вчера. «Покори Вселенную» – мощная игровая платформа, популярная даже и за пределами Земной Федерации. Суть её в том, что ты выбираешь абсолютно любую локацию, и поднимаешься в ней с нулевого уровня до верхнего предела. Хочешь – фермерствуешь и строишь, есть режим «творчество». Хочешь – дерёшься. Фокус в том, что обучающие программы там максимально приближены к реальным, и фанат «Покори Вселенную» в части полетаек с пострельбушками осваивает потом боевой истребитель как нечего делать: база в него уже вколочена давно, турнирами, тренировками и игровой нейросетью, выступающей в качестве врага.

Основная фишка «Покори Вселенную» – отсутствие возможности сохраниться и начать заново с того же самого места, на котором тебя убили. Текущие-то моменты система в твоём профиле хранит. Можно выходить из игры и возвращаться обратно, торчать в виртуале сутками вовсе необязательно. Но как только игрока убили или он сам погиб по какой-то причине – всё, профиль уничтожается, начинай сначала.

Жизненно. Ведь у нас тут как? Ракета в движках, и ты уже не здесь, без права перезагрузки.

Действующим военным играть не запрещено, кстати говоря. В гражданских соревнованиях участвовать – да, нельзя. Но чётко прописанного запрета на собственно игру в уставе нет. Другое дело, что нам тут, на передовой, не до игрушек совсем. Всеми этими  «пиф-паф-ой-ёй-ёй   – умирает вражик мой» мы  по самое горло уже сыты.

– Пошли к Дивномирову, – принимаю решение. – Объяснишь идею.

Кривится, но молчит. Дивномиров – единственный наш мостик к внешнему миру. Психолог-психотерапевт с первым рангом. Без него… В общем, затевать такие вещи без него я не стану, и другим не посоветую.

Дивномиров нас выслушал. Завис на целую минуту, даже глаза прикрыл. Знаю я эту фишку перворанговых телепатов: в местной инфолокали поднялся дикий гвалт, все против всех, и продави своё мнение, попробуй. На каждую мысль сотни возражений.

– А что мы теряем, – говорю. – Техобслуживание через год по графику, и не факт, что программу обновят. Тренироваться надо! Враг, конечно, охрененнный коуч, вот только ошибки разбирать не даёт. И уязвимостями пилотажных схем не делится.

– Хорошо, – кивает Дивномиров. – Делайте. Я даже передам локации с участием Лау404, это известный решительно всем тактик пространственного боя. Хочешь ещё что-то сказать, Ламберт?

Она молчит, смотрит сквозь собеседника. Раздражающая манера, если честно. Так и тянет въехать кулаком в зубы. Если бы ещё знать, что это поможет…

– Ничего, – отвечает наконец. – Разрешите удалиться?

– Иди, – и, уже в спину, добавляет: – Доживи до амнистии, слышишь? Недолго осталось.

Спина даже не дрогнула. Наверняка и глаза уже остекленели. Так что все слова Дивномирова ушли в молоко.

– Что с ней делать, – говорю. – Тут полноценная психотерапия нужна…

– Время нужно. Которого нет.

Дивномиров трёт ладонями виски, сразу видно, насколько он задолбался и устал. И седины на висках стало больше. Телепат не пирокинетик, для него седина не имеет критического значения, но всё равно хорошего мало. Проклятье. Уйдёт в отставку, что с нами станется?

– Не уйду, – усмехается на мои мысли. – Как же я вас брошу…

Я на его месте, наверное, то же самое бы ответила.

– Шаора, ну, ты-то хоть не геройствуй сверх меры… А то запись твоего последнего вылета я видел. Чёрт знает что такое: ты рискуешь.

– Нормально, – говорю. – Я с девяти лет в ложементе истребителя. Меня так просто не поджаришь.

– Звёздную болезнь поймала?

Я честно выдерживаю его взгляд. Не в звёздной болезни дело, нет её, по сути, я реально оцениваю себя… просто у нас хронический недокомплект. Вот и приходится изворачиваться. Когда на каждую твою птичку по две-три вражеских, поневоле сделаешься героем!

– Кофе будешь? – решает он сменить тему и, хитро прищурившись, добавляет: – С коньяком.

У Дивномирова изумительный кофе – настоящий старотерранский, из «горячих» сортов. И коньяк оттуда же… буйство вкуса.

Мы с Дивномировым знаем друг друга много лет, наши отношения в целом можно назвать дружбой. С осторожностью, потому что он выше меня по званию, и его слово решает многое, если не всё. Но зла от него я никогда не видела. Ни для себя, ни для моих девчонок.

– Не могу, – развожу ладонями, – восьмичасовая готовность… Как-нибудь в другой раз.

Коньяк действует на нас так же, как и на людей. Пьянеем! А нализавшийся пилот на боевом вылете хуже врага. Так что в другой раз…

Возвращаюсь в ангар, посмотреть, как идёт наладка тренажёров. Как раз вовремя к началу кровавой расправы: Нанис, подруга Ламберт, держит новенького за глотку с таким свирепым выражением на прекрасном гентбарском личике, будто сожрать готова сию же минуту, что для гентбарца, прямо скажем, подвиг.

Они не едят свежее, я уже говорила. Вообще, особенности пищеварительной системы. У них в языке есть чудесная идиома «свежий потрох», по силе экспрессии сравнимая с человеческим «е**ая падаль».

– Ат-ставить! – ору во весь голос, сообразив, что звук долетит быстрее, чем я подбегу.

Нанис послушно разжимает клешни, новенький сгибается напополам, пытаясь заново научиться дышать.

Гентбарцев у нас немного, в основном, свитимь, но Нанис – чабис, и она слишком умна для чабис. Потому и не ужилась в родном пространстве. Чабис в Гентбарисе – это, прежде всего, рядовой состав, солдаты. Грубая сила. Мозги им не положены по определению, и большинство из них умудряется спокойно в свою голову есть, не утруждая себя глубокими мыслями. Желающие странного уходят в другие пространства, как ушла когда-то в своё время Нанис Феолис.

Как она к нам угодила, история отдельная. Достойная классической драмы о жёнах бунтовщиков, по доброй воле принимавших на себя судьбу своих мужчин.

– Что не поделили? – спрашиваю, подходя ближе.

– Слышь, капитан, – злобно говорит гентбарка, – можно я ему язык выдерну? И в жопу вставлю! Там для этого поганого помела самое место.

Ветров выпрямился, сложил руки на груди. Монумент оскорблённой гордости. Но молчит, уже хорошо. Нет ничего позорнее, когда мужчина кричит на повышенных тонах, как избалованная гражданская аристократочка, внезапно наступившая на крабью отрыжку.

У ног новенького копошатся черепашки-уборщики. Понятно, пытался настроить их на уборку ангара, и не особо преуспел, а спросить у старшего инженера по хозяйству гордость не позволила.

– Нет, Нанис. Ничего и никому ты выдёргивать не будешь. Вам корму друг другу прикрывать в бою!

– Летать и без языка можно, – бурчит она упрямо. – Связь ментальная же!

– Восьмичасовая готовность, – повышаю голос. – Забыла?

Нанис злобно плюёт себе под ноги, суёт кулачищи в карманы и уходит, в кабину, к своей подруге.

– Зачем ты их цепляешь? – спрашиваю у Ветрова.

Пожимает плечами и молчит.

– Хочешь сдохнуть? – догадываюсь я.

Нанис, если её взбесить, может убить. Легко. А взбесить Нанис можно, только если оскорбить, как следует, её подругу. Что Ветров и сделал не так давно, как я понимаю.

В правильном гентбарском доме все отношения строятся на любви. Да, к размножению способны лишь крылатые особи и все радости секса достаются только им. Любовь бескрылых исключает физическую близость, у них просто нет соответствующих органов. Но преданность, верность и восхищение никто не отменял. Счастливый это билет или не очень, я не знаю. Но глубокая привязанность гентбарской чабис к человеку вызывает нечто вроде зависти даже.

Рядом с тобой смертоносное существо, рождённое для боя, готовое голову оторвать любому, кто на тебя не так глянет, и при этом от тебя требуется самая малость. Всего лишь не разочаровать влюблённого. Даже в сексе не нужно приспосабливаться, потому что секса нет. Не так уж и сложно, если подумать.

 – Ветров, – говорю. – Хочешь сдохнуть – дождись, когда на боевой вылет возьму. Там хоть польза от твоей смерти будет, особенно если парочку вражьих летунов с собой прихватишь.

 Услышал он меня или нет, не знаю. Плохо. Потому что ведь реально в бою под плазму полезет и сдохнет. Не вольётся он в команду. Первый же вылет станет для него последним.

Спрашивается, какое мне дело, все мы здесь взрослые носители разума, каждый выбирает по себе. Но почему-то очень не хочется увидеть на месте машины Ветрова красочный взрыв.

Поэтому провожаю его в оружейную и стою над душой до тех пор, пока не отчекапит свою броню полным циклом. Бесится, по глазам, по дёрганным движениям рук вижу, но молчит. Мне нравится его молчание, а то ведь хуже нет, когда на тебя огрызаются, и приходится напоминать о субординации доброй зуботычиной. Не люблю насилие! Ещё больше не люблю, когда вместо нормальной речи приходится переходить на матюги, в которых приличными можно назвать лишь предлоги, и то не все. А приходится, когда тебя упорно не понимают из принципа.

– На кой хрен пилоту броня, – бормочет Ветров, себе под нос, но так, чтобы я услышала.

Дожидаюсь, когда дверца его шкафчика озарится зелёным светом статуса «готов». Бросаю через плечо:

– Скоро узнаешь. А до того чтоб всегда зелёный горел!

И ухожу, стараясь под его злобным взглядом держать спину ровно. Споткнуться ещё не хватало для полного счастья…

Не знаю, не могу сформулировать, что меня так теребит и не даёт покоя. Любую из своих девчонок я не хочу наблюдать в виде кварковой пыли или выброшенного в вакуум тела, испытавшего на себе все прелести взрывной декомпрессии. Мы – слётанная команда, прошли немало боёв, а Ветров – новичок, причём, как бы так сказать, не очень-то приятный тип. Так и тянет зарядить в его перекошенную рожу с ноги…

Но я почему-то не хочу, чтобы Ветрова раздолбало к такой-то матери ракетой врага!

Вот не хочу и всё.

Шаора

Ситуация у нас такая: мы – на внешней орбите «Алмазного щита», сети боевых станций, защищающих планетарную локаль от врага. Враг, естественно, снаружи, но ужас в том, что все соседние локали захвачены и подавлены, на помощь нам в ближайшее время никто не придёт, отбиваться – строго своими силами. Ну да, с нами – адмирал Гартман, гений пространственного боя. А у них – таргерем Немелхари Шоккваллем. Умная и опасная зараза, его совершенно невозможно просчитать, каждый раз приходится импровизировать, и, по-моему, наш штаб с реакцией на его выкрутасы запаздывает почти всегда. Не могу давать оценки высшему командованию, поскольку не владею полным объёмом информации, но у меня такое впечатление, будто для Шоккваллема и его команды всё это какая-то игра, что ли. Вроде той же «Покори Вселенную». Они попросту  забавляются с нами, сволочи! Мы тут всерьёз, а им смешно.

Потому что при значительном преимуществе в позиционировании и силе они продолжают с нами возиться.

Любопытно, как они к невосполнимым потерям относятся. Ведь за строчкой в базе типа «погиб при исполнении боевой задачи» – чья-то жизнь. Чей-то сын или дочь, брат, сестра, любимые. Нет, мне их не жаль. Взял оружие в руки, загрузился в истребитель с ракетами, – получи. Смешно ему там или не смешно, меня не волнует. Просто вот понять бы, что ими движет. Мы – хотим выжить и защитить своих. А они?

Внешний периметр «Алмазного щита» проходит по самой периферии планетарной локали. Местное солнце – жёлтый карлик, выглядит отсюда крупной звездой. Наш сектор – NS-10 – NSWW115. Не лучший вариант, как раз на плоскость кометного пояса приходится. Вести бой среди каменюк, то и дело норовящих воткнуться тебе то в лоб, то в крыло, задача не из простых. Молчу про навигацию, это с нашими системами обнаружения вообще боль.

И всё-таки мы держим летунов врага на расстоянии. То ли приказа у них не было к нам  по-настоящему соваться. То ли что-то ещё. Маленькая группа, восемь штук, они любят летать четвёрками, четыре – счастливое число. Мы влетаем к ним в параллель и ходим следом. Куда они, туда и мы. Соблюдая дистанцию.

Нас больше. Их меньше, но оснащённость у них лучше. У кого нервы сдадут раньше?

Я не телепат, но прямо кожей чувствую, как нас там ненавидят. Вся восьмёрка, у них тоже птички одноместные. Неужели штрафбат, как и мы? Куда-то же они девают своих нарушителей и преступников, почему бы не в бой против нас…

Один из вражеских истребителей внезапно покинул строй и, отчаянно маневрируя, помчался прямо на нас, болезненно напомнив мне Ветрова. Тот тоже мог бы вот так сорваться… поломать всю схему. И тогда метались бы под ракетами сейчас не враги, а мы.

Очень скоро выяснилось, что конкретно они таким малым числом здесь потеряли. На одной из птичек раскрылись жерла вихревого коллапсара.

Коллапсара, мать вашу!

Мощности машинки не хватило бы, чтобы убить звезду – не тот размер, но парочку-другую периферийных станций она бы схлопнула в лучшем виде. Поймать такую мелочь в прицел стационарного орудия крайне сложно, а гоняться за нею… Мы и погнались. Некому больше.

Что можно противопоставить коллапсару? При том, что убивать нельзя, надо в плен, обязательно надо, этот агрегат ещё нам самим послужит, если подойти к нему умеючи. Умельцы у нас есть. А вот врагу мы не нужны живыми ни в каком виде. Но только парень… или девчонка, кто там сейчас в ложементе этого корабля… не учёл наличия в нашем отряде Ламберт.

У неё паранорма неограниченного психокинеза. И я уже успела убедиться, какая это страшенная мощь. Неудивительно, что не расстреляли сразу после трибунала.

Наверное, понимали, что попросту не смогут этого сделать. Паранорма защищает своего носителя даже против его воли. Полная и абсолютная неуязвимость для воздействия извне…

Жерло коллапсара схлопнулось, выстрела не произошло. И начались танцы со смертью: дожать эту восьмёрку стало просто необходимо. Слишком далеко они от своих оторвались, очень удачный момент, когда ещё такой выпадет! На восемь рыл и один компакт-коллапсар у врага станет меньше.

***

Слияние…

Мы не телепаты, полного спектра возможностей, которые даёт телепатическая паранорма, у нас нет и в помине. Но что есть, то есть: ментальная связь и лучшая нейросеть-коллективка от «Юпитер-Лион», эм-сборка.

Шесть двоек – двенадцать машин, моя тринадцатая. Двенадцать сознаний сливается в единое поле разума. И я на острие атаки, как капитан.

Недокомплект, вечная нехватка личного состава… нас должно быть двадцать пять в одном звене, не меньше… Ничего, врагу хватит и тринадцати. Шансы может уравнять только коллапсар, пожалуй. А больше ничто. Но коллапсар держит паранорма Ламберт, я чувствую и осознаю чёрную волну её мощи как свою собственную.

Нет уж, драгоценные мои. Сегодня не ваш день!

В космическом бою всё решают скорость и маневренность. Не успел увернуться, – получи. Не успел среагировать вовремя – получи. Не просчитал противника – получи вдвойне и втройне!

Я-мы – видим, чувствуем, предугадываем. Тринадцатью частями единого целого.

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел.

Четыре взрыва, четыре оборванные жизни, – мы не промахиваемся. Не так учили! Восемь минус четыре равно три и один. Один – важен, тройной остаток – нет.

Боевая трансформация-пять.

Попадание.

Попадание.

По касательной.

Восемь единичных сознаний против тринадцати частей единого целого – без вариантов.

На периферии сознания – учебные тренировки, физподготовка, тренажёрная, общие упражнения. Кто мы? Крылья Смерти. Что мы несём? Смерть! Что ждёт врага? Смерть‼!

Смерть в космосе – всего лишь гаснущая точка на сенсорах нейросети. Не страшно.

Попадание!

Путь обратно свободен, риск поймать в корму ракету минимален. Враги, спешащие на выручку своим, ещё слишком далеко. Никакого геройства: важно доставить пойманную в плен птичку. Вихревой компакт-коллапсар на одиночном истребителе! Земная Федерация ещё не умеет производить такие…

Первая на вылет, последняя на заход.

Рассогласование…

***

Проблема наших птичек в том, что слияние перед возвратом на базу сбрасывается. В новых машинах проблема устранена, но новые нам пришлют ещё очень не скоро. И одновременный заход в ангар всем вместе невозможен, очередь выстраивается в любом случае.

Поэтому порядок при конвоировании пленного таков: четверо – двумя двойками – вперёд, затем один с пойманным, следом остальные. Очень уязвимый момент, и если вражеский пилот не дурак, он воспользуется непременно.

Не выжить, так хотя бы нагадить от души!

И точно.

Я ещё снаружи, моя очередь на заход последняя. Разверстый зев шлюза, отделённый от вакуума прозрачной плёнкой силового поля, показывает весь ангар, как на ладони. Пленный не может долбануть ракетой, но ангару хватит и обычных пушек, если умеючи. И нам этот гад нужен живым. А мы ему – нет. При таком раскладе хорошего мало. Считанные минуты – и вся палуба наестся вакуума по самое горлышко.

Но я снова забыла о Ламберт.

Не знаю, откуда она такая вообще взялась. Но её паранорма в моменте превосходит всё, до сих пор мною виденное. Это не генетическая модификация, это одни чёрные дыры знают что! В карточке значится «натуральнорождённая», то есть, спонтанный дар, большая редкость. Отточенный в лучшей учебке космодесанта Альфа-Геспина и помноженный на добрый десяток лет боевого опыта.

Она выпрыгивает из машины до того, как птичка паркуется на своём месте. Я потом проверила – не буквой зю, осевая чётко по центру симметрии! Под шквалом огня – прыжок, прыжок, ещё один прыжок, прямое попадание лазерной пушки – в топку, паранормальный щит сжирает добавочный импульс, переваривает и отражает обратно с усилением. Ещё прыжок – истребитель врага вскрывается как консервная банка, а дальше – драка, вражескому пилоту наплевать на жизнь, хочет убить прежде, чем сдохнуть, и я его понимаю.

Всё это, твою мать, пока я выполняю заход!

Когда подбегаю к месту действия, всё уже кончено. У врага – молекулярная броня, недоступная мечта любого нашего бойца, и она кипит под паранормальным воздействием, стекает вниз, на грязный пол ангара, открывая тело с уже пустыми глазами. Ярко-жёлтая коса режет глаз ядовитым цветом. Девчонка!

Чему удивляться, лучшими пилотами и у них и у нас всегда считались именно женщины.

– Я снял дамп памяти, – тихо говорит над моим ухом Дивномиров, я и не заметила, как подошёл. – Хоть так, чем никак…

– Портал в ад, – хрипло бросает Ламберт, упираясь в пол кулаком и коленом. – Заткните.

– Бл*! – выдыхает Дивномиров, разворачиваясь к трофейной машине.

И только тут я замечаю, что жерла коллапсара раскрыты, и смертоносные вихри не умножают нас на ноль только благодаря паранорме Ламберт. Но пик паранормальной активности миновал, сейчас моего лучшего бойца раздавит откатом: потеряет сознание, и несколько дней будет приходить в себя, восстанавливая истраченные на драку силы.

Перехватить ментальный контроль над трофейной машиной, чей пилот только что благополучно помер, задача не из лёгких. У Дивномирова первый телепатический ранг, но надо же вытащить из дампа все, необходимые для подчинения вражеского борт-партнёра паттерны, а это в любом случае несколько минут, пять, может быть, четыре, если повезёт, три. Нам же сейчас хватит и секунды! Коллапсирующие вихри уже сформированы!

Ветров. Откуда он здесь взялся, должен же был сортиры зубной щёткой чистить! Наплевал на приказ? Похоже на него. Хочет сдохнуть, очевидно же. Куда, куда лезет, его паранорма слабее ламбертовской, не удержит ведь!

Огненный щит, ничего лучше не придумаешь, если ты паранормал с низким индексом Гаманина. Ни на «серый тлен» ни на «отражение» тебя попросту не хватит. «Отражение», кстати, применила Ламберт, и как сработало! Вот только Ветров не Ламберт.

Именно так и выглядит смерть, когда подходит слишком близко. Время растягивается до бесконечности, и ты ничего не можешь сделать, кроме как смотреть в центр карманного белого циклона. Почему-то визуально вышедший из жерла коллапсара вихрь кажется именно белым, как снег, как метельный смерчик, как туго свёрнутая спиралька детской хлопушки, на вид совсем не опасный, и от того забавный, не говоря уже о том, что размером он не больше ладони. Но забавности в нём мало: если развернётся, конец не только нам, но всему кораблю и ещё окружающему пространству на все шесть сторон света, радиусом в две световые минуты. Чудесная перспектива, не так ли? Ещё бы!

Сила против силы, паранорма против технического гения врага, мгновение истины, когда шар застывает на острие клинка и не известно, куда его дёрнет: влево, к смерти, или направо, к жизни… И что-то лопается с едва слышны хрустальным звоном. Как будто огромный стеклянный шар швырнули в металлическую стену, и он взрывается осколками, осколки звенящей сверкающей волной сыплются вниз, на пол…

Вихрь распадается, гаснет, утрачивая смертоносную силу. Время рывком возвращается в обычный режим. Я вижу, как оседает на руках своей подруги-гентбарки Ламберт, как тает паранормальное пламя на кулаках Ветрова, как осторожно утирает платочком лоб Дивномиров. Успели!

Будем жить.

– Там защита есть от самоподрыва, – поясняет Дивномиров в пространство. – Ну… вот… успел…

– Минуту, – неверяще выговаривает Ветров, разжимая пальцы. – Целую минуту я держал его ОДИН!

– Подумайте насчет повышения квалификации, юноша, – серьёзно советует ему Дивномиров. – Ваш реальный индекс Гаманина явно не соответствует занесённому в личный профиль.

– Какая разница, – бурчит тот в ответ. – Теперь-то…

– Вы же здесь не навсегда, – рассудительно замечает телепат. – Два-три года, насколько я помню.

– Ага, – кивает тот. – Как будто за эти два-три года можно остаться в живых…

– Остаться в живых на войне вообще непредсказуемая и странная штука. На гражданке шансов не больше… И то, если по звезде не долбанут походя коллапсаром вроде этого, только мощнее в несколько раз…

Пока они между собой треплются, я подхожу к телу, уже зная, что нового ничего не увижу.

Да, девчонка. Жёлтые волосы. Зелёная черта в та-горме. Это такой голографический знак на щеке, вроде нашего персонкода, только доступ к своему профилю мы получаем из терминалов или ключа-жетона на шее, а у них – наносится татуировкой на кожу. Если вдуматься, удобно. Попадёшь в задницу, терминал с жетоном потеряешь, и что делать. У телепатов есть ментальный код, а у всех остальных – проблемы с восстановлением профиля.

Впрочем, если нанесёшь наш  код доступа себе на морду, в лучшем случае, тебя не поймут, в худшем – потеряешь всё, что копила годами. Репутацию, социальный капитал и накопления. Если что-то плохо лежит, то это означает только одно: оно плохо лежит. Было ваше, станет наше.

 У врага всё иначе. В их социальной системе Демон Пустоты рог сломит, долго объяснять, да и не ксенопсихолог я, всего не знаю. Та-горм - не доступ к активам, а твой социальный статус, не больше и не меньше. Встречают по нему. А зелёная черта означает низкое рождение. То есть, мёртвая с детства, в собственной малой семье – изгой и позор родовой ветви.

Просто по факту своего рождения, понимаете? Не за проступки, не за какие-то изъяны, склочный характер, преступления, не знаю, за что ещё. Только за то, что родилась вот такой неправильной, с генами другого клана, доставшимися от дальних предков именно ей. Жёлтые волосы в семье, где все темноволосые, определённо преступление. И никто из своих не отомстит, потому что никто не знает о твоём существовании. Такие дела.

Очень остро захотелось подраться, может быть, даже убить. Ору на Ветрова, чтоб близко к телу не подходил. А то ещё пнёт, с него станется.

– Она сражалась достойно, – говорю, чуть успокоившись. – Прояви уважение.

Молчит, смотрит злобно. Кинется? Давай, мальчик, подсласти мне день!

Не кинулся.

Ну, и чёрные дыры с ним.

***

Потом была вся эта суета с отчётами, объяснениями, ментальный скан от Дивномирова – стандартная процедура, пора бы привыкнуть, но ненавижу до хруста на зубах! Никогда не вставлю себе телепатический имплант, говно, а не паранорма.

Когда всё закончилось, беру бутыль синенькой и надираюсь в одно рыло до соплей. Да, скверная слабость для капитана боевой эскадрильи. Знаю. Но там, на дне бутылки, боль ненадолго утихает, и можно её тихонько погладить.

Что мне эта вражеская девчонка, по сути? Кто она такая, чтобы я из-за неё задыхалась? Ей же, мать вашу, лет семнадцать, если не меньше. Обучили, набили башку лозунгами насчёт умереть красиво и тем самым снять позор с семьи, вот мы её и убили. Красиво, тут не отнимешь. Красивый бой, она как пилот была очень хороша. Если бы не наши паранормалы, Ламберт с Ветровым, фейерверк на похоронах вышел бы богатый.

Но кто она мне такая? Кто? Сестра, дочь, внучка? Сейчас, ага. Влезла в истребитель с коллапсаром, не смогла от меня уйти – получи, сама виновата.

И что им всем от нас надо, почему им космоса мало, ну чего они в наше пространство лезут и лезут, сволочи! Сидели бы у себя. Посылали бы экспедиции всякие исследовательские, мало, что ли, загадок и тайн у Вселенной. Но нет, они к нам. С ракетами и коллапсарами. Уроды. Старотерранские собаки женского пола… забыла слово, оно такое короткое и ёмкое… а я забыла. Надо будет найти в информе по тегу «обсценная речь Старой Терры и при случае пользоваться.

Разбираю косу, руки дрожат. Тяжёлые тёмно-сиреневые пряди текут сквозь пальцы. Как много в них лиловых нитей седины! Старею… скоро стану как Дивномиров, спокойной-спокойной, может быть, и пить даже прекращу, как знать.

Бутылка, она ведь от нервов. Ни от чего больше.

Хотя Дивномиров тоже градусы уважает. Его коньяк – лучший на корабле.

Коньяк, точно. Пойду к Дивномирову, вот. Не прогонит же! Единственный, кто меня тут понимает… вот только перворанговый он… твою же мать... опять не всё слава Федерации. Телепаты, да ещё на первом ранге, да психологи, те ещё засранцы. Он такой весь из себя понимающий специалист, пьёт вместе с тобой, тебе поддакивает, когда надо, когда не надо поддакивать, – молчит. А ты душу ему выворачиваешь… сама, добровольно… душу свою… наизнанку… Ненавижу!

Мысли начинают путаться, уже хорошо. Заглядываю в бутылку: нет, до дна ещё далеко. Отлично. Пью дальше.

В один из моментов просветления обнаруживаю себя на обзорной площадке. Она только называется обзорной, вместо прозрачной обшивки, как положено в круизных лайнерах, например, здесь установлены экраны. Внешний корпус боевого корабля – не курорт, там стоят системы дальней и средней защиты, генераторы, пушки ближней защиты. Куда туда ещё прямой иллюминатор втыкать? И на что нам через него смотреть? На звёзды? Мы эти звёзды… Катали мы ваши звёзды!

Швыряю бутылку, – опустела, не нужна больше. Ничего экранам не сделается, крепкие они, и защита там стоит. Но вместо фальшивого космоса бутылка попадает в Ветрова и сгорает в огне его паранормы, не долетев до тела считанные миллиметры.

Что он тут делает?!

Это моё… моё место!

Моё одиночество!

Моя боль!

Илья

Весело санузлы зубной щёткой оттирать? Не очень, прямо вам скажу. Она хотела меня унизить, у неё получилось. Мелкая, мерзкая тварька! Скиапфарабу, она сказала. В информе всё есть, воспринял. Осознал в полной мере, кто теперь мною командует. Последняя недобитая гнида из Смитанарухов, потомственных бунтовщиков! После того, как всю  их гнилую семейку умножили на ноль прямо в их родовом гадюшнике, в Федерации сразу дышать свободнее стало.

Они же сепаратные переговоры с врагом вели, сволочи! Чтобы уйти с изрядным куском нашего пространства – на ту сторону. А враг на радостях уже распланировал, как и где будет  свои базы обустраивать.

Ненавижу!

И вот пока чистишь этот… санузел… обязательно в него кто-нибудь заявится посрать. Хорошо хоть, кабинки закрытого типа. Всё-таки не наземная казарма.

Молчат, сволочи, не говорят ничего, но взгляды выразительные. И хихикают за спиной. Стиснуть зубы и терпеть. Драться с отбросами – много чести. А они тут все как на подбор, любую колупни – волосы дыбом от прежних «подвигов»!

Что-то высшие чины не догоняют, я считаю. Почётная смерть в бою – слишком роскошный подарок. Плазму в лоб, и все дела. С доведением до родственников, за что. А то похороны им потом почётные, с флагом Федерации, амнистия посмертная да с орденком за проявленное в бою мужество… тьфу.

Ненавижу.

Но полковника Дивномирова игнорировать не получается. Отставляю все свои уборочные дела, вытягиваюсь по струнке. Спасительное дело, Устав. Когда был зелёным новобранцем, бесился от тупости, в нём заложенной. Но теперь… Теперь мне понятно, как эта тупость превращается в броню, давая стопроцентную неуязвимость.

– Вольно, – бросает мне Дивномиров. – Пойдём.

– Куда?

– Куда велю, – усмехается уголком рта. – Или тебе нравится разговаривать в сортире?

Кажется, именно в сортире разговаривать не по душе как раз самому Дивномирову. Вот как скажу ему сейчас: «да, нравится». Что он ответит?

– Хозяин – барин, – летит мне в лицо поговорка моей родной планеты.

Опёрся спиной о стену, руки на груди скрестил и смотрит с лёгкой ухмылочкой. Ждёт, когда я пожалею о своём упрямстве. Хрен тебе, мозгоклюй поганый. Слышишь мои мысли, да? Мои права личности ограничены, значит, можно в мозгах копаться без зазрения совести, вот и копайся, гад, смотри.

Напрягаюсь, вспоминаю похабные рисунки из тех, что подростки на опорах мостов рисуют. Как тебе такое? Приятно наблюдать?

 – На чём летал? – спрашивает Дивномиров.

Отвечаю. А сам думаю: нашёл, о чём спрашивать, будто в моём личном деле записей нет!

– В спарке не летал никогда? С полным слиянием?

– Нет.

– Плохо.

Пожимаю плечами. Летать с кем-нибудь из этих… этих… с полным слиянием сознаний через интерфейс спаренных борт-партнёров  нескольких истребителей – увольте.

– А придётся, – усмехается Дивномиров, читает, всё-таки, мысли, подлец! – Такой здесь принцип. Один за всех и все за одного. Принцип полного слияния. А так как у тебя нет опыта, то считаю нужным доставить в твои куцые мозги все необходимые паттерны.

– Я не даю согласия на ментальное воздействие!

Кажется, я почти кричу. Но если вы имели когда-либо дела с высшими телепатами, вы понимаете, что за словами господина полковника стоит. Спина сразу покрывается едким ледяным потом. Паранорма пирокинеза – это мощь, не сравнимая ни с чем. Но перед любым телепатом, кроме разве что третьего ранга, ты словно под перекрёстным огнём без брони. Они берут твои мозги, вытряхивают их из черепушки, – образно выражаясь! – сушат, комкают, расправляют и снова вкладывают обратно. И ты такой после всего этого уже не очень-то ты.

Кто-то другой.

Смотришь в зеркало, взгляд не узнаёшь.

Был уже… опыт.

– Согласие не требуется, – невозмутимо отвечает Дивномиров на мои слова. – Сейчас идём в ангар, и ты мне показываешь на тренажёре, насколько ты хреновый пилот. Потом решу, что с тобой делать. Полное слияние предполагает отказ на время боя от собственной воли в пользу воли капитана. Если ты не сможешь летать в таких условиях, лучше тебе не летать вовсе. Останешься толчки драить. Иначе погубишь всех.

Говорят, телепатический раппорт работает в обе стороны. Вот только перворанговые умеют хорошо контролировать себя, поэтому воспринять что-либо от них, особенно личное, ведомому сознанию невозможно. Но мне кажется, будто я уловил за кончик какую-то его мысль, причём даже не мысль, а, скорее, чувство. Самый хвостик. И тут же ударило в затылок пониманием: что сейчас делать и как.

– Вот оно что, – выдавливаю из себя самую гадкую усмешку, на какую способен. – Нежные печеньки! И какова она в постели?

– Идиот.

В голосе Дивномирова сквозит усталое презрение. Ему даже бить меня не хочется, и это почему-то задевает. Я бы на месте полковника обязательно сунул зуботычину. Просто чтобы обозначить конкретнее, кто тут из нас двоих сортирный дневальный. Но ни грамма превосходства, лишь удушающее громадное презрение пополам со снисходительной жалостью к скудоумному. Бесит! Убил бы! На кулаках пригорает, смотрю, и точно, пламя пляшет. Убираю огонь, стараюсь на мерзкую усмешечку не реагировать. Приём такой есть, когда не в глаза, а в переносицу взгляд упираешь. И голову не опускаешь и в то же время оппонента не видишь.

И никто ничего тебе сказать не может, потому что в Уставе не прописано чётко, в какую конкретно область начальственного рыла ты в таких ситуациях смотреть обязан.

Дивномиров внезапно поднял ладонь, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему одному. Кивнул мне – даже голос у него изменился:

 – В ангар. Ведут пленного.

Пленный – это хорошо, думаю. Есть на ком злость сорвать, особенно, если взбесится. А у врага бешеных не меньше, чем у нас. Они же нас не просто так ненавидят, у них целая идейная база под это подведена. Тошнит их, видите ли, от того, что мы вообще, в принципе, существуем в Галактике. Довелось как-то плотно пообщаться кое с кем из них, послушать, что они о нас думают. Ничего нового, в общем-то, большинство наших думает о них так же, особенно те, кто потерял на войне друзей или близких, но с той только разницей, что враг первым начал, а мы защищаемся. Мы к ним не лезли. Нас их проблемы вообще не колебали, хватало своих! Гады. Ненавижу.

… Пойманная машина хороша! Как вся их техника. Зеркальная обшивка, броня, и лишь паранормальное зрение позволяет мне в полной мере оценить чудовищную мощь, заключённую в небольшой «птичке»: компакт-коллапсар!

Однажды я видел, как ударили по звезде из стационарного коллапсара, с большого корабля. Сам болтался снаружи, естественно, кто меня в командный пункт пустил бы. Навсегда в памяти – кипящее пространство на пути луча до его входа в жерло гиперпрокола к центру звезды. Такая жуть, до сих пор снится. И вот нечто, способное на то же самое, только в меньшем масштабе, паркуется прямо под моим носом. Разнесёт же всё к такой-то матери, если не перехватить!

Эпическая драка с вражеским пилотом впечатляет. Они сильные, сволочи. У них броня не чета нашей, лучше, намного лучше. Но я успеваю подбежать лишь после того, как всё уже закончено.

Всё затем, чтобы напороться на смерть открытой грудью. Пафосное сравнение, знаю, но другого не будет. У нас, паранормалов, больше чувств, чем у натуральнорождённых или телепатов. Вышедший из жерла коллапсара смертоносный вихрь ощущается внешним щитом как ушат кипятка на голую кожу. Больно, твою же мать! Больно так, как никогда ещё в жизни. Переломы и шесть часов без обезбола полгода назад после неудачного захода на разбитую палубу – забудьте. Детский лепет.

Если я сейчас упущу эту дрянь, она развернётся в полноценную коллапсирующую спираль. Кораблю – хана, окружающему пространству на две-три световых минуты сферой – хана, и в брешь на внешнем рубеже «Алмазного щита», прикрывающего планетарную локаль, ворвётся враг. Надо думать, кружит на периферии и давно уже ждёт такой возможности!

Пытка длится, кажется, вечность, субъективно так уж точно, потом я вижу, как эта Ламберт окончательно теряет сознание, но ещё держу, держу сам… ещё немного… ещё… и ещё… твою же мать, бьётся в мозгу единственная мысль, твою же гребаную мать! Потом вихрь распадается с грустным «квак». Боль уходит, оставляя вместо себя лишь память о боли. Тоже ничего приятного, но хотя бы можно терпеть без риска сойти с ума окончательно.

Минуту! Целую минуту я держал эту дрянь один!

Кажется, я произношу эту фразу вслух.

– Задумайтесь о квалификационном тесте, юноша, – кивает мне Дивномиров, промокая платочком лоб. – Ваш официальный индекс Гаманина явно не соответствует настоящему.

Кривлюсь, но молчу. Радость от того, что выжил, стремительно свистит в вакуум. Лучше бы умер! Геройски преодолевая, ага.

Потому что как мне жить дальше? Жить и жить – дальше. Оболганному по самые уши… нет, вспоминать не хочу, слишком страшно, вспоминать. Капитан наш, сука. Постарался. Ненавижу! И Аделина тоже.

Аделину я понять до сих пор не могу.

Адская красота: огонь и хрупкость. Острый ум, не зря считается одной из лучших в своём отделе.

«Иди ко мне, мой мальчик», – голос, которому невозможно противиться даже и сейчас, когда я уже знаю всё.

Ей нужен был Саблин. Только Саблин. Наш сука-капитан, что она в нём нашла только… Вызвать ревность, заставить дёргаться, завоёвывать снова. Наверное, она сейчас довольна. Хихикает над дурачком, впервые в жизни влюбившимся по-настоящему. И на поединок не вызовешь! Потому что не боец она, как эти все здесь вокруг. Потому что от моего удара умрёт. И знает об этом. Знает, что можно. Можно делать со мной всё, что захочется, и не получить за это в рыло.

Ненавижу.

Я ведь любил её. И даже до сих пор, кажется, люблю, хотя и ненавижу. И её ненавижу, и себя ненавижу, и… Тьфу, в голове цветная метель, как после хорошего удара в челюсть.

Да, лучше не скажешь. Аделина. Тёмные прямые волосы, серые глаза, острая косточка на худом запястье, маленькая грудь… Смех, тихий, торжествующий, колокольчиками под черепом, серебристым ледяным эхом. Удар в челюсть, да. Потом под дых. И пинок в штрафную эскадрилью, под начало к последней из Смитанарухов.

Вон она, эта самая последняя, смотрит на меня, стоит у вражьего трупа и меня ненавидит, была бы паранормалом, осталась бы от меня горстка кварковой пыли. Взгляд белый от лютого бешенства:

 – Отошёл. Сейчас же!

Аж в ушах звенит от её ора. Я сначала даже не влетаю, чего она агрится, настолько её крик переходит почти в ультразвук, а потом доходит. Ах, ты ж, тварь ты такая! В голову ей моча ударяет, что я могу падаль эту вражью пнуть, да вот ещё, не хватало мараться, и по себе судить меня – нечего. Это ведь у Смитанарухов принято было головы врагов показательно топить в выгребных ямах и отстойниках, не у другого кого!

Но глотку перехватывает внезапным спазмом, и чёрное слово застревает намертво. Ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть, ни выматериться. И тут я ловлю внимательный взгляд Дивномирова. Его штучки! Его поганые телепатические штучки!

– Подавление центра речевой активности, – объясняет он невозмутимо чуть погодя. – Чтоб язык твой поганый не молол ерунды.

Вот она, месть. Вполне в духе перворангового мозгоклюя. А ты чего ждал, Илюшенька? Что он забудет недавнюю стычку?

И всё-таки спал с нашим капитаном! Иначе не защищал бы так. Мстительно додумываю порнушную сцену, телепатов надо давить их же оружием.

«Идиот», – обжигает меня ответным лютым презрением.

Долго я после этого в зеркало смотреться не мог, как увижу свою физиономию, так и слышу этого «идиота», в эмоциях и красках.

Позже, когда улеглись все страсти, вражий труп отвезли в морг, трофейной машиной занялись техники, я решаю пройтись по отведённой нам палубе. Личное время, имею право. Всё-таки здесь не строгий режим, на строгом  –  управление боевым истребителем не доверили бы. За пределы выходить – ни-ни, огребёшь веселья в виде суточной отсидки в одиночной. А внутри делай что хочешь. Вешаться только не пробуй. Просто – не пробуй, и всё.

На палубе, судя по карте, имелось несколько релакс-зон, в том числе две так называемые обзорные площадки с видами окружающего космоса. Темно, тихо, звёздный свет, для полного счастья только градусов не хватает, но где я их возьму… Нет, пилоты надираются регулярно, сам видел пьяных в задницу, так что снабжение тут налажено. Но со мной никто не поделится, нечего даже думать. Смотрят, как на говно. Ну, и не больно-то надо…

Беру кофе, по знаку паранормы. Такой кофе никто, кроме пирокинетика, не получит, а если получит каким-то образом и хватит ума выхлебать, то сдохнет в корчах. Там от собственно кофе одно название, в основном, дикая смесь стимуляторов, положенных при нашей генетической модификации. Пью – отвратительно на вкус. Подогреть бы, но нельзя, это пойло кипящим не употребляют. И что мешает добавить в него банальный этанол? Хотя бы вкус его!

Смотровая площадка – дальняя, на ней редко кто бывает, потому что идти далеко. Многим лень. Мне самому лень, но хочется побыть одному, просто одному, смотреть на звёзды, изображать из себя столб и ни о чём не думать, не вспоминать, не жить…

Я настолько настроен на предстоящее тоскливое одиночество, что не сразу замечаю тень, оккупировавшую мою площадку. Здесь уже сидит кто-то другой, релакс не задался… но прежде, чем я успеваю развернуться и уйти, в меня летит какой-то предмет

А следом за ним выдвигается мрачная маленькая фигура с распущенными – длиной по колено! – светящимися призрачной зеленью патлами. Глаза на тёмном лице загораются всё тем же зеленоватым безумием, и я вскидываю руки, рефлекторно выставляя огненный щит: некротипик! Посмертный слепок ауры жившего когда-то паранормала-пирокинетика… оживший кошмар любого ребёнка Старой Терры.

Всё, Ветров. Допрыгался. Хотел сдохнуть? Вот сейчас в самый раз…

 Огненный щит сжигает полумрак обзорной площадки, и я вижу, что ошибся. Какой к хвостам поросячьим некротипик! Капитан наша. Пьяная в жопу. Глаза к носу съехались, волосы распущены. А длинные, однако. Почти до колена…

Сбрасываю огонь, и в темноте волосы Шаоры Смитанаху вновь вспыхивают зловещим призрачным огнём. Серебро с зеленью, слишком узнаваемое, чтобы спокойно его наблюдать. Я ведь вырос на «Хрониках метели», это у нас на Старой Терре культовый цикл для детей и подростков, а какие по нему шикарные развлекалки снимают… В стиле «ужасы нашей планеты».

– П-шёл вон, – язык у неё заплетается, но слова разобрать ещё можно. – Вон пошёл отсюда! Это мое… мне!

Но координация уже ни к чёрту. Уворачиваюсь, кулак летит мимо, она теряет равновесие, но успевает себя подхватить. А ведь я могу ей накостылять, реально могу. Поквитаться за все унижения. Даже в опьянении она остаётся серьёзным противником: другой бы уже влип мордой в пол, а она – нет, успела подхватить себя. Нехорошо бить женщину, говорите? Но, простите, раз женщина пошла в действительную армию, то она уже не женщина, а солдат. Солдата же бить можно, в ряде случаев – нужно, а вражеского солдата тем более нечего щадить.

А уж такую, как наша капитан…

Мелькает нехорошая мысль: вот он, мой шанс оказаться сверху. Пожалуй, смогу. Может быть, ей даже понравится.

Ну да, потом она потом проспится и не вспомнит ничего.

Несчитово.

Я хочу ей навалять, когда она будет в полной силе! Вот это будет чистая победа. Без помощи со стороны этанола. А пока отбираю у неё вторую бутылку, которой она собирается меня огреть. Не пустая, надо же. Сама бутыль – пластстекло, оно лёгкое, но если жидкость почти до горлышка – то вполне себе увесистое орудие преступления. Пропустишь удар, скажем, в висок, тут же отрубишься. И хорошо, если без сотряса обойдётся.

Пока капитан визжит, чтоб отдал сейчас же, а не то мне кирдык, быстро отхлёбываю прямо из горла.

Твою мать! Там что, стопроцентный спирт?! Судя по ощущениям – да.

Капитанский кулак врезается мне под дых, и ещё, кажется, прилетает по шее, ребром ладони: классика жанра под названием «неуставные отношения». Но пальцы не расстаются с трофеем даже в короткой бессознанке. Первое, что обнаруживаю, приходя в себя, – бутыль, крепко зажатую в руках.

– Идиот! – ненавистный голос доносится словно бы через толстое одеяло. – Это же дайсоршт. Это же не для людей, вон метка, не видишь, что ли?! Тебя сейчас в морг унесут, придурок!

Илья

Темнота падает резко, будто сознание выключают рубильником.

Прихожу в себя внезапно, рывком. Пытаюсь вспомнить, не вспоминается ничего. Где я?! Сердитые голоса в отдалении, похоже, я лежу… да в больничке я лежу, вот что! Эти удобные, подстраивающиеся под очертания тела, капсулы с обычным армейским лежаком не спутаешь. Чёрт… что случилось?!

В памяти ничего. Вот вообще. Совсем.

Хочу встать, но что-то останавливает, потом понимаю, что именно: голоса. Говорят обо мне. Раз обо мне, то неплохо бы выслушать!

– … интоксикация. Четыре дня минимум.

Вместе с голосом – женским – приходит паранормальный отклик: целитель, обалдеть. Не последнего ранга. Я таких раньше в глаза не видел, редкие они потому что, а уже сейчас и подавно глупо было бы надеяться на приём у специалиста подобного уровня. Что она здесь делает?!

– Вы о чём думаете, балуясь дайсорштом? – голос целительницы дышит вакуумом. – Капитан боевой эскадрильи – наркоман, отлично звучит, не находите? Списать вас к писям вражьим на гражданку…

Ого. Знаю, что профессия у врачей – не розовые облака, но чтоб такими выражениям изъясняться… Хлеще сержанта, честное слово!

– Сейчас не спишете, в виду осадного положения, – а это уже капитан.

Смитанаху, вспоминаю имя. Шаора Смитанаху. Та самая сучка с фиолетовыми патлами, что сходу наваляла мне перед всеми в первый же мой день здесь.

Здесь – это в штрафниках. Меня судили. Был трибунал…

– Значит, отстраню от полётов! По причине недееспособности.

– А кем замените? – с угрюмым любопытством спрашивает капитан.

– Вашу мать! – и по уровням да подсобкам, большой космический загиб с уклоном в чинтсах-матерный.

У гентбарцев очень выразительный язык. На нём можно выразить любую боль каких угодно размеров и сложности. А главное, в армии он известен всем. Попадаются иногда дуболомы из глухих углов Федерации, где эсперанто не знают, так вот с ними иной раз лишь на чинтсахе и договоришься. Фразами, где приличными бывают только предлоги. А зато доходит быстрее ментальной связи. И сразу принимается к исполнению.

– Я вам блок поставлю, – голос врача дышит злобной яростью. – Ещё попрошу телепатов, чтобы императив кинули насчёт выбросить за борт все ваши запасы. Дайсоршт, додуматься же надо было!

Голоса отдаляются, скоро уже ничего не могу расслышать. Начинаю засыпать… но такое состояние нехорошее, не то сон, не то не сон, не поймёшь. Дайсоршт, сказала врач.

Дрянь.

Чужое присутствие выдёргивает из дрёмы. Открываю глаза – она! То есть, капитан Смитанаху. Сидит рядом, только что за руку не держит. Навестить пришла? А я её звал?!

Но грубое слово застревает в глотке: блок, поставленный Дивномировым, никуда не делся. Я по-прежнему не могу говорить.

– Живой? – спрашивает капитан.

Молчу. Она совсем по-человечески пожимает плечами, встаёт и, уже у порога, бросает через плечо:

– Красивые были лошадки…

Сажусь, обхватываю голову руками – боль от такого простого движения настолько сильна, что сдохнуть и не встать. Наркотическое похмелье. Я слышал про дайсоршт, самому только пробовать не приходилось. Изначально эту дрянь употребляли воины алаурахо, чтобы не чувствовать страха в бою… потом вещество пошло в народ. Для них оно вроде как не сильно токсично, хотя привычку вызывает мощную, а вот для нас… Не помню ни хрена! Какие лошадки?!

Свожу вместе кончики пальцев – вместо огня лишь слабое тепло, уколом ужаса – а вдруг это навсегда?! Самое страшное, что только может быть в жизни пирокинетика: полная потеря контроля над паранормой. Жить, как натуральнорождённый, без возможности сгенерировать даже простенькую искорку, без паранормального зрения, без привычной неуязвимости… где-то лет до 60, не больше, потому что заложенное в гены скачкообразное старение никто и никогда не отменит … бр-р-р!

Лучше застрелиться.

Пальцы окутывает слабенькое, но вполне живое пламя. Можно выдохнуть и расслабиться: паранорма на месте. Умываюсь огнём, боль отступает. Не так, чтобы совсем, но глаза на затылок уже не лезут.

Снова приходит сон. Какой-то мутный, плотный, серый, сознание болтается на грани, и спишь и вместе с тем не очень-то спишь, и просто плохо тебе. Очень плохо. Мысли словно пропитанная мутной водой губка, тягучие, медленные, муторные. Длится всё это вечность. А когда прихожу в себя, вижу в палате целителя.

Вот это кадр, скажу я вам! Маленькая, тощая, с гладким личиком злого ребёнка, короткий ёжик седых волос, на удивление изящные руки. А в паранормальном спектре силищей от неё прёт так, что я бы, честное слово, в драку с нею не полез бы ни за что, даже ради самоубийства. Повеситься можно и самостоятельно, на ремне над унитазом. Без помощи со стороны этой жуткой женщины.

Капитан медицинской службы Хименес, врач-паранормал первой категории, написано на бейджике. Ещё один удар: доктор Хименес легенда. Сколько я о ней слышал, но вживую видеть не довелось. Что она тут делает? У нас, штрафников?!

– Голова болит? – спрашивает деловито.

Ответить не могу, киваю, и зря, как выясняется. Мозги сворачиваются от боли в трубочку, и эта трубочка дребезжит по опустевшей черепушке как железный шарик в пустом жестяном жбане.

– Наркотическое похмелье, – комментирует моё состояние Хименес. – Как вам в голову пришло хлебать жидкий дайсоршт?

Молчу. Откуда я знал, что там дайсоршт, думал, обычная водка. Этанолом даже гентбарцы не брезгуют, так что средство универсальное. Но дайсоршт, конечно, совсем другое дело.

Хименес не прикасается ко мне, но боль уходит, сменяется приятной прохладой, и хочется сидеть так бесконечно, подставляя лицо живительным струям… как дома, в детстве, под тёплым весенним снегодождиком…

– А почему говорить не можете? – подозревает неладное целительница. – Повреждение речевого центра вследствие тяжёлой наркотической интоксикации?

Ищу взглядом свой терминал – мне его, конечно же, оставили, должен рядом лежать, и точно, вот он. Активирую экран и объясняю:

«Ментальный блок. Полковник Дивномиров».

И в ту же секунду взрывается сверхновая. На Дивномирова бешено рычат по связи и требуют явиться немедленно. Капитан не равен полковнику, всё так, но если капитан – целитель первой категории, то полковнику только и остаётся, что прибыть по первому слову и исполнить приказ. Снять блок, то есть. Полностью.

– Теперь скажите что-нибудь, – требует от меня Хименес. – Я должна проверить, восстановилась ли речевая функция полностью.

–  Богатый у вас словарный запас, док, – говорю с искренним уважением.

Отмахивается:

– С волками жить…

Молчу. Нашла волков. Но взгляд Дивномирова мне категорически не нравится. Как два дула. Сразу чувствую на лбу горячую точку лазерного прицела, не слишком приятное ощущение. Ну да, Хименес уйдёт, а он останется. Твою ж мать.

– Простите, а что вы делаете здесь, док? – спрашиваю у Хименес. – Разве вам по рангу возиться с осуждёнными?

– У меня, – говорит, усмехаясь, – научный интерес. Например, сегодня буду писать статью «О влиянии жидкого дайсоршт-концентрата на мозги пирокинетика при первичном приёме». Заодно рекламацию составлю тому репродуктивному центру, который ваш эмбрион собирал.

Ничего не понимаю. Это-то тут при чём?!

– Пьяный пирокинетик, – терпеливо объясняют мне, – должен падать на пол без сознания, а не творить под галлюцинациями всякую херню.

– Обзорная площадка… – заикаюсь я.

– Нет её больше. И не скоро ещё появится.

Чёрт. Не помню!

– Ещё бы вы помнили!

– А…  достать из моих мозгов память о тех событиях можно? – спрашиваю у Дивномирова.

Тот молчит, подпирает спиной стенку, и по кислой роже видно, что свою порцию люлей от доброго доктора уже получил.

– Дашь согласие на полный ментальный скан? – спрашивает с ехидцей.

Полный скан – это дрянь, без вариантов, но меня несёт, остановиться не могу. Что там были за «красивые лошадки», проклятье! После которых от обзорной площадки ничего не осталось.

– Бесполезно, – заявляет целительница прежде, чем я открываю рот дать согласие. – У человека дайсоршт стирает память с гарантией. Этакая химическая ментокоррекция без права на обратную сборку. Думайте другой раз прежде, чем хлебать всякую гадость, пилот Ветров.

Яда я получаю сверх меры, ничего скажешь. Но делать нечего, приходится терпеть. Наконец-то меня признают годным к дальнейшей службе и отправляют обратно. Сортиры чистить, угу. Сорок дней моего проигрыша ещё не закончились.

***

… Обзорная площадка опечатана и заперта, мог бы и догадаться. Но, если вспомнить план, через два перехода есть вторая. А всего на нашу палубу их четыре. И мне снова не везёт: место занято.

На фоне звёзд – два силуэта. Женских. То есть, не гентбарцы какие-нибудь, а люди. По крайней мере, одна из беседующих. Голос второй я узнаю: капитан. Разговаривают приглушённо, но на слух я не жалуюсь. Я бы ушёл… если бы не моё имя.

– Не жди, что скажет тебе спасибо, – ворчит собеседница капитана, и я узнаю голос Ламберт!

Вот дела. Разговаривает, надо же. От долгого молчания голос сиплый, а может, сам по себе у неё такой голос, да и кого это волнует!

– Хименес что гнилопадная пиявка с Аркадии: вцепилась – не отпустит. Зачем ты её вообще вызвала?

Молчание. Смитанаху сводит вместе кончики пальцев, я хорошо вижу её профиль, отчёркнутый звёздным светом: высокий лоб, прямой нос с характерной для всех алаурахо горбинкой, полные губы…

– Не хотела, чтобы Ветров умер, – неохотно говорит капитан.

– Надо было звать меня. Я паранормальный блок на тебя не навесила бы.

– Ты бы убила его.

– Нет.

– Вы не ладите.

– Нет.

– А то я не вижу!

– Это он не ладит, – угрюмо сообщает Ламберт. – Мне – плевать.

– Точно плевать? – сомневается капитан.

– Боишься, убью его?

Меня очень занимает ответ. Неужели бравый капитан действительно боится, что меня убьют? А какая ей разница-то?!

– Подслушивать нехорошо, Ветров.

А-а, проклятье! Нанис Феолис, гентбарское рыло. Между прочим, самое настоящее оно, не мужчина и не женщина. К размножению не способно, к сексу тоже, хотя согласно правилам межрасового этикета обращаться к чабис следует в женском роде. Не знаю, с какого перепугу. На девушку совсем не тянет, с такими-то плечами и кулаками.

– Что, малинесвельв оформили уже? – спрашиваю ядовито.

Малинесвельв – это брак по-гентбарски. У них там всё сложно, с их-то двенадцатью гендерами. Настоящие супружеские обязанности возникают только лишь между крылатыми, но и с бескрылыми начало совместного проживания мило оформляется официально, в глухих углах так даже и с чем-то вроде свадьбы, размах которой зависит от благосостояния семей молодожёнов. Брак между гентбарцем и человеком обычно заключается ради какой-то выгоды. Всякие там наследственные права, усыновление детей и прочее в том же духе. Любви в нашем понимании там быть не может в принципе, только дружба. Поэтому супружество оформляется исключительно по общефедеральному закону для межрасовых союзов, а вот малинисвельв – ну, в данном конкретном случае это оскорбление.

Проглотит? Или взбесится? Ставлю на второе!

– Хочешь об этом поговорить? – с улыбкой тихого маньяка спрашивает Феолис.

Чабис, то есть, по гентбарской табели о гендерах, солдат. Причём слишком умна для чабис, большая редкость, так-то они обычно тупы, как пробки, и живут от приказа до приказа. Идеальное пушечное мясо, но только не Феолис. У неё, в отличие от большинства товарок по гендеру, есть мозги. Плюс приличный боевой опыт.

Она меня отметелила тогда только потому, что я сам, дурак, зазевался, не сообразил, что одинокая чабис – серьёзный повод задуматься, они ведь никогда сами, без командира, не действуют. Сидят себе у стеночки, ждут приказа. А если такая – одиночка, то это всё. Любой подлянки жди. Когда чабис сама себе командир, тут возможны какие угодно варианты, и все – не в твою пользу.

– Давай, – киваю. – Поговорим!

Самое уязвимое место у любого гентбарца – антенны пространственной ориентации, спрятанные в волосах. Выглядят как тонкие плотные пружинки, не знаешь – не заметишь. Но если намотать на кулак и слегка подпалить огоньком, получится неплохо. Всё равно, что нож у горла для человека.

А-а, не нравится? А чего же ты ждала, Феолис?! Не надо было за глотку тогда хватать. Я не злопамятный, я всего лишь злой и на память не жалуюсь.

И тут нас отбрасывает друг от друга неодолимой силой. Меня прямо в стену впечатывает, по ней и ползу, каким-то чудом остаюсь на ногах. Оборачиваюсь, невольно ожидая увидеть изрядную вмятину. Но нет. Стена целая…

Мимо проходит Ламберт, взгляд стеклянный, руки у пояса. Понятно, от кого прилетело. Феолис тут же бежит следом, но потом оборачивается и посылает мне нехорошую ухмылочку, мол, разговор ещё не окончен, человек. Кто бы сомневался…

– Неуставные отношения, рядовой? – спрашивает Смитанаху.

– Так точно, госпожа капитан, – отзываюсь по Уставу.

Ещё полагается при этом преданно есть начальство глазами, но не могу. Для этого надо снизу вверх смотреть, а при нашей разнице в росте не получится.

Она хочет что-то сказать, но тут сигнал сквозь нейрошунт – по мозгам, по нервам: тревога!

Капитан меняется в лице и бежит в ангар, я бегу следом. Нет, на вылет сейчас меня не возьмут, но не с обзорной же площадки наблюдать за боем! Я – в резерве, надо будет, поднимут и резерв, значит – дежурить в ангаре в полной готовности.

Птички уходят в раскрытый зев шлюза; придёт время – полечу вместе с ними и я.

Как-то враг вне плана начинает атаку. Подкрепление вызвали, что ли. Наверное, им обидно столько времени с нами возиться… Хотя что и как именно во вражьих головах нагажено могут сказать только ксенопсихологи. С меня же достаточно того, что я их убиваю. В бою.

Полковник Дивномиров в ангаре, замечаю его не сразу. Но он ловит мой взгляд и кивает, мол, подойди. Куда деваться, иду.

– Готов? – спрашивает серьёзно.

Я-то ждал язвительной насмешки, но тут прямо теряюсь. У Дивномирова такое лицо… и острая складочка на переносице, и взгляд в никуда, типичный для перворанговых, которые зависают в своей инфосфере процентов так на девяносто восемь. То, что со мной общается сейчас, это остаток, контролирующий пространство вокруг тела…

Что, настолько всё серьёзно?

 – Серьёзнее некуда, – кивает Дивномиров, и вдруг протягивает мне ладонь.

На ладони телепата – деревянная подвеска, хитрая загогулина, вырезанная ножом и тщательно отшлифованная. Я отшатываюсь: эта штука принадлежит врагу. Обереги, которые они делают себе на удачу. Что-то, связанное с родовой памятью, я не спец, не разбираюсь, но на вражеской дохлятине подобное попадается постоянно.

– Держи.

– Это ещё зачем? – ничего не понимаю. – Откуда оно…

И вдруг понимаю, откуда. Сняли с той девчонки-пилота коллапсара. Ну, а мне оно зачем?

– Они любопытные, – поясняет Дивномиров. – Держал когда-нибудь старотерранскую кошку? Ну, или в семье кошки были?

Пожимаю плечами. У кого на Терре нет кошек… Где люди, там и они. Особенно в поселениях за пределами городов. Кошка с «горячей» паранормой – визитная карточка любого дома, наравне с саламандрой.

– Наши друзья по разуму, – кривится в усмешке, – по степени любопытства кошек, пожалуй, даже превосходят. Они непременно спросят у тебя, откуда ты взял вот это. И ты им, конечно же, расскажешь. В обмен на чью-нибудь жизнь, не обязательно свою…

– Не собираюсь попадать к ним в плен, – угрюмо сообщаю я.

Дивномиров кивает:

 – Умрёшь героем, разумеется. Но война есть война. Подцепят гравилучом, затянут к себе, что ты им сделаешь. Ты даже убить себя не сможешь: сначала не успеешь, а потом тебе попросту не дадут это сделать. А вот трофейная штучка может облегчить твою участь.

– Не собираюсь с ними торговаться!

Бред. Предлагать такое… нашёл кому. Ну, Дивномиров… неудивительно, что капитана покрываешь, и с наркотой, и вообще… и эту Ламберт туда же. Одного поля ягоды!

 – Идиот, – цедит полковник через губу. – И всё же ты возьмёшь трофей. И не посмеешь испортить либо выбросить.

– Не имеете права!

 Да где там, что я против ментального воздействия перворангового могу выставить?! Это тебе не гентбарку-чабис в драке за антенны дёргать! Тут навык нужен, равноценный ранг… сама паранорма, чёрт возьми! Не совместимая, на минуточку, с моей.

Но вместе с психокодами или что там Дивномиров мне приготовил, улавливаю очень неприятную… как бы назвать… как телепаты это всё зовут… мыслеформу, вот, вспомнил!

В ментальном пространстве вокруг внешнего периметра «Алмазного щита», закрывающего нашу локаль, идёт бой. Не такой, как в реальном космосе, где ракеты против ракет, таран в лоб против тарана, совсем другой, но от того не менее страшный.

Ранжированные телепаты против атаки врага…

Как можно создавать роботов, способных влиять на телепатическое инфополе, меня не спрашивайте. Я всего лишь пилот, разжалованный в рядовые по несправедливому обвинению. Но враг умеет управляться с локальными инфосферами вроде нашей. Главная уязвимость телепатов – их критическая зависимость друг от друга. Вместе они сила, но если разбить их общность, оборвать связывающее их сознания в единое целое информационное поле, то высшие ранги погибнут, низшие словят нехилый ментальный шок, и наступит жопа. Полновесная такая, размером с хорошую чёрную дыру, задница. А ну-ка, половина личного состава получит полную либо частичную недееспособность!

И тут уже – прорывайся, дави, взрывай, ты выиграл.

Наше инфополе пребывало на грани. Ещё немного, и случится обрыв. И если смерть неизбежна, то остаётся лишь продавать свою жизнь подороже. Нанести, погибая, максимальный урон.

В том числе и через ловушки в сознаниях тех, кто, возможно, угодит в плен и на допрос. И тут уже все средства хороши. Права нетелепатов? Забудьте. Выжившие получат компенсацию.

Если, конечно, выживут.

На что надежды не осталось уже никакой.

Когда чужая воля сползает с твоего разума, ощущения словами не передать. Как будто до этого сидел в плотном коконе удушающей ваты, а сейчас вдруг освободился и дышишь полной грудью, и какой же воздух вкусный! Именно этот, пропахший металлом, озоном, техническим очистителем воздух даже не первой свежести, а сто двадцать второй, система фильтрации барахлит и в полной мере не справляется. Всё заняло меньше секунды, а усталость такая, будто двое суток мотался на вылете, уходя от атак и контратакуя в ответ!

– Предупреждать надо, – говорю Дивномирову, расстегивая ворот.

Тот пожимает плечами. И вместо ответа приваливается боком к пустой технической платформе, которую я замечаю только что, но на самом деле она тут, скорее всего, стоит давно. Руки у полковника дрожат, как будто он наглотался этанола или этого… дайсоршта… и я ещё ничего не понимаю, но спину вдруг продирает липким холодом страха, а потом страх обретает конкретную форму.

Как во сне.

Как в страшном гребаном жутком сне, и не вырваться и не закричать: время замирает, ни туда и ни сюда, одно мгновение как бесконечность. Для меня. А для Дивномирова время заканчивается резко, одним страшным рывком.

Полковник роняет голову и сползает по боку платформы на пол, из-под плотно сомкнутых век ползут тяжёлые, тягучие капли крови – как слёзы.

То, чего Дивномиров так боялся, заканчивается в один миг.

Конец нашей локальной инфосфере.

И я вырываюсь наконец-то из страшной капсулы бездействия, ору что есть силы в коммуникатор, объявляя последний уровень тревоги: красный.

Шаора

Тяжёлый день. Едва отбились, с такими потерями, что хоть вешайся… Это война, на войне потери неизбежны, и все мы знаем, куда шли изначально. Редко у кого, как у меня, совсем уже не было выбора, на самом-то деле. И как же хочется знать, что всё не зря. Что мы выдержим. Что дальше – только победа…

Но дальше будет только хуже.

Мы – здесь – в ловушке. Остаётся только драться, как загнанному в угол животному. Не победить, так хотя бы навредить врагу как можно больше. Не знаю, что там, на планете, локаль которой мы защищаем, и знать не хочу. Враг рвётся туда и почему-то не хочет бить по звезде из коллапсара, планета нужна ему целиком, без значительных повреждений. Значит, врага надо остановить.

Даже если ценой окажется жизнь.

Слёз для погибших не могу найти. Матюги на всех, известных мне, галактических языках  колючим комом застревают в горле. Только и радости, что враг – пока! – отступил. У него пилоты тоже не железные, и запас ракет не бесконечный, нужно восстанавливаться. И что там наши умники в штабе думают?! Долго нам не продержаться!

Но «Алмазный щит» не предназначен для прорывов. Это – оборонный комплекс, только оборонный. И всё. Чтобы высунуться за пределы локали и вломить врагу, нужен полноценный флот. От которого остались крошки в окрошке.

Я это знаю, потому что слухами пространство полнится. Разгром не скроешь, как ни пытайся. А над нами ещё и контроля как такового нет. Осуждённые, штрафники, кому интересно, что мы по поводу ситуации думаем. Смертники же. Расходный материал. Что с нами возиться…

В медцентре раненых немного. Точнее сказать, всего двое, кого Ламберт на горбу своей паранормы до ангара дотащила. Трупов в разы больше, в основном, телепатов, не переживших локальный обрыв инфополя. Насколько я могу судить, полностью инфосфера нашего «Щита» не уничтожена. Только лишь её малая часть, на одном отдельно взятом блоке внешнего периметра. Уже легче. Не допустили прорыва... Выстояли. Выдержали!

Кулаки сжимаются сами собой. Сколько потерь за столько лет… Не забуду. Не прощу!

Не вижу среди мёртвых полковника Дивномирова. Не могу найти. Да ну, бред, не мог он выжить. Первый ранг! Может быть, держат где-то ещё?..

В душе пустота, какая вакууму не снилась. Единственный в моей жизни человек, отнёсшийся ко мне с добротой и пониманием. Столько боёв пройдено вместе! И чтобы вот так всё, сразу. Не на гражданку по комиссии.

В бою.

Но ни слезинки почему-то. Ни единой. Пустота…

Напиться бы сейчас. До дрожи, до зелени в глазах. Подлая Хименес блок мне поставила, не могу теперь пить! Хотя… дайсоршт не могу, а что другое… человеческую водку, например… Это смогу! Этанол, разбавленный водой. Действует слабее, но лучше так, чем никак. Напьюсь, точно. Враг к нам ещё не скоро сунется… не в ближайшие двое суток точно. Напьюсь!

В конце коридора, возле реанимационного блока, слышу скандал. Ну, вот, опять кто-то кого-то не полюбил, даю две батареи и дюжину ракет, что один из них – Ветров. Не может смириться со своим положением, швыряется на всё, что, по его мнению, не так выглядит, не так ходит и не туда смотрит. А времени нет: в следующий вылет придётся брать с собой.

Ну, и что, что он ближнюю оборону материнского корабля организовать сумел! Дуракам счастье. Выиграл бой, молодец, повезло, но проблем через это будет теперь – зубы заранее уже сводит. Начнёт вмешиваться в контроль, тянуть на себя вектор командования, а поскольку опыта полётов в  слиянии у него всего ничего, жди беды. И не объяснишь ему ничего. Здесь добиться чего-либо можно только практикой. Вот враг нам позволит практиковаться в своё удовольствие, сколько захотим! Сарказм, если что. Твою ж мать. И его мать. И мать их всех!

Подхожу ближе: нет, не Ветров, хотя Ветров тут же стоит, уши греет.

Ламберт versus доктор Хименес.

Обе взъерошены и злы. Физические различия – заросшая дурными мускулами десантница и хрупкая тётя-доктор – с лихвой компенсирует паранормальная мощь, хлещущая от обоих во все стороны с такой силой, что даже мне, лишённой паранормы, хватает. Ближе, чем на пять-шесть метров я к ним не подойду, с ума ещё не сошла.

– Может, хватит? – спрашивает маленькая целительница, упирая руки в бока. – Черпать тину золотым ситом? Ты учёный, Ламберт! У тебя громадный потенциал! А ты всё играешь в солдатики! Если ты сдохнешь здесь, кому от этого лучше станет? Сколько бы ты сделать могла, если бы за ум взялась наконец. Скольких спасти.

– А дальше? – хмуро спрашивает у неё Ламберт.

– Что?

– Ну, вот, допустим, я решила прекратить… играть в солдатики, – боги Галактики, что я слышу, неужели сарказм в её голосе?! – Дальше что?

– Как что? – изумляется Хименес. – Я забираю тебя в мою исследовательскую группу. Потом даю тебе рекомендации на обучение в Номон-Центре, в Институт паранормальной медицины...

– А дальше? – с убийственным спокойствием отвечает Ламберт.

Можно подумать, она издевается. Но не тот характер, совсем не тот. Она не способна на ехидство и подкол. Её действительно интересует ответ!

– Не понимаю, – честно признаётся Хименес. – Что значит «дальше»?

– Дельта-Геспин, – медленно, с тяжёлой злобой, роняет Ламберт. – Что, самоаннигилируется, если я прекращу играть в солдатика, а?

– Энн, – растерянно отвечает доктор, – это другое…

– В жопу себе пихни это твоё другое, – размеренно советует Ламберт. – И  резину на голову надень!

Она сегодня в ударе. Очень эмоциональная речь, совсем на неё не похоже.

– Что такое Дельта-Геспин? – спрашивает вдруг Ветров.

Ламберт переводит на него ледяной взгляд и, против обыкновения, отвечает:

– Дерьмо.

О Дельта-Геспине никто не слышал. Есть Альфа-Геспин, там готовят спецназ, элиту космодесанта, Ламберт оттуда. Есть Бета-Геспин, там готовят пилотов и командный состав среднего звена, оттуда Ветров, кстати. Есть Военная Академия, оттуда выходит элита, всякие там адмиралы, вроде Евангелины Гартман и Кая Тропинина. Есть Гамма-Геспин – там создают и испытывают различное вооружение. Но про Дельта-Геспин даже слухов не ходит, я, во всяком случае, не слыхала.

– Биологические лаборатории, – с усмешкой объясняет Ламберт через какое-то время, она определённо сегодня в ударе.

Поймала вирус болтливости? Похоже на то.

– Остановись, Энн! – требует Хименес. – Разглашение секретных све…

– Срала я на вашу секретность, – грубо обрывает её Ламберт. – Дельта-Геспин создаёт и испытывает биологическое оружие. В качестве подопытных использует пленных. В том числе, детей. А теперь скажи мне, Мерси, что это – дети врага, расходный материал, и жалеть их нечего.

Последний кусочек мозаики встаёт на своё место. Что там у Ламберт в личном деле? Неподчинение вышестоящему командиру. Нарушение приказа. Самовольный выход в пространство врага. При этом не расстреляли, а, скажем так, сослали. И кормят обещанием близкой амнистии. Гнусное дело, с какой стороны ни посмотри, – гнусное.

– Не можешь? Нечего сказать, да, Мерси? Тогда молчи. И отъ**ись уже от меня со своей исследовательской группой.

От избытка чувств Ламберт показывает доктору гентбарский фак – обеими руками. И уходит по коридору, спина прямая, будто ей стальной кол в одно место воткнули и до самого горла прогнали. И безо всякой телепатической паранормы ощущается переполняющая моего лучшего пилота злоба.

Хименес трёт лицо ладонями, и я вдруг замечаю, как дрожат у неё пальцы.

– На самом деле, – говорит маленькая целительница, – всё было совсем не так, как Ламберт себе в башку вбила. Но у вас обоих не тот уровень допуска, я не могу ничего рассказать!

Ничего нового, на самом деле. Кто-то женщину со своим капитаном не поделил, а кого-то использовали втёмную и подставили спецслужбы, во имя светлого будущего, разумеется. И если Ветров снова заденет Ламберт, то язык ему я выдерну. Давно пора.

– Не можете рассказать – не рассказывайте, док, – говорю я. – Какое это сейчас имеет значение… Скажите мне лучше, где полковник Дивномиров?

Я не могу произнести «тело». «Тело Сергея Анатольевича Дивномирова», если уж точнее. Для меня он ещё не умер. Не поверю, пока не увижу сама! А увидеть – и попрощаться, – необходимо. Отдать последнее уважение тому, кто заменил мне отца, которого я потеряла в одном из мятежей моей родной планеты много лет назад.

– Пойдёмте, – кивнула мне целительница.

И привела не в морг, и не во второй зал прощания, а в реанимационную палату!

Дивномиров ещё жил. Несмотря на тяжелейший инсульт. Хименес назвала точный диагноз, зубодробительное определение, не запоминаю.

– Прогноз положительный, – говорит Хименес. – Ламберт спасла его, я лишь смотрела. Почему и говорю ей, дуре гребаной: если человек со студенческой лицензией способен на подобное, то что было бы, если бы она полноценно выучилась на врача-паранормала? Она бы меня превзошла лет за пять, и я не шучу!

Вижу, не шутит. Но так-то Хименес реально легенда Федерации. Лучший врач и лучший целитель, второй такой попросту нет в природе. И сейчас она с нами здесь, в западне. Врагу на все её научные регалии и заслуги болт покласть. Разнесёт на кварки, и плакала наука, никакая паранорма не спасёт.

– Вы-то  сами что с нами потеряли, док? – спрашиваю я. – Вам самой в научном центре сидеть следует безвылазно,  под тройной и дважды тройной защитой, такая вы ценная. А вы внезапно тут. С нами! Со штрафниками, которых кидают  голой жопой в огонь против ветра.

Хименес награждает меня злобным взглядом, но я не даю ей рта раскрыть:

– Нечего на Ламберт чёрную дыру катить, когда сама такая же.

Хименес упирает руки в бока, воинственно задирает подбородок, но всё равно у неё не получается посмотреть на меня сверху вниз. Она меньше меня ростом, вот же засада.  Надо же, хоть кто-то здесь, кроме гентбарцев, не релейный шкаф со старых сигнал-пульсаторных маяков!

– Знаете что, капитан Смитанаху! – яростно начинает она.

– Знаю, плевать, – отмахиваюсь я. – Расскажите лучше о полковнике Дивномирове. Тело вы вытянете, я в вас верю, а что с разумом? Всё-таки первый телепатический ранг. Шансов не сойти с ума при обрыве связи с инфосферой мало…

– Полковник Дивномиров, скорее всего, владеет техниками введения сознания во временную ментальную кому, – устало объясняет Хименес, решив не продолжать ссору. – С его рангом и должностью это более чем вероятно. Придёт в себя – поднимет новое локальное инфополе с теми, до кого дотянется, и самим собой в качестве ядра. Не лучший вариант, но что есть.

– Думаете? – спрашиваю скептически.

В телепатических делах не соображаю ничего. Даже не слышала, что такое возможно! Но я и о первом ранге ничего не знаю.

– Посмотрим, – пожимает Хименес узенькими плечиками.

Дивномиров лежит в медицинской капсуле с прозрачной верхней крышкой, и меня не покидает дикое чувство, что передо мною не он. Кто-то другой, похожий, но не он. А я сейчас пойду к нему в кабинет, и он предложит мне коньяк, и мы будем сидеть, пить этот коньяк на двоих, разговаривать за жизнь, и всё снова станет, как было…

***

И снова – звёзды. Бесконечная звёздная река на экранах второй обзорной площадки. Сижу, смотрю на величие космоса, в руках вожделённая бутыль с забвением, но пока не пью, не знаю, почему. То ли блок, выставленный добрым доктором Хименес, действует на все виды бухла, то ли что-то ещё мешает, и, думаю, второе всё-таки.

Чудес не бывает. Полковник Дивномиров умрёт. И вместе с ним умрёт что-то ещё. Не знаю, что, да и неважно, что именно. Оно умрёт, и в тёмной комнате моего презренного бытия станет ещё темнее.

О, как мысли заворачиваю. Почти стихи.

А потом опять появляется Ветров. На этот раз – без придури и без огненных лошадок. Он просто садится на пол рядом со мной. Жду, что скажет, но он молчит. Молчание обволакивает нас обоих плотным неосязаемым облаком.

Усталость дикая. Такая, что даже руку протянуть, чтобы пробку выдернуть, лень. Так и сижу, а напротив сидит Ветров, судя по лицу, с теми же проблемами.

– Я его сразу невзлюбил – говорит вдруг Ветров про Дивномирова. – Хотел вывести из себя и морду набить. А он драться со мной не пожелал…

– А, – говорю, – Дивномиров может. Он ещё слушает так, что каждое твоё слово звучит глупо. Если ведёшь себя с его точки зрения глупо.

Не могу. Не могу сказать о полковнике в прошедшем времени! Для меня он ещё жив. Я ведь не видела…

Я и отца не видела. Он ушёл и не вернулся, мне сказали, погиб, те, кто своими глазами видел, как именно, и я потом ещё в хрониках видео смотрела… но до сих пор со мной отчаянное чувство, что однажды папа вернётся. Откроет дверь, войдёт ко мне, сядет у стола, возьмёт за руку. Скажет: «расти большой, моя птичка…» И всё снова станет, как было.

«Ларувелах Смитанарух, казнён по многократно подтверждённому обвинению в государственной измене…»

 А я уже не помню его лица. У меня есть записи, да. Семейный архив, изрядно потрёпанный и наполовину утраченный. Но смотреть записи, образы на графиях и помнить – совсем разные вещи.

И с Сергеем Анатольевичем будет то же самое. Записи вместо живой памяти.

Пока не потеряешь, не поймёшь, насколько тебе человек дорог. И ругалась же я с Дивномировым! И он меня прикладывал – за пьянство и за другие косяки, чтобы совсем уже грань не переходила. Понимал: пью не от безделья, и здесь простого запрета мало. Вон, Хименес на дайсоршт блок выставила, так я водку взяла. И ведь напьюсь же непременно! Хотя бы назло доброму доктору.

Тесно мне, вот что. В мире этом. В Галактике. Вообще по жизни. Ведь никакого же просвета, ничего… и Дивномиров скоро умрёт. Что бы ни говорили Ламберт с Хименес, не вывезут они. Всему в Галактике есть предел, даже безграничной паранорме Ламберт. А то я не видела её в моменты откатов, что с ней творится – практически труп, до настоящей смерти – полмикрона! И будто не знаю о смертях среди целителей, переоценивших свои силы. Паранорма из психокинетического спектра, она очень опасна и для своего носителя тоже. Не сумеешь грамотно распорядиться своей силой, не успеешь вовремя остановиться, – сгоришь. Стремительное старение и смерть, всем известно, в информе полно видеоматериала по теме, как любительского, так и информационно-справочного. И никто не спасёт.

Рву ворот, дышать нечем. Хватаюсь за бутылку, как за последнее средство спасения. Если утонуть в этаноле, можно будет забыть на какое-то время о тех, кого мне уже никогда не вернуть. Получить немного анестезии, потому что сколько уже можно жить в этой боли и не сойти с ума…

Бутыль в моих руках сгорает во вспышке пламени; я не боюсь огня с моей-то пожароустойчивой кожей, но видеть, как исчезает надежда на наркоз – выше моих сил! Запах спирта в воздухе, к нему примешивается запах озона – след отработавшей паранормы Ветрова. Вскакиваю на ноги:

 – Какого…

Он уворачивается. На кулаках, вскинутых к груди, пляшет багровое пламя. Не то, чтобы я боюсь огня… все фобии нынче легко лечатся, причём не зависимо от того, хочешь ты или не хочешь, это гражданские могут отказаться от лечения, у нас такой опции нет. Но я не люблю открытый огонь, не люблю, прямо до ненависти, хлебнула в детстве. И пожаров при атаках с воздуха, и пирокинетиков-федералов, и вообще.

– Нечего вам пить, госпожа капитан, – говорит Ветров.

Издевается?

– Да твоё какое дело! – возмущаюсь я. – Тебе какая разница?!

– Никакая, – отвечает. – Но я хочу помнить наш разговор. А не вот это всё, с доктором Хименес в лазарете. О каких лошадках вы тогда говорили?

– Не скажу, – мстительно заявляю я, но улыбка сама кривит губы, практически без моей воли.

Отворачиваюсь к экранам, смотрю на звёзды. Пьяный Ветров оказался совсем другим. Совсем-совсем другим, даже не ожидала, что внутри у него всё ещё живёт тот светлый чистый, светлый юноша, ещё не хлебнувший войны и подлости. Дайсоршт тем и коварен, что вытаскивает из глубин всё, что заталкиваешь туда с каждой потерей, каждой вспышкой боли, с каждой раной и шрамом на душе. Все мы были когда-то юнцами, все мы любили и верили. И чем оно обернулось?

Экраны на обзорной площадке хорошие, не зеркалят. Никакого, даже самого слабого, отражения внутреннего пространства на них нет. Только космос и звёзды, холодные, далёкие гвозди, вколоченные в галактическую черноту.

Это на планете, если лечь на спину и смотреть в небо, созерцание космоса может укачать, как в колыбели. На боевой станции «Алмазного Щита», закрывающего планетарную локаль от врага, такого эффекта не дождёшься.

Не колыбель. Не дом. Всего лишь место. Место службы и, скорее всего, смерти. Может быть, твой труп выставят в зале прощания… кто только придёт прощаться-то, кому нужна дочь мятежника, казнённого за государственную измену?.. А может быть, и следа не останется, если под прямой залп попадёшь. Горсть атомов, размазанная по траектории, осядет где-нибудь на астероиде, никто не узнает, на каком и где.

Если уж фантазировать, то в масштабе. Звёздный ветер разнесёт эту пыль по всей Галактики, и однажды она поучаствует в создании новой звезды через гравитационное сжатие в молекулярном облаке. Да. Потянуло на ненужные умствования.

Одно время меня очень интересовала физика пространства. Тайны рождения и гибели звёзд, планетарные туманности, атмосферная динамика различных планет. Было и прошло, на войне не до наук.

 Ветров подходит, встаёт совсем рядом. Я чувствую его присутствие, его дыхание, всё тот же слабый запах озона… По-прежнему держит огонь на руках? Неважно! Я не обернусь…

– Мне было десять лет, когда умер отец, – говорит вдруг Ветров.

Меня ёжит ужасом: откуда, почему, как он угадал моё настроение? Он же не телепат!

– Из-за нашей паранормы мы живём мало. Средний возраст пирокинетика не превышает шестидесяти лет, максимум шестьдесять семь. Отцу было пятьдесят восемь, когда он вернулся со службы домой – умирать. Я не понимал, я был ребёнком. Полтора года отец был с нами, потом его не стало, и это помню хорошо. Похороны помню. Чёрт, – трёт лицо ладонями. – Сам не знаю, что нашло на меня, вспомнил вот вдруг.  Смешно, да?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Не смешно. Продолжай.

– А там уже немного... Семейное кладбище… сто лет не вспоминал, а сейчас… Знаете, капитан, там такие плиты, – показывает руками, какие именно, – с именем, годами жизни, послужным списком. И горит серебряный цветок некротический энергии, в которую преображается паранормальный выброс силы в момент смерти… Раньше, когда пирокинез был ещё диковинкой, никто не умел с выбросом справляться, и после смерти появлялся некротипик. Такая дрянь… вроде привидения, бродит по миру и убивает… ну, неважно, их сейчас не осталось почти никого, одни легенды. Теперь на наших кладбищах распускаются паранормальные цветы…

Картинка возникает беззвучно и ярко, хотя я не телепат. Просто на воображение не жалуюсь, и оно всегда выручает. Ряды чёрных плит, и серебряные розы над ними и метель, бесконечный холод бесконечной зимы. Старая Терра – ледяной мир. Если кто и способен там относительно комфортно жить, то только пирокинетики. Я бы не смогла. Скиапфарабу, моя родина, – жаркий мир…

– Смешно, да? – снова вдруг спрашивает Ветров. – Полковника Дивномирова я почти не знал. Он меня бесил, я хотел достать его, вывести из себя, нарваться на драку и, может быть, начистить ему рыло.  Хотя рыло, скорее всего, начистил бы мне он, несмотря на свой возраст. А теперь меня бесит, что он скоро умрёт.

– Может, бесит потому, что он похож на твоего отца? – спрашиваю. – Внешне.

– Может быть, – кивает Ветров. – Не просто же так детство вспомнилось…

Оборачиваюсь, смотрю на него. Снизу вверх, как же ещё-то, при такой разнице в росте. Как странно. У него умер отец, и у меня. И теперь умирает Дивномиров, оставивший почти одинаковый след в наших душах.

 А ведь, по сути…

 Да. Я могу. Могу взять Ветрова, почему бы нет. Если прямо сейчас положу руки ему на плечи – он не отпрыгнет от меня. Ответит. Мужчинам надо не так уж много, на самом-то деле. Особенно – пережившим недавно тяжёлый бой.

 Но секс в такой ситуации – тот же наркотик, ничем не лучше дайсоршта с этанолом. Стоит сейчас перепихнуться, и это остановить будет уже невозможно: так и будем трахаться до изумления между боевыми вылетами. Пока кого-нибудь не разнесёт по орбите ракетой врага. Второй тогда кинется мстить, и всё слияние полетит в задницу, преимущество ментального единения будет потеряно, враг легко перещёлкает нас поодиночке…

А у выжившего потом – бутылка в руках, всё на круги своя, тоска, бешенство, злоба, весь этот список. Если выживет, а не сдохнет там же, пытаясь отомстить.

Я не хочу – так!

***

Сигнал тревоги делает выбор за нас обоих. На гражданке не было бы шанса, всё закончилось бы в плоскости, вероятнее всего.  Но здесь мы под смертью ходим. И когда она позовёт на очередной ринг, никогда не угадаешь. Бежим в ангар, куда же ещё-то.

И тут я совершаю ошибку.

Допускаю Ветрова на вылет.

Он никогда раньше не летал с полным слиянием, я почему-то не вспоминаю об этом, думаю только о некомплекте, о том, каково нам придётся неполным составом против врага… и разрешаю Ветрову занять свободную машину.

На что я надеюсь?!

Но птички уже строятся за мной в боевой порядок, и поздно что-то менять, нет времени, времени нет ни на что, совсем. Враг близко.

Слишком близко. И слишком много. Злые из-за потери коллапсара и из-за того, что последняя атака захлебнулась, не принесла им ощутимой выгоды. Можно понять. Вообще, кажется, враг что-то заспешил. «Алмазный щит» не так-то просто взломать, нужно время, и если время заканчивается по какой-то причине, то возникает спешка.

А если ты в бою спешишь, это означает только одно: ты уже опоздал.

На самом деле нет нужды прорываться к планете через пояса астероидов и прочую подобную муть. Планетарная локаль по сути своей это плоскость. Вот как всё это возникало когда-то при вращении и гравитационном сжатии протопланетного облака, так оно и крутится вокруг звезды до сих пор. И чтобы не тратить ресурс на навигацию среди всяких комет, можно подойти под углом, с зенита или надира, прямо в нужную точку…

Если эта самая локаль не имеет сети боевых станций «Алмазного щита». Все простые пути отрезаны. Вскрыть-то можно, но очень сложно. А вот среди астероидов пробраться – шансы есть. Навигация тут затруднена. Наш сектор – дерьмо, прямо скажу, что мелочиться. Тесно, не развернуться, по каждому камню палить – быстро исчерпаешь боезапас. Космический бой – это, прежде всего, про то, сколько у тебя к моменту прямого столкновения осталось ракет и энергии. Если хотя бы на одну боеголовку больше и голова цела, ты на гребне, а враг в яме, где ему и место.

Я здесь давно, практически каждый астероид, считай, на ощупь знаю, но и враг приспосабливается, увы. Не подкараулишь и из-за угла внезапно не шарахнешь. Вся надежда – на единство сознаний, это то, что враг повторить не может. Они не умеют объединять разумы в единое целое, для воссоздания такой технологии необходимо очень хорошо представлять себе, что такое телепатическая паранорма и, крайне желательно, самому быть телепатом высшего ранга. Обученным телепатом! Прошедшим психодинамические тренинги на высший ранг.

Именно на этом маленьком различии между нами и висит жизнь всей моей эскадрильи в целом и каждого пилота по отдельности. Только – вместе! Противостоять врагу можем только все вместе. Поодиночке мы обречены.

Слияние…

… одиннадцать сознаний сплавляются в единое целое...

 В физическом космосе наши корабли могут быть сколько угодно далеко друг от друга, ментальное единение обеспечивают искины кораблей, а оно работает в пределах до шести парсек, если производитель не врёт… Но шесть парсек нам и не нужно. Мы ведём ближний бой. В пределах двух-трёх световых минут, не больше.

Но если враг вынужден держаться плотной компанией, то нам в этом нет никакой нужды. Вы ведь всегда знаете в моменте, где в пространстве у вас правая рука, чем занята левая? Так и я, будучи центром, чётко представляю себе, где мои подчинённые, куда их следует направить, откуда наоборот, отвести…

При условии, что слияние – качественное.

 … вот он, враг! Обнаружен! Адова звезда – техника нападения, когда истребители противника выстраиваются тройками в форме трёхмерной звезды. Хочешь жить – бери щипцами. А лучше всего, беги!

… в атаку!

Рано! Подпустить ближе… пропустить вовсе…

… как пропустить?!

Атака!

Рассогласование…

– Твою мать, Ветров! – ору по связи. – Дерись один, раз такой умный!

Он мне едва запас ракет всей эскадрильи не высвистел в один момент, настолько сильным оказался его волевой порыв на немедленное реагирование.

Слияние…

Без Ветрова. Прости, парень, жить хочется, хотя и жаль тебя, идиота. Не привык работать в команде, не летал раньше со слиянием никогда, и я хороша, надо же было не только сортиры заставлять драить, а и на тренажёре прогнать хотя бы пару раз! Твою ж мать через колено и в чёрную дыру через гиперпереход по легенной плоскости!

Спасает нас лишь то, что враг настолько не ждёт от нас подобной тупости, что упускает шанс на слаженную атаку в момент уязвимости. Я-мы уходим от атаки, и прикрываем рвущегося на подвиги Ветрова, чтоб ему провалиться в коллапсар на досвете, угрёбку героическому.

Бой в самом разгаре, а Ветров уже пуст, всё вынес. Ну да, подбил двоих – редкостная удача, а может, вправду хороший пилот, да только мёртвая голова, обратно в слияние я его уже не возьму, а связь голосом… это, простите, связь голосом. То есть, считай, наш герой без связи сейчас. И всё, что остаётся, цеплять его гравилучом и тащить за собой, и заботиться, чтоб не разнесло по траектории… йоп мать твою!

 … атака…

… атака…

… атака.

… рассыпаемся на части, нас десять и один….

… вспышка…

Боль. Девять и один.

Вспышка. Боль.

Восемь и два, у подбитого есть шанс, если развернуть на полный парус паранорму Ламберт.

Ответная атака.

Рассыпаемся, собираемся снова, атакуем, снова рассыпаемся, пусть ловят поодиночке, если смогут. Нас не поймать, мы – единое целое. Их – двадцать единиц, нас – единое восьмичастное целое.

Атака.

Атака.

И звезда врага рассыпается, рассеивается, отступает. Они исчерпали запас, а мы ещё – не до конца, и ракету в корму – вспышка, минус один, вспышка – минус ещё один и ещё… Уходят!

Пусть. Мы не погонимся следом. Мы – «Алмазный щит», средство обороны, а не нападения.

Мы возвращаемся на базу. Безоговорочно.

Рассогласование…

***

Паркуюсь последняя, как всегда. Абы как, не до выдерживания по осевой. Бегу так, как давно уже не бегала: на моих глазах Ламберт собирается нарезать на ленточки Ветрова, и с её паранормой это будет жестоко и быстро, а я лишусь ещё одного пилота. Пусть придурка, но зато придурка меткого. После нескольких прогонов через тренажёр он у меня усвоит, что такое слияние!

– Стоять! – ору я изо всех сил. – Оба!

Кто там меня слышит. Ламберт не просто в бешенстве, она осатанела. Подбитая птичка принадлежит её подруге, и врачи уже на месте. С расстояния трудно оценить, насколько Феолис пострадала. Но гентбарцы живучие, не так ли? Может быть, обойдётся. Может быть, всё ещё обойдётся без новых смертей.

Ветров вскидывает ладони, генерируя огненный щит. Что ему ещё остаётся? Паранормальную волну Ламберт невозможно увидеть невооружённым глазом, тут нет никаких красочных эффектов, только смерть в чистом виде. Причём кранты всем: по ангару потянуло нехорошим ветром, пространство словно бы качнуло, как в лодке на море, когда её приподнимает волной.

Я вклиниваюсь между ними – дура как она есть, между молотом и наковальней. И броня не спасёт. Если мама с папой и добрые биоинженеры обделили тебя паранормой психокинетического спектра, единственно верное решение – держаться от двух взбесившихся паранормалов как можно дальше.

Не мой случай. Мне важно остановить их!

– Отставить! – ору изо всех сил. – Ветров, заткни печку сейчас же. Ламберт, йоп твою мать через пульсар и в чёрную дыру! Уймись.

Я не знаю, окончательно ли Ламберт свинтила с ума, или какие-то остатки разума там всё-таки оставались, и она старалась держаться за них, насколько могла. В том числе, запаковывая себя в глухую оборону: ни одного лишнего слова или жеста со всеми, кто не Нанис Феолис. Шансов, что она услышит меня, оставалось, прямо скажем, немного. Но она слышит. Повезло.

Страшный, гнущий само пространство, ветер улёгся. Огонь Ветрова, не встречая препятствия, раздувается сильнее – скачком, резко, метра на два от носителя. Хорош, зараза. Очень хорош. Такое ровное переливчатое пламя…

– Если Нанис умрёт, – глухо говорит Ламберт. – Нашинкую тупым ножом.  Именно тупым. Ржавым. Медленно. Начну с яиц.

Поворачивается и уходит к врачам. И перед нею как-то само собой образовывается пустое пространство – все спешат убраться с дороги, ещё не хватало на пинок нарваться. Она-то просто так не пнёт, я её знаю, но мало ли.

– Я думал, тут одна враголюбка, – шипит Ветров, унимая огонь. – А здесь их каждая первая!

Пламя опадает, сжимается, тает, какое-то время ещё пляшет на кулаках, и Ветров стряхивает его на пол. Колючие искры тают в воздухе. А я смотрю в бешеные серые глаза моего героя и осознаю, что он нихрена не понял.

Подбил двоих. Считает, что может гордиться своим так называемым подвигом.

Что же мне с ним делать-то, а? Может, вправду взять тупой нож и нашинковать? Медленно так. Чтобы промучился не меньше суток.

– Сейчас идёшь со мной, – говорю. – На тренажёр.

– С чего вдруг? – смотрит на меня, взгляд бешеный. – Положено после боя шесть часов на восстановление!

Классический старотерранский апперкот – у Ветрова зубы лязгнули. Может, и зря, но что делать? Нервы у меня не стальные, тем более, просто разрывает на тряпочки, как прибить поганца хочется, прямо сейчас.

– С того, что капитан здесь я, – стараюсь, чтобы голос не срывался в бешеный рык. – И ты будешь делать, что я тебе велю. Скажу упасть и отжаться тысячу раз – падаешь и отжимаешься тысячу раз. Скажу подпрыгнуть и квакнуть – прыгаешь и квакаешь. Говорю – на тренажёр, значит, на тренажёр. Всё понял? – многозначительно потираю кулак. – Или ещё раз объяснить?

Смотрит на меня с правильной ненавистью. Ага. Мы же тут все для него враголюбы. Не сдохли героями, значит, отбросы, так ты думаешь, мальчик? Если именно так, то тебя ждут сюрпризы!

В анамнезе у него – снова смотрю через информ его дело – именно то самое: неподчинение приказу вышестоящего в боевой обстановке. Как он вообще дожил до моей эскадрильи с такими вывертами? Хороший пилот, хорошие данные, где-то – везунчик даже. Но, проклятье, дисциплину и субординацию явно придумали не для него! Твою же мать, нет у меня времени возиться и воспитывать эту сложную героическую личность! Но я попытаюсь. Зачем? Не знаю…

Я не желаю Ветрову смерти. Несмотря ни на что. Может, поэтому.

Простых пилотов тактике боя не особенно учат. Считается, что думать за рядового должен командир. И так оно и бывает на практике, особенно в слиянии. Но мне вдруг показалось правильным объяснить основы. Ветров – лидер по психопрофилю, и все его проблемы с дисциплиной именно отсюда. Не то, чтобы я могла провести молниеносный ментальный анализ в стиле полковника Дивномирова, но какой-то опыт у меня был, а когда летаешь с девяти лет, что-то в голове всё-таки складывается насчёт внутреннего устройства черепушек коллег.

Тренажёр – большое помещение с ложементами для обучающихся. На двадцать четыре человека плюс капитанское место, оно стоит отдельно. Эх, мечта. Кажется, мы никогда ещё не летали полным составом… И так, чтобы перед боем времени у нас было достаточно, чтобы полноценно отрабатывать взаимодействие.

Ветров делает шаг к одному из стандартных ложементов, но я придерживаю его за локоть:

– Тебе туда.

Он моргает, смотрит на меня непонимающе:

– Я же не капитан…

Дошло, что ли? Звёзды планетами стали! В штабеля выстроились.

– Именно. Побудешь немного в моей шкуре, – усмехаюсь и добиваю: – Не бойся, это же просто тренировка!

Скрипит зубами, но молчит.

– Немного вводных, – говорю. – Слушай внимательно, вряд ли тебе это кто-нибудь другой расскажет. Враг использует при атаках семнадцать базовых схем, чаще всего – комбинацию из двух-трёх. Твоя задача сейчас научиться хотя бы распознавать их. Космический бой это тебе не стрельба без мозгов во всё, что движется. Здесь думать надо. И желательно, головой, а не задницей. Итак, ты капитан, у тебя в подчинении – двенадцать рядовых пилотов, их сгенерирует нейросеть тренажёра. Я – в режиме инструктора, вмешиваться не буду ни во что. Полная свобода действий. Задача: победить без потерь.

– Как… без потерь? – удивляется. – Допустимый процент…

– Допустимый процент – это живые носители разума, – злюсь. – Опытные пилоты, которых некем заменить. Нас на базу вернулось восемь. А могли бы все двенадцать. Соображаешь?

По глазам вижу, что нет. Но слова бессильны, по себе знаю. Только практика, и лучше бы, конечно,  тренировочная, чем в боевых условиях. В боевых условиях  потери невозвратные.

Запускаю погружение. Нулевой уровень – логические задачки на подавление противника имеющимися средствами. Всё это, конечно, от реальности далеко так же, как центр звезды от нашего ангара. Но Ветрову хватает.

В первый заход он выдерживает всего лишь минуту. Во второй – полторы. В третий – снова минута. Кто б сомневался.

– Это невозможно! – возмущается он. – При таком ограниченном ресурсе!

– А ты думал, ракеты делением размножаются, как амёбы? – интересуюсь у него. – Нас снабжают по остаточному принципу. Потому что мы – кто? Кто мы, Ветров?

– Осуждённые, – сколько ему сил стоит выдавить из себя неприятную правду, но я даже уважать начинаю его за честность. – Штрафники…

Не каждый на его месте готов озвучивать своё незавидное положение вслух. Я знаю, видела много раз.

– Нет, – говорю. – Не так.

Смотрит на меня, взгляд злой. Что мол, тебе ещё не так? Я же правду сказал!

– Мы, – говорю, сжимая кулак, – «Крылья смерти». Что мы несём врагу? Смерть! Что ждёт врага?

Молчит, смотрит исподлобья, взгляд тяжёлый..

 – Смерть, Ветров. Мы несём врагу смерть. Запомни. Дохнуть должен враг. А не свои. Всё, Ветров, сортиры отменяются. Будешь торчать здесь всё свободное время, пока не начнёшь брать нулевой уровень без потерь. Я потом проверю, насколько усердно ты делал домашнее задание.

–  А потом контрольная? – кривится в усмешке.

Ну, тип! Последнее слово должно быть только за ним? Однако.

– Контрольную нам враг задаст, – отвечаю. – И квалификационный экзамен он же примет. Сдохнешь  – минус, попадёшь в плен – минус.  Именно так оно и будет, если снова в слиянии попытаешься перехватить контроль. Я тогда сама ракету тебе в зад вгоню. Чтоб не мучился и других не подставлял. Смотреть на меня не станут, под трибунал второй раз не отправят. Заменить меня некем.

Злобно молчит. Ему не нравятся мои слова. Но возразить нечем. По глазам вижу, что нихрена  он не понял всё равно.

– Меняемся. Сейчас я покажу тебе, как уделывается эта их еб*чая «звезда» – на счёт двенадцать, засекай.

– Без потерь? – не верит он.

– Без, – киваю. – Поехали.

Всё-таки, Ветров хороший пилот. Одарённость плюс везение. Опыта только мало. И набираться опыта приходится в таком экстриме, от которого волосы в петельки сами скручиваются. Ничего не поделаешь, других врагов у нас здесь нет. Только эти. Клан Шокквальми, самые бешеные из всех кланов Оллирейна. Их без мозгов, на одной яростной ответной атаке, не возьмёшь.

Может, показать Ветрову, кроме «звезды», ещё «треугольник»? Эта схема только кажется простенькой, там свои нюансы. Но нейросеть тренажёра выдаёт какую-то околесицу и выключается. Fatala eraro, шлак в вентиляции, мы  же ведь только начали!

Но когда я поворачиваюсь к ложементу Ветрова, успевшему поднять верхнюю крышку, то вижу, что он спит. Просто спит, даже похрапывает слегка. Лицо разгладилось, стало совсем мальчишеским. Усики эти тонкие над верхней губой, густые ресницы…

Человек. Снова я переоцениваю его силы. Ветров – человек, а значит, не настолько вынослив, как я. После боя нужен полноценный отдых... Ну, пусть спит, что уже теперь. Не буду трогать, ещё проснётся. При усталости сон бывает очень хрупким, поверхностным, спугнёшь, и – сутки ни в одном глазу, не меньше. А потом и долбанёт, аккурат перед вылетом, когда спать вообще нельзя никак. Знаем, летали уже.

Способы отогнать сон в критические моменты есть, и мы ими пользуемся, иногда – злоупотребляя, чего уж там… Однако ясная голова лучше, чем та же голова, но подстёгнутая фармой. Плющит потом страшно. Не хуже отката у перенапрягшихся паранормалов.

Тоска. Что там штаб думает? Собираются как-то разбираться с врагом или нет?

Понимаю, я не вижу всей картины. Меня не учили никаким стратегиям, потому что детям государственных изменников поступать в Военную Академию запрещено. Спасибо хоть на том, что летать позволили. Снизошли, так сказать, к юному возрасту. Посчитали, что на войне сдохну с куда большей пользой, чем на гражданке. Может быть, даже не прогадали, несмотря на то, что до сих пор живу. Не знаю.

Выбираюсь из тренажёра. Если знать, где искать, то легко обнаруживается она, бутыль с прозрачным забвением. Плохо. Отвратительно. Я  – капитан, позор мне за неподобающее поведение, позорище полное. Знаю. Но…

Потерять двоих – и ещё не известно ничего, что там с Феолис – вот так вот запросто, из-за дурного героизма одного пацана с глазом горящим… Нас теперь восемь. Весело? Ещё как. Восьмой – идиот. Подающий надежды, конечно. Но – идиот. Зачем, зачем я потащила его в бой, не прогнав предварительно через серию тренировочных заходов?!

Наказала. В клининг отправила. Лупить предпочитала, вместо того, чтобы разговаривать с ним и учить… Да, капитан ничему учить не обязан, но боги Галактики, вы же видите, какой контингент ко мне прибывает! Как не учить? Чтобы жили, дурни. Война когда-нибудь закончится. И хорошо, если ты её переживёшь.

– Разрешите обратиться, госпожа капитан.

Подскакиваю свечкой, боевая стойка, пальцы сами собой складываются в карающий кулак – без участия сознания, на рефлексах. Потом только вижу, кого принесло:

– Твою мать, Ламберт! Предупреждать надо!

– Я по делу.

– Какому? – снова прикладываюсь к горлышку.

– С Ветровым летать не буду, – сразу переходит она на сверхсветовую.

Категорично. Кулачищи в бока, взгляд исподлобья. Не будет. Верю. Что я ей сделаю? В морду дам, чтобы укрепить среди неё дисциплину? Ага… а сколько секунд я после этого проживу? Паранорма защищает своего хозяина, особенно такая лютая, как у моего лучшего пилота.

– А с кем же ты будешь летать? – спрашиваю спокойно. – С табуреткой?

– Одна, – режет она.

Под её взглядом хочется сквозь палубу провалиться, прямиком в чёрную дыру. Когда паранормал не в духе, жди беды. Раскатает и не заметит.

– Нельзя тебе одной летать, – отвечаю.

– Плевать. Схема «семь и один». Вполне годится.

Вот проклятье. «Семь и один» – это, можно сказать, акт отчаяния. Семеро – в слиянии. Одиночка – рядом. Учитывая паранорму Ламберт, врагу достанется, ведь в одиночку она может не сдерживать себя. Вот только…

А, к трепанным серым переходам всё!

– У меня приказ, – говорю, понижая голос, я всегда говорю тихо, когда кто-то бесится – в таком случае есть неслабый шанс, что беситься прекратят и начнут слушать. – Мне запрещено переводить тебя в одиночное патрулирование.

– Кем запрещено? – спрашивает.

– Как будто тебе это важно, – пожимаю плечами. – Приказ есть приказ, изволь исполнять.

Ламберт медленно сжимает кулачищи. Смотрит на них, потом переводит страшный взгляд на меня. Во взгляде – чернота безумия. Да она ненормальная! Хотя, справедливости ради, кто у нас тут нормальный? Все – с трещинами в мозгах. Включая меня, капитана сумасшедших травматиков. Да нас к боевым машинам вообще подпускать нельзя без длительной терапии ,а то и вовсе пожизненно!

Жаркий стальной ветер дышит в лицо. Откуда в герметично запертом ангаре ветер? Либо утечка через пробоину, либо взбешённый паранормал, третьей причины нет. И если в первом случае смерть вероятна, то во втором она гарантирована. А может и вправду?

Подраться с бешеной, да и сдохнуть от её кулака? В бою.

Враг порадуется, однозначно. Только эта мысль и удерживает. Драка драке рознь. С врагом – одно, со своими – совсем другое… особенно по пьяни.

– Будешь? – протягиваю бутылку.

– Нет, – отказывается она.

Делаю длинный глоток, – кажется, анестезия начала уже действовать, – уточняю:

– Ты меня уважаешь?

 – Уважаю, но пить не буду, – Ламберт повышает голос.

Оцениваю её кулаки и бритый череп, киваю. Не больно-то и хотелось…

– И ты бы не пила. Но это твоё дело.

– Моё, – говорю. – Чьё же ещё-то. Рассказывай, как ты это «семь и один» видишь. Ты что, летала так раньше?

 – Ага, – ухмыляется. – В игре. Давно. Это был командный турнир… неважно. Просто понимаешь, в чём суть, – достаёт свой терминал, показывает на развернувшемся экране, – вот так ты выстраиваешь атаку. Два взаимопроникающих треугольника…

– А седьмой тогда где?

– Седьмой – идиот. Его ставишь в центр. У него обострённое чувство будущего, как у любого паранормала. Проще говоря, интуиция. Он засечёт атаку раньше тебя, ты уловишь его настроение. А из центра атаковать сам по себе он не сможет, во всяком случае, сразу.

Рисует пальцами на экране. Я смотрю, честно пытаясь вникнуть. Пока получается плохо.

– Они привыкли, что мы летаем в слиянии, – продолжает Ламберт развивать свою гениальную мысль. – Вот и не будут искать одного. Зачем, вот – шестеро, явное единение, атакуем его. А я зайду вот отсюда.

– Тебе ракет не хватит, – говорю, внимательно изучая предложенную схему.

Схема  оживает – терминал моделирует бой.

– Мне, – усмехается Ламберт, – ракеты особо-то не нужны. Хотя соваться на вылет без них я не стану. Психокинез и телепатия несовместимы, ты ведь знаешь это, Шаора. В слиянии мои преимущества практически равны нулю…

– Ничего себе, нулю, – возмущаюсь я. – Хороший ноль!

– Хочешь увидеть максимум?

Чешу затылок. Эк её расшевелило. Разговаривает. Строит планы. Вот такая она мне нравится, прямо скажу. И на максимум её силы посмотреть хочется.

Вот только…

– У меня приказ… – говорю. – Ты не должна летать одна.

– Приказ, – кривится Ламберт. – Пусть подотрутся своими приказами. Здесь им не кабинет с шёлковыми стенами.

– Прости, – отвечаю осторожно. – Но у тебя мозги в дырах. Тебе психотерапевт нужен, а не вот это вот всё, с врагами.

– Капитан, – говорит она, помолчав немного, – тебе тоже нужен психолог. Какая это бутылка по счёту за сегодня?

– Первая, – я не вру, ведь действительно же, первая.

– Её и первой быть не должно. На боевом посту.

Киваю, делаю глоток:

– Не должно. Но другого капитана у меня для тебя нет, Ламберт. Извини. Что там Феолис?

– Жить будет…

– Хорошо.

Сажусь прямо на пол, спиной прислоняюсь к стене тренажёрного комплекса. Тёплая… Всё, что мне нужно сейчас, это немного забвения. Огненного, как этанол. Чтоб нутро прошибло, слезу выдавило. Умерило бы боль…

С девяти лет болит, не стихает. С той самой проклятой ночи, когда мне сказали, что мой отец казнён за государственную измену. Ещё и запись дали посмотреть, добрые души. Чтобы уж наверняка…

– Слушай, Ламберт, – говорю, качая бутылку. – Читала я твоё дело… Ты же на целителя училась! Подавала надежды. Первая конференция «Врачи без границ», ты там что-то… про лечение детской прогерии, вызванной ошибкой биоинженеров… С чего вдруг – армия?

Смотрит на меня сверху вниз. Застыла, но не со стеклянными глазами, а в изумлении, челюсть вот-вот под ноги упадёт. Потом вдруг садится напротив, тоже прямо на пол, но не так, как я, а как ей удобно – на пятки, ладони на коленях.

– Ты смотрела материалы той конференции? – спрашивает недоверчиво.

– Я любопытная, – говорю. – Впервые вижу целителя-паранормала, мутировавшего в головореза. Или как там правильно? Головорезиху?

– Batalantino, – усмехаясь, подсказывает она слово на эсперанто, основном языке Федерации.

– Неважно. Впервые, короче, вижу. Ну, и вот. Поинтересовалась. Всё ж в открытом доступе, только спроси… Почему? Как?

– Дай, – вдруг говорит она, и я сразу понимаю, что речь о бутылке.

Протягиваю, мне не жалко. У меня, между прочим, ещё есть, и далеко бежать не придётся, всё рядом. Заначка, в смысле.

Пьёт она, – завидно стало. Столько всосать в себя за один раз… Талант. И опыт, не без того.

– Долгая история, – говорит. – Года два мне было. Может, три. Попала я к врагу, в медицинский центр один. И там надо мной ставили всякие опыты. Но я этого не помню нихрена. Мне было лет одиннадцать, когда адмирал Гартман зачистил эти  вражьи лаборатарии до лысого места. Соппатская локаль, слышала?

Дико интересно. Что слышала! Я там была. Помогала, так сказать, выжигать до того самого лысого места. Со спасёнными только не общалась. Не положено потому что сомнительному элементу с детьми общаться.

– Вот после одиннадцати я себя и осознаю, – продолжает Ламберт. – Телепаты заявили, что я сама дала согласие на ментокоррекцию. И да, дала, все записи есть. Забавно смотреть на эту девочку, знаешь. Смотрю иногда, под настроение, – она сжала кулак, и я поняла, под какое именно настроение Ламберт смотрит такое. – Она там такая несгибаемая, капитан. Такая уверенная. Чётко знающая, что ей надо. Прямой взгляд, развёрнутые плечи.

А через два года я убила человека. Спонтанный выброс паранормы… следствие пережитого в детстве эксперимента. Хорошего человека я убила, капитан. Очень хорошего. Не заслужившего смерти ничем.

– Потом ты училась в медицинском. Так?

– Да. Мне сказали, что обуздать эту мощь можно лишь дисциплиной и обучением. Чтоу  меня два пути: я могу стать либо солдатом либо врачом, третьего не дано. Я выбрала медицину. У меня был самый лучший наставник, самые лучшие коллеги, сверстники-студенты, как и я, и старшие товарищи, самый лучший мужчина…

Она сжала кулак, потом стряхнула с него паранормальное напряжение. По пространству между нами прошла лёгкая волна.

– А потом? – тихо напомнила я.

– В плен угодила. Душу вынули без наркоза и растянули на гриле, сама знаешь, как у них бывает. Вот так я и попала в армию. Хотела мстить, и – мстила. Получалось неплохо.

– А дальше?

Я знаю. Неподчинение приказу. Самовольный уход с предписанной трассы в пространство врага… Но что скажет она сама?

– Мне приказали поработать курьером, – стискивает зубы и кулаки, и по ангару снова начинает идти колебание,  как тогда, когда Ламберт заткнула коллапсар. – Я случайно узнала о характере груза. Абсолютно случайно. Знаешь, каким был груз?

Она понижает голос до шёпота, но я слишком хорошо знаю, что это за крик. Когда душа корчится на медленном огне, сгорает и никак не может догореть. Тогда-то и рвутся с губ тихие, но страшные по оттенку слова.

– Дети? – спрашиваю, припоминая диалог с доктором Хименес.

– Да. В биологический центр Дельта-Геспина их везли. Чтобы – угадай с первого раза что!

– И ты их вернула.

– И я их вернула. И оказалась здесь.

Она медленно сжимает кулак, и я почти вижу чёрное пламя, пляшущее на костяшках. Не алое, как у Ветрова, как у всех пирокинетиков, а чёрное, прозрачное, жуткое. Этому огню под силу было остановить залп коллапсара. Чудовищная, немыслимая мощь! Следствие эксперимента? Демоны Галактики, что же там был за эксперимент! Над ребёнком.

– Хименес сказала, – медленно говорю я, – что всё не так, как ты себе в голову вбила. Что никто в Федерации не ставит опытов над детьми. Чьи бы ни были эти дети… А тот, кто втянул тебя в эту авантюру, сам сейчас под следствием. За превышение должностных полномочий.

– И ты поверила, – горько усмехается она.

– А разве это не так?

– Ах, ну да, ты-то не паранормал, капитан… Ты не можешь видеть… У тебя репликативное бесплодие, ты знаешь об этом?

Шаора

На самом деле, вовсе не новость. Да, неприятно было узнать, когда в юности в голове закрутился ветер насчёт своего продолжения, но что поделаешь, не всем удаётся стать родителями. Неприятно от того, что репликативное бесплодие не лечится, даже через паранормальную медицину, доступа к которой  у меня, как у дочери мятежника, нет. Но  смирилась я тогда быстро. Может быть, потому, что мою первую любовь размазало тогда в бою на кварки, и горе от потери дорогого сердцу мужчины перекрыло всё…

Мог быть у нас с ним ребёнок или не мог, перестало иметь всякое значение. Малыша  ведь не получилось, а страдать над несбывшимся я не умела уже тогда.

– Знаю, –  отвечаю я на вопрос Ламберт. –   Я не могу родить, ни сама, ни пользуясь услугами репродуктивного центра, ты об этом?

– Ещё из твоих тканей невозможно клонировать что-либо, – кивает Ламберт. – Вообще, полностью. Если оторвёт тебе руку или выбьет глаз, то поставят механику.

– Знаю и это, потому стараюсь, по возможности, не нарываться на то, что может выбить мне глаз.

Соваться же туда, где сразу оторвёт голову, я тоже не могу. Проклятье! Телепаты-федералы  очень хорошо знали, что делали, когда сохраняли мне жизнь! Прервать своё существование может каждый, самоубийство, замаскированное под подвиг, отличная идея. Можно даже отхватить награду, посмертно. Но конкретно мне нельзя, нельзя, нельзя… Есть причины.

 – Дай сюда, –  отбираю у Ламберт бутылку. –  У генномодифицированных встречается что-то такое. С частотой один случай на сто тысяч, то есть, не так уж и редко. У натуральнорождённых тоже бывает. Я не генетик, не разбираюсь, почему и с какого ляда. Да мне плевать. У меня есть только война, сама знаешь. Уж какие тут дети…

Ламберт вдруг улыбается. Жутенькая улыбочка, я б даже сказала, оскал. Я невольно подаюсь назад. Когда такое чудовище, как боец из космодесанта, вот так улыбается, инстинктивно хочется отодвинуться на дальнюю орбиту. На всякий случай.

– Что не так? – всё же спрашиваю, не донеся горлышко с жидким забвением до рта.

– А то, что в твоём конкретно случае это не генетический сбой и не ошибка криворукого биоинженера, собиравшего твой эмбрион, – с маниакальной злобой говорит Ламберт. –  Это – прямое следствие  воздействия паранормальной медицинской коррекции. Проще говоря, работал целитель. Врач-паранормал.

– Такой, как ты? – новости мне очень не нравятся. – Как доктор Хименес? Тот, у кого паранормальные возможности высокие, выше среднего, да?

– Такой, как руководитель Соппатского медицинского центра, хоть тот и не был паранормалом, – недобро объясняет она. – Короче, над тобой поработала сволочь без души и моральных принципов.  С  Дельта-Геспина, которого, как всем известно, не существует, потому что какая-то там Ламберт его придумала, – количеством яростного сарказма в её голосе можно взорвать звезду. –   Этот человек или группа людей, они наплевали в самую душу профессии целителя-паранормала. Надругались над святым. Растоптали и похерили полностью главный принцип нашего дела «не навреди». Капитан, у тебя в ограничениях прав прописан запрет на репродуктивную деятельность?

– Нет… – растерянно отвечаю я.

Я знаю список своих запретов назубок. С детства выучила. Мне нельзя посещать центральные локали Земной Федерации, нельзя проживать в полностью освоенных мирах, посещать материнские планеты входящих в Федерацию галактических рас. Нельзя занимать руководящие должности, продвигаться в звании выше капитана. Возвращаться в локаль Скиапфарабу, само собой, запрещено строжайше, под страхом смерти, и не только моей. Чтоб не мутить там пространство мятежами! Я – последнее дитя некогда могущественного рода, о котором ещё не успели позабыть.

 Но запрета на, как Ламберт выразилась, на репродуктивную деятельность, нет. И не было никогда. Иначе я непременно запомнила бы!

– Я думаю, – тяжело продолжает Ламберт, –  такая операция была проведена над всеми детьми мятежников тогда. Над всеми, кто выжил. Медицинское освидетельствование, знаешь ли, а потом,  – она щёлкает пальцами, и я вздрагиваю, осознавая смысл этого простого жеста. –  Формально запрета на размножение нет, и повода вопить о бесчеловечно попранных правах личности нет тоже. Но по факту, сама понимаешь, капитан. И вот это всё, вот такой паранормальный блок, не появляется просто так, это не спонтанное какое-то решение, не импульсивная месть человека, потерявшего на твоей Скиапфарабу близких. Над  схемой такой коррекции планомерно работали. Может быть, даже несколько лет. Это не импровизация, это устоявшийся паттерн. И его опробовали на детях врага. Может быть, Дельта Геспина и не существует, но жестокие эксперименты над детьми ведутся и в Земной Федерации тоже. Понимаешь?

Молчу. Мне нечего сказать.  Душит, воздуха не хватает, отчаянно хочется выпить, но рука с бутылкой не поднимается, настолько меня запеленал ужас понимания того, что со мной сделали в детстве. Вот отчего Ламберт большей частью ведёт себя как робот с испорченным блоком коммуникации. Когда война касается детей, все эмоции в мозгу замыкает намертво. И возникает неодолимое желание убивать.

Просто потому что иначе рвёт на части без права обратной сборки! Страдания детей увеличивают энтропию Вселенной. Хрен бы со взрослыми, причём со всеми, включая меня саму, раз уж так получилось, но дети…

Ламберт сжимает и разжимает огромный кулак. Я не вижу паранормальное напряжение, неизбежно возникающее вокруг её руки, но зато хорошо его чувствую: по коже бегут мурашки и на душе становится очень неуютно. Генетики и прочие экспериментаторы доигрались: появилась Ламберт.

И у неё произошёл психический надлом. Куда эта рана вывезет человека, обладающего подобным могуществом, кто же скажет. Во всяком случае, не я.

– Всё, абсолютно всё, во что я верила с детства, оказалось полным дерьмом, – Ламберт вдруг выдёргивает у меня бутыль с помощью своей паранормы и жадно опустошает её до самого дна. – Слышь, капитан, хочешь, я это уберу?

– Что уберёшь? – не понимаю я.

– Паранормальный блок, поддерживающий твоё бесплодие, – жестокая ухмылка  на илце Ламберт становится шире. – Когда-нибудь война закончится. Ты осядешь где-нибудь на мирах фронтира и родишь столько детей, сколько пожелаешь. Хоть сама, хоть через репродуктивный центр. А может, ни одного не родишь,  но это будет твоё личное решение, только твоё, а не сволочей из особого отдела Альфа-Геспина, отдавших приказ искалечить тебя в детстве.  Хочешь, я сделаю это? Я могу!

Лицо её дышит бешеным желанием, почти маниакальным. Я не раз и не два думала над тем, как её расшевелить, и вот, пожалуйста,  Ламберт очнулась. И радости с того не очень много, прямо скажу. Сколько же в  моём лучшем пилоте ярости и задавленной боли!  Больше даже, чем у меня.

– Тебя под трибунал за такое самоуправство… – начинаю я, и осекаюсь.

Во-первых, она и так уже осуждена, что нового ей добавит суд. Не смертную казнь же! Во-вторых, в списке ограничения прав по моей личности действительно нет ни строчки про запрет репродуктивной деятельности.  Формально к Ламберт придраться невозможно. Она не делает ничего противозаконного вообще. Наоборот, помогает. И, самое трагикомичное, у неё на паранормальное медицинское вмешательство есть  действующая лицензия! Какие вопросы, господа? Буква и дух закона не нарушены.

– Твою ж мать, Энн, – говорю в тоске. – Ты думаешь, мы выберемся отсюда живыми?

– Я не думаю, – она стискивает бутыль в кулаке и та разлетается мелкими осколками, – вместе с каплями крови из порезов. – Нечего здесь думать. Будущего не существует, оно создаётся здесь и сейчас. Во что ты веришь, то с тобой и будет.

Похоже, моя собеседница не чувствует боли. Надо думать! Разве физическая рана что-нибудь значит перед душевной? Да никогда…

– Во что я верю, – ворчу. – Хотела бы я тебе верить… Врага в расчёт не берёшь? У него, может, другие представления о нашем с тобой будущем.

– Не верь, – пожимает она плечами. – А на врага вообще наплюй, с чего ты вдруг так озаботилась  о его представлениях насчёт нас. Ну так что? Лечить тебя? Или не лечить?

– Лечи, – отмахиваюсь я.

Этанол уже подгрузил мозги, а то бы я не согласилась ни за что, наверное. Одно дело, врач-паранормал с дипломом, как та же Хименес, совсем другое вот эта жуть, по имени Энн Ламберт. Жуть, способная заткнуть жерло коллапсару и ухайдокать врага в полной броне голыми руками. И, как выяснилось, умеющая исцелять. По студенческой лицензии, которую у неё почему-то не отобрали и не закрыли.

– Всё.

– К-как… всё? Так быстро?

Быстро и незаметно. Ну да. Мне было девять лет, и я – тогда! – тоже ничего не заметила и не почувствовала. Ну нет, нет у меня паранормы психокинетического спектра! Я в принципе не в состоянии отследить подобные манипуляции. Зачем согласилась на воздействие Ламберт, дура… а с другой стороны, что я теряю? Моя служба окончится ещё очень не скоро. Дом, утопающий в саду, и десяток детей – мечта, которой не суждено сбыться, во всяком случае, в ближайшие лет двадцать. Так что это просто приятно, наверное.

Приятно знать, что я могу. Могу детей и собственный дом. Сумею поднять угасший род, если захочу и получу такую возможность…

– Да, – Ламберт встаёт, снова смотрит на меня сверху вниз: – Так что, капитан? Попробуем схему семь и один?

Собираю глаза в кучку: о чём это она. Ах, да…

– Давай.

Семь бед, один ответ. Невозможно соблюдать приказы там, где их соблюсти нереально. Нас восемь… против полноценной «звезды» врага. Никаких шансов… если не включать мозги.

– Только не забудь, идиота обязательно ставишь в центр. Это важно. Проследи за его метаниями, невредно будет. У него, как у любого пирокинетика, хорошая интуиция.

– И отменный слух, – доносится из-за наших спин.

Оборачиваюсь. Ветров стоит на переходном мостике, ерошит ладонью короткий ёжик светлых волос.  Двери пилотажного тренажёра за его спиной распахнуты. Проснулся, значит. И как давно он подслушивает, хотелось бы мне знать!

– Выспался? – недобро щурится на него Ламберт.

Он медленно складывает руки на груди, смотрит – я б сказала, сверху вниз. Но на Ламберт сверху вниз особо не посмотришь. Даже если стоишь в шлюзе тренажёрной, который выше на добрую голову.

– Сейчас я тебе покажу, как тебе надо летать по схеме «семь и один». Чтобы в бою под своими же ракетами не путался. В слияние не лезь, только для связи. Начнёшь выёживаться, мозги из черепушки выдерну прямо на поле боя, и скажу, что они сами выпрыгнули.

– Эй, – говорю, удивляясь всё больше и больше. – Ожила, я смотрю? А кто тут капитан, забыла?

Втащить бы ей… за нарушение суб-ор-ди-на-ци-и. Вот только как, спрашивается, это сделать, если она – сильнее меня, вдобавок паранормал, и соваться под её чёрный кулак – неблагодарное дело. Но непорядок же! Плюёт на вышестоящего. На командира! Дожили. Этак я весь свой авторитет растеряю, а без авторитета в бою все на меня наплюют, слияние рассыплется, не успев начаться, и мы погибнем. Ну не выжить, не выжить в одиночку нам. Никак. Начинаю вставать, и мир закручивается радостным калейдоскопом.

Забыла. Про коварность этанола забыла. Его легко хлестать литрами, сохраняя ясность ума и памяти, а потом р-раз, в одно мгновение, и ты уже в синей реальности. Ни встать, ни выматериться толком не можешь: в голове гравитационный шторм.

– Ты капитан, – кивает мне Ламберт и щёлкает пальцами, – знакомый жест, уже видела… да у целителей и видела! – Конечно же, ты.

В следующий же миг меня сгибает в приступе бешеной рвоты, и всё, недавно выпитое, извергается наружу. Ощущения космос. Как под перекрёстным огнём врага, только десятка ракет на хвосте не хватает для полноты картины.

– Сука, Ламберт… – выдавливаю из себя в промежутке между спазмами. – В клининг отправлю! Толчки зубной щёткой чистить!

– Горшочек, не вари, – безжалостно комментирует Ламберт. – Паранормальная коррекция на вытрезвление штука непритная, понимаю. Терпи, ты ж капитан, – и ни капли раскаяния в голосе, вот же сволочь! – Потом надерёшься снова. Пошли, отработаем паттерн. Это важно.

***

Всё-таки, предел выносливости существует и для нас. Ветров хоть выспался, а я вместо полноценного сна напилась, поймала паранормальное вытрезвление и отлетала десяток сеансов. Что-то около пяти часов в общей сложности… Ветров снова сдулся, начал творить дичь, пусть и в тренажёрном режиме, а у меня даже чёрного слова не нашлось, чтобы его протащить как следует за губошлёпство и растяпство.

 Если сейчас не встану с ложемента, то позорно усну прямо на месте.

– «Тренировка завершена», – сообщил тренажёр.

– Ламберт, – говорю, сильно жмурясь, чтобы отогнать сонливость, – с чего ты вдруг очнулась-то? До этого прямо Каменная Дева была, а тут…

– Надоело ныть и себя жалеть, – хмуро сообщила она. – Ну, бывай. Отсыпайся. До вылета.

Она ушла, а меня снова захлестнуло эмоциями и памятью.

В легенде о Каменной Деве рассказывается о том, как одну красивую девушку обратили в камень. За преступные деяния главы её рода. Кровная месть страшна именно тем, что мстят

 Так и простояла она в качестве скалы не то три тысячи лет, не то четыре. Расколдовать-то можно было, но – живым горячим сердцем; род, наказав злодеев, сулил немыслимую награду тому, кто оживит гранит. Ничего ни у кого не вышло, а уж как пытались! Кое-кто так прямо и влюблялся до умопомрачения, она же очень красивая девушка, хоть и каменная. Так и стоит Дева до сих пор, обратив застывший взор в сторону заката…

Если гуманные бомбардировки федералов не разнесли скалу в пыль во время последнего мятежа, полыхавшего на моей родной планете уже без меня.

Смейтесь, если смешно. Но вдруг так чётко вспомнилось детство. Розовый рассвет и каменная девушка в лучах наступающего дня… Рука отца на плече. Тепло родного, любящего человека… Вернуться бы. Увидеть. Хотя бы один раз.

Но мне нельзя появляться в локали Скиапфарабу. Родная планета закрыта для меня навсегда. Правильно, конечно же, мой род знаменит и славен, вокруг последней из Смитанарухов тут же собрался бы очаг сопротивления снова. Слёзы побеждённым, что уж там. Так было всегда.

Но всё же… всё же… Нет ничего лучше рассветов над Долиной Хрустальных Цветов, и деревянной, тёмной от времени, верхней террасы родного дома… сохранился ли тот дом за столько бурь и столько лет, кто же знает. Некому следить за ним, некому крепить Древо Рода.

Паранормальный блок на репродуктивную деятельность, это федералы здорово придумали, ничего не скажешь. Формально – не в чем упрекнуть: жизнь – сохранили, служить – позволили. А что родить не может, ну так извините, бывает.

Едкая горечь от сотворённого надо мной в далёком детстве рождает конкретную злобу. А вот вернуться бы и позвать… уверена, Скиапфарабу помнит! Последний мятеж прошёл всего-то навсего года два назад,  снова там рана кровоточит. Повторить моего отца только не могут, федералы бдят. А если бы я… Я ведь  давно уже не та маленькая перепуганная девочка, о нет! Двадцать с лишним лет на войне, из них одиннадцать – капитаном. Я смогу!

Вот только…

К чему всё приведёт? Совершенно точно не к победе! Хочу ли я, чтобы федералы снова устроили на моей родине адово пекло, как они тогда мне обещали? А они сделают это, сомневаться не приходится. Нельзя мне возвращаться. Нельзя!

Чудовищная усталость наваливается внезапно, мутит сознание, уволакивает в тяжёлые колодцы снов. Я ничего не могу сделать, даже не пытаюсь.

Будь оно всё проклято!

Будь проклято всё…

Илья

Иногда так бывает в жизни: на тебя рушится небо. Всей своей массой. И давит, вжимает в грязь, не вздохнуть. Когда из кожи вон выворачиваешься, совершаешь подвиг, а твой подвиг не то, что не ценят, с этим-то ещё ладно, пережить можно. А берут за шкирку и возят мордой в луже, как напрудившего ту самую лужу щенка. И ты сам, сам понимаешь, не подвиг ты совершил, а кое-что другое.

Преступлением не назовёшь. Слишком громко. В сухом остатке даже может придти награда. Но от стыда готов в чёрную дыру провалиться, потому что нестерпимо жить с тем, что натворил. И ведь она, капитан в смысле, не насмехалась, хотя насмешки я ждал, чего же ещё-то можно было получить в награду.

Но лучше бы выругала, обозвала, может быть, снова дала бы в морду. Я бы тогда понимал бы, чего от неё ждать. А так слишком сложно получается: она взяла и просто ушла, когда я позорно заснул от усталости. Ей на меня плевать, очевидно же. Непонятно другое.

Почему мне на неё не наплевать?

Просыпаюсь – не влетаю в ситуацию вообще. Кто я? Где я? Всегда ненавижу первые мгновения после пробуждения именно из-за вот этой вот особенности. Потом голова встаёт на место, конечно же, и быстро. Но первые секунды включения в новую реальность ненавижу!

Тренажёр. Тренировочные полёты. Домашнее задание, которое кажется невыполнимым. Но ведь это всего лишь первый уровень! А всего уровней здесь, на минуточку, девяносто девять! Бл*дь, бедная моя голова…

Капитан далеко не ушла, оказывается. Стоит, прислонившись плечом к стене, и хлещет водку. Судя по форме бутылки, размеру и цвету этикетки – «Старотерранская особая». В одно рыло, сама. Спиной ко мне, меня не видит и не чует, потому что не паранормал, да и, наверное, мозги там уже основательно залиты. Пьяница она. Алкоголичка. Как в такую маленькую женщину влезает такое количество спиртного?! Меня бы с первой ещё вынесло! А она ничего, на своих двоих стоит.

Алаурамху, она говорила. С её народом я как-то не пересекался раньше, но был наслышан. Гордые, вспыльчивые, подраться не дураки,  чуть что за нож хватаются, некоторые их локальные пространства не вылезают из мятежей, например эта капитанская Скиапфарабу. Тьфу, названьице-то какое, язык за ухо заворачивать приходится прежде, чем выговоришь. Там постоянно тлеет, в любой момент готово взорваться. И взрывается.

Альфа-Геспин периодически усмиряет. С невосполнимыми потерями, куда ж без них. С врагом проще. Оллирейн – это враг. Алаурахо же – вроде бы и союзники, но спину им не подставляй, если не хочешь, чтобы между лопатками вдруг вырос здоровенный нож.

Тут к капитану подходит Ламберт, и я слышу всё, о чём она говорит. После чего охреневаю полностью.

Логично. Точно. Не придраться. Вразрез со всем абсолютно, что об этой женщине на слуху. И я б не поверил, наверное, если б не финальная точка в виде паранормальной стерилизации детей мятежников со Скиапфарабу.

Репликативное бесплодие, если у тебя паранорма по психокинетическому спектру, не увидеть невозможно. Это такое искажение в личностной матрице, которое для  таких, как я, светится издалека. Примерно как большой костёр в темноте. Обычно не обращаешь внимания: бывают люди черноволосые, рыжие, белокурые, крашеные в любой оттенок по желанию. А бывают и вот такие. На Старой Терре не редкость, у нас без вмешательства биоинженеров мало кто обходится.

Слишком много всего наверчено у народа в геноме за восемь лет развития биоинженерии, баловаться случайным, естественным, зачатием желания нет. Разве что в глухих углах живут сектанты из движения «Назад к природе», но у тех из-за длительного, поколениями, общего недоверия к репродуктивным центрам и таких проблем, как у нас, нет.

Ламберт говорит: следствие паранормальной коррекции. После её слов я теперь и сам вижу: ведь действительно! А потом я вижу, что она делает.

Нас всех учат основам паранормальной медицины, без этого на моей родной планете и на войне никуда. Какие-то поверхностные раны, лёгкие травмы, – можно устранить в поле, без помощи специалистов вроде доктора Хименес, целителя с дипломом и высшей категорией квалификации. Чтобы вытащить обычную занозу из пальца или залатать поверхностный ожог хирург не требуется, проще говоря.

Но то, что творит Ламберт – высший пилотаж. Я так не умею и за такое не возьмусь. Нас всех учили, что вмешательства высших порядков не по нашим зубам. Нечего лезть, загонишь себя! Первая помощь, дальше передать спецам, пусть работают они. Целительство отнимает у врачей много сил, но, похоже, не у Ламберт. Жертва эксперимента, мать её так-то.

Позже я узнаю, что в эксперименте участвовало около пятисот малышей, выжило только трое: один погиб во время штурма лаборатории, вторая – Ламберт. А где третий, кто расскажет. Где-то. Может быть, живой, может быть, и нет. Тайна личности.

Может быть, они бы ещё что интересного выдали в разговоре. Но когда я в очередной раз слышу о себе «идиот», то не выдерживаю. Невыносимо!

– Выспался? – спрашивает Ламберт.

И начинается очередной виток ада. Причём и для капитана тоже: протрезвили паранормальным воздействием. Коррекция примитивная, сам сколько раз пользовался, вот только после неё внутри всё дрожит и жить не хочется, так погано, что словами-то не передать. А капитан ещё отлетала как… как… слов не подберу. Из железа она, что ли?!

Нет. Не из железа. Засыпает прямо на ложементе, как я недавно. Сон преображает её. Сразу становится видно, какая она маленькая и беспомощная во сне.

Коса растрепалась, кончик свешивается с ложемента, почти достаёт до пола. Густой тёмно-сиреневый цвет, разбавленный лиловыми, слабо зеркалящими, прядями.

– Пошли, – говорит мне Ламберт. – Пусть спит…

Не спорю. Иду следом.

– То, что ты рассказала, правда? – спрашиваю.

Оборачивается, смотрит на меня. Она выше, взгляд сверху вниз, – невыносимо! И сильнее, как паранормал в том числе, против неё у меня никаких шансов. Ненавижу.

– Что именно?

– Всё!

– Про капитана – правда, – кивает она мне. – Ты же сам видел. Или вас уже ничему не учат на курсах военной подготовки?

– Видел, – отвечаю. – А про тебя?

– Про меня тебе, – усмехается уголком рта. – Что, действительно хочешь услышать?

– Хочу!

А какого ответа она ещё ждала? Не отвожу взгляда. Ламберт упирает кулаки в бока, смотрит, ждёт, наверное, что под её взглядом я самоаннигилируюсь. А вот. Не на того напала.

– Много знаешь, плохо спишь, – режет она наконец.

– А я, может, хочу спать плохо, – отступать мне некуда.

И важно, что она скажет. Если соврёт, я пойму, хоть и не телепат. Между паранормалами невозможна ложь, всё как на ладони. Когда человек врёт, линии его ауры искажаются, и это легко увидеть.

В скобках: дурной термин, «аура», совершенно детский, но другого нет. Целители обобщают – «личностная матрица», но это выговори попробуй, особенно на бегу в полевых условиях.

– Спи плохо, раз уж так хочешь, Ветров, – кивает Лаберт, принимая решение. – Всё, что я рассказала капитану, правда.

Не врёт. Собственно, ответ напрашивался сам. Уложить в голове невозможно. Какой это эксперимент способен подарить натуральнорождённому мощь психокинетической паранормы?! Но я видел, как оно проявляется у Ламберт. Поэтому верю, сразу и полностью. Холодом по хребту: на себя примеряю, и становится страшно до дрожи.

Выжить в чудовищном вражьем эксперименте. Служить в космодесанте. И нарваться на на то же самое в Федерации. Я бы умер. Не знаю, как, но не выдержал бы точно. Сошёл бы с ума, наверняка. А кто сказал, что Ламберт не безумна?

– Я б рехнулся, – не успеваю подхватить собственный язык. – И застрелился!

– Ты бы, – с таким-то низким индексом Гаманина! – да, – кивает она. – А мне залп из табельного, что скале дробина.

В её глазах пылает чёрное пламя, и я вдруг очень остро ощущаю безысходность эту, когда даже умереть по собственному желанию не можешь, хотя и имеешь по закону такое право. Ни застрелиться, ни врагу под удар подставиться. Паранорма защищает своего носителя, общеизвестный факт. Думаю, такой, как Ламберт, даже вражья ракета при прямом попадании ничего не сделает. Если уж коллапсар не смог!

– Ну-ка, пошли со мной,  – вдруг решает она.

– Куда? – насторожился я.

– Куда велю.

Она прёт вперёд, не оглядываясь, и я понимаю, что если не пойду за ней, то Ламберт лишь пожмёт плечами «идиот!» и нисколько не расстроится.  Надоело быть идиотом в глазах всех, кто на меня смотрит!

 Приходим мы в тренировочную с огнеупорными стенами. Я умный, я догадываюсь: капитан вздрючила по пилотской части, а эта сейчас морду набьёт. Ну нахрен, жизнь пошла! И деваться ведь некуда, только огрызаться до последнего. Ждёт меня впереди разбитая физиономия и что-нибудь вывихнутое, опционально – поджаренное.

– Я просмотрела записи,  – угрюмо говорит Ламберт. – Тогда, с коллапсаром. Ты – идиот, и ты не сдох лишь потому, что тебе повезло.

Она сжимает кулак, и вокруг него начинает формироваться паранормальный вихрь огня, пока ещё не проявленного, но уже делающего нервы.

– Видишь? – кулак плавно подвигается к моему носу. – Повтори.

– Зачем? – возмущаюсь я.

Сделать такое, да у меня глаза лопнут!  Критический перерасход  паранормальной силы это вам не шутки.

– Не хочешь учиться?! – в ответ я получаю не меньшее возмущение.

– А этому разве можно научиться?

– Можно. Всё можно, стоит только захотеть. Ты пилот, вас по программам Альфа-Геспина не гоняют. Зря, я считаю. Вот это,  –  кулак, объятый паранормальной силой, придвигается ко мне так близко, что глаза поневоле съезжаются к носу,  – тебе в самом скором времени понадобится. Целительский прогноз на твоё ближайшее будущее, можно сказать. Однажды врач – врач навсегда. Что столбом стоишь? Повторяй! Одна рука, вторая… распределение силовых линий, как у меня, давай.

Не то, чтобы у меня получается сразу. Непросто вот вообще. Как сесть на шпагат без подготовки. А главное, смысла не вижу. Из такой конфигурации нормально не ударишь, силовые линии замыкаются сами на себя.

– Зачем? – спрашиваю, вытирая со лба проступивший пот. – Чушь какая-то…

– А вот зачем.

Ламберт выхватывает из кобуры плазмоган быстрее, чем я успеваю выругаться. Залп. Шарахаюсь в сторону, спотыкаюсь, падаю на одно колено, ору:

– Дура! Какого х...рена!

– Огненный щит где, идиот? – рычит она. – Ты паранормал или вражья отрыжка? Ты что, думаешь, один раз у тебя с коллапсаром получилось, и ты звезда? Чтобы случайность стала системой, надо работать и расти над собой. Это как с прессом. Не будешь качать, кишки на боевом задании наружу вывалятся.

– Предупреждать надо!

– А то враг тебя предупреждать будет,  – язвит она. – Встать! Концентрация. Что, забыл, как это делается? Показываю ещё раз…

В финале тренировки я лежу мордой в пол, дышу так, будто бегом бежал в гору километров на десять без передыху, и вставать  совсем неохота. Вымотался!

– Слабак, – презрительно характеризует моё состояние Ламберт. – Хватит с тебя на сегодня.

Я с трудом поднимаю себя. Сначала на локти, затем на одно колено, кулаком упираюсь в пол, пережидаю мельтешение тёмных мушек перед глазами. Жду  дальнейших насмешек, но их нет.

Что-то падает на пол с глухим стуком, из кармана вываливается, неоткуда больше. Ламберт поднимает руку ладонью вверх, и потеря сама прыгает ей в пальцы. Я так тоже могу, немного, с ближнего расстояния. Но на то, чтобы отобрать у Ламберт что-нибудь меня не хватит, разумеется.

– Отдай, – хмуро говорю я.

– Откуда это у тебя? – Ламберт держит трофей указательным и большим пальцами так, будто он жжёт ей кожу.

– Дивномиров  сунул, – отвечаю. – Я возражал, если что. Это от той… с коллапсаром!

Ламберт ведёт пальцем по алой строчке, идущей по деревянной загогулине, хмурится. Сама штуковина чем-то похожа на дельфина в прыжке. Или на полумесяц. Или ещё на что-нибудь такое же. Тонкий узор вообще  что-то на сложном, но я вдруг думаю, что там, возможно, что-то зашифровано. Что-то, что можно прочесть.

И точно.

– Оммасву Ми-Гралиа, – говорит Ламберт и вздыхает в пространство. – Вот уроды…

– Поясни, – требую я.

– В генетике разбираешься?

Мотаю головой:

– Откуда. Я – солдат, а не биоинженер.

– Ладно, тогда попроще. У наших врагов генетическая память, такая это раса. Очень сложный механизм наследования, вкратце – при смешанных межклановых браках память одного рода подавляется памятью другого, того, кто выступает как старший в связке. Пока так запомни, на самом деле там всё очень сложно, просчитать брачный индекс без помощи нейросети невозможно, даже не берись. Но иногда рецессивные, из поколения в поколение подавляемые, гены, сходятся вместе с обоих сторон, и от папы и от мамы, условно говоря. Рождается ребёнок, несущий в себе ядро памяти другого клана.

– С жёлтыми волосами среди темноволосых? – уточняю я, начиная кое-что понимать.

– Да, хотя волосы тут внешний признак, не в них дело. Как поступают обычно? Растят этого ребёнка, потом, когда он воспринимает наследие рода в полном объёме, обращаются к его клану: вот ваше чадо, а вот размер плюшек и компенсаций, которые вы нам за своё дитя должны. Родительский клан обычно платит, сколько запросят, и даже не торгуется. Сила любого клана в его детях, особенно в детях Старшей Ветви… ну там долго объяснять, всё сложно. Просто запомни, что выкупают этого ребёнка, не считаясь ни с чем.

– А эту чего не выкупили? – спрашиваю я.

– Потому что клан Шокквальми –  уроды, – злобно говорит Ламберт. – Они там, в Оллирейне,  все уроды, но Шокквальми впереди Галактики всей. Они  над такими детьми издеваются. Десять лет тому назад, в миссии на Вране, к нам как раз попал один подобный ребёнок. Я потом читала, что ему было уготовлено: серия понижающих операций, сводящаяся к постепенному отключению всей сенсорики, длительная программа на несколько лет. Идея заключалась в том, чтобы в конечном итоге разум остался в теле, напрочь лишённом всего спектра чувств, включая осязание и восприятие вкуса. Начали со слуха, ребёнок уже был глухим, когда к нам попал. И вот чтоб ты понимал суть, клан Иланрао  отдал нам десять планетарных локалей за это несчастное дитя. Без звука. Отдал бы и больше, да наши дипломаты не просекли сразу, что можно потребовать больше.

– Что, реально свернулись и ушли? – не верю я.

– Реально свернулись и ушли, – кивнула Ламберт. – И больше атак в ту сторону не осуществляли. Врана и сопредельные локали, – чудесное приобретение, посмотри в информе и на галакарте, впечатлишься. Мы бы там до сих пор колупались, без такого-то подарка от судьбы. Может, даже по зубам получили бы по самое не балуйся, наши позиции замечательными тогда назвать никто бы не смог.

– И за эту… Оммасву или как её там… тоже такое могли бы дать?!

– Могли бы, – Ламберт кидает мне трофей, я едва успеваю поймать его. – Ми-Грайоны большой клан, один из семидесяти самых влиятельных в Оллирейне. Но Шокквальми уроды, говорю же. Отправили ценную девчонку к нам, и мы её убили.

– Что значит, не люди, – качаю я головой. – Нелюди! Мне не понять.

– Не одному тебе. У самого-то хоть дети есть? Или хотя бы женщина?

Спросила. Детей у меня нет, а женщина… Вспоминаю Аделину, и вдруг понимаю, что женщины-то у меня нет и никогда не было. Она здесь, рядом, можно сказать, рукой подать, на соседней защитной станции.  И ни строчки от неё, ни половинки послания. Ничего ей не жмёт и на совесть не давит.

Потому что ей плевать, жив я или уже благополучно помер. Причём плевать было всегда, несмотря на то, что она спала со мной, когда хотела. И вот эту сучку я, с позволения сказать, думал, что любил…

– Плохо, – тоскливо говорит Ламберт. – И всё же найди, ради кого тебе жить. Умереть ты всегда успеешь, а вот жить – можешь опоздать.

– Ты о чём? – не понимаю.

– Ни о чём, – резко обрывает она разговор. – Завтра же, в это же время. Не опаздывать.

Она уходит из тренажёрной, а я остаюсь крутить в руках трофейную вещицу. Дерево, на пластик не похоже. Выбросить бы, зачем мне чужая, да ещё и вражья, судьба, но приказ Дивномирова мешает.

Телепаты такие телепаты. Спалить бы их всех к чёрным дырам!

Илья

Вызов от полковника Дивномирова. Делать нечего, иду к нему в больничку.

Выглядит бодро, несмотря на медицинскую повязку во всю голову. Зрение он потерял, теперь ждёт, когда созреют импланты. Процесс не быстрый, но телепату, в общем-то, зрение в оптическом диапазоне не так уж и важно…

– Что скажешь, Ветров? – говорит он мне, бледная тень себя прежнего. – Освоился? Проблем не создаёшь?

Это он так о нашем капитане заботится. Точно, неровно к ней дышит. И почему мне хочется его убить?..

– Никак нет, – отвечаю по уставу. – Проблем не создаю.

– Хорошо.

И улыбается. Но я чувствую его настроение: усталость. Непреходящая хроническая усталость. Кажется, кое-кто тут своё уже отслужил. При первой же возможности вылетит на гражданку со свистом.

 – Верные ощущения, Ветров, – кривит он губы в кислой усмешке. – Но мы ещё не победили.

– Хотите сказать, Федерация проиграла войну? – спрашиваю напряжённо.

Не хватало ещё! Но враг силён, чего уж там… Можно сколько угодно кричать, что мы рвём врага на тряпочки, по факту видно, кто кого рвёт. Где-то мы, а где-то и нас. До того, как загремел сюда, приезжал на ротацию домой, так зубы сводило в дороге – из каждого угла про доблестные победы Федерации. Только на Старой Терре этого информационного дерьма почти не было, но у нас вообще не любят чем либо кичиться, даже и по делу.

– Федерация – нет, – отвечает Дивномиров, слабо улыбаясь. – А вот мы – может быть.

– Что-то не похоже на укрепление воинского духа среди подчинённых, – говорю. – А вот паникёрством тут воняет. Что скажете?

Дивномиров медленно выкладывает руки поверх одеяла, сводит кончики пальцев. Неприятно, когда у твоего собеседника глаза закрыты медицинской повязкой. Ничего не понять, что он думает по поводу сказанного.

– Ветров, – говорит полковник, – не будь идиотом. Одно сражение – ещё не вся война. Мы можем продержаться, и будем держаться, но сам понимаешь: чудес не бывает… А потому вырасти себе в экстренном порядке мозги, пожалуйста. Они тебе понадобятся, чтобы выжить.

 Неприятно слушать, когда тебя держат за… Да-да, за идиота! И Ламберт вон без конца обзывает так же, а капитан с нею не спорит. Но это я с мысли не сорвал, потому что кто его знает, Дивномирова, вдруг его паранорма всё ещё работает на полную мощь, несмотря на пережитое. Да, права нетелепатов и всё такое, но я уже получил по мозгам один раз во время атаки, обрушившей нашу местную инфолокаль. Больше не хочу! И всё же Дивномиров цепляется за хвостик другой моей мысли.

– В слиянии капитану проблем не создавай. Не геройствуй без весомой причины, Ветров. Она знает, что делать.

Молчу. Есть не геройствовать без причины, понял уже, зачем долбать. И что Дивномиров так о капитане печётся, спрашивается?! Прямо по носу видно: заострился весь.

– Она мне как дочь, – отвечает он, усмехаясь. – Одиннадцать лет назад поступила в распоряжение. Одиннадцать лет, Ветров, во что-то складываются, так или иначе, безо всякого там секса. Но я знал её и раньше. Я вёл её дело… ещё со Скиапфарабу, когда нам пришлось разгребать всё это мятежное дерьмо. Чего мне стоило сохранить ей жизнь… И, уж конечно, я спасал тогда эту девочку вовсе не для того, чтобы ты угробил её сейчас. Смотри, Ветров, если она погибнет из-за тебя, я узнаю.

– Это угроза? – спрашиваю, сжимая кулаки.

Алое пламя послушно вспыхивает на пальцах. Нет в драке ничего мощнее пирокинеза… и первый телепатический ранг не всегда спасает, так-то.

– Предупреждение, – Дивномиров абсолютно серьёзен. – Понимай его как знаешь.

Вот ведь… Лежит, раненый, слепой, двинь кулаком – откинет копыта. А я его боюсь! Телепатические штучки? Возможно. Но, может быть, и нет. Он – особист, а их учат драться без правил. Так, как простым смертным и не снилось, причём не только в ментальном поле. Связываться с ним всерьёз, даже с больным и раненым, самоубийство, я это понимаю прекрасно. Но ведь ударить лежачего – само по себе дерьмо, неужели Дивномиров не понимает?! Я его и без его перворанговых штучек не трону.

Полковник улыбается:

– Смотрю, ты меня понял правильно. Умница, Ветров. Растёшь над собой.

Молчу. Что ему скажешь? Ненавижу мозгоклюев!

– Вольно, Ветров. Свободен…

Отдаю честь, спохватываюсь, что он слепой и не увидит, говорю:

 – Есть.

И ухожу.

***

Несколько дней подряд шло избиение младенца по всем фронтам: пилотажный тренажёр с капитаном и наука от Ламберт. Старались дамы от души.

Вспомнилось, как я расстроился, когда меня с моим индексом Гаманина всего в сто девятнадцать не взяли на Альфа-Геспин. Как я теперь понимаю, совершенно зря плакал. Там бы от меня вообще ничего не осталось бы, ещё на первом круге. Ламберт – щадит. При всех моих неожиданных успехах, в реальном бою с нею я не продержусь и половины минуты.

Паранормальный щит с накачкой от поглощённого плазменного залпа требовал адовой концентрации. Получалось не всегда. А тут ещё подружку Ламберт, гентбарку Феолис, выпнули из медцентра по причине полного восстановления здоровья. Она не придумала ничего лучше, кроме как торчать в зоне безопасности и доставать оттуда ехидными репликами вроде «Побереги задницу, Ветров, а то её тебе сейчас поджарят».

Пришлось с ней подраться, чтоб заткнулась. Чабис в силу своего гендера понимают только силу, даже если это очень умные чабис, почти что учёные. Ламберт велела подруге активировать броню, а мне вместо брони пользоваться паранормой.

– Как раз потренируешься.

Да… Когда есть риск получить серьёзную травму, бой выходит на совсем другой уровень. Феолис протёрла мною пол и стены, но я наконец-то уловил тот момент, который пыталась вбить в меня Ламберт. Побитый, я удостоился скупой похвалы:

– Можешь ведь, когда захочешь.

Полёты  под руководством Шаоры нравились мне куда больше.

***

Вылет. Всё как всегда, «звезда» врага в полном составе в нашем секторе ответственности. Они даже усиливать дополнительным звеном себя не стали! Двенадцать против семи, посчитали, что с нас хватит. И тут им прилетает нежданчик в лице Ламберт.

А вот. Неограниченная паранорма – зло. Если вовремя не уничтожить её носителя.

Одним словом, мы их выносим. Всех. Ха, мне это нравится! Посмотрю я на того, кто останется недовольным. Не считая врага, конечно, но претензии врага обоснованы. Кому же хочется подыхать со счётом двенадцать к нулю?!

В ангаре после парковки вспыхивает карнавальное веселье. Все обнимаются, мелкие ссоры забыты, счастье валит из ушей. И только капитан стоит мрачная и злая. Ловит мой взгляд, тянется рукой за пазуху – там у неё во внутреннем кармане фляжка сами понимаете с чем, – отхлёбывает и говорит:

– Сейчас начнётся пекло, Ветров.

– Правда, что ли?

– Включи голову. Вот ты – командир. У тебя в полном составе гибнет звено хороших пилотов, причём не в решающей стычке, а при обычном облёте периметра с приказом в бой ввязываться лишь по ситуации. Двенадцать штук. Может, не самых лучших, но хороших. Твои действия?

Чешу затылок. Я не стратег, но определённо в такой ситуации задумался бы. О чём и сообщаю.

– Вот! – воздевает палец капитан. – Их старший тоже задумался, будь уверен. Так что во второй раз эта схема не сработает. Надо думать над какой-то другой.

– В чём вопрос, – говорю бодро. – Придумаем!

– Да? – спрашивает скептически и снова отхлёбывает. – Ну, пошли в тренажёрку, покажешь.

 Пытаться что-то показать капитану – дохлый номер. Ничего у меня не получается, а потом срубает в сон, как в прошлый раз. Я – человек, мне нужен сон после вылета, глупо что-то доказывать и храбриться, ведь первое, что вкладывают нам в головы в учебке: разницу между человеческой и остальными расами Федерации. У каждого народа – своё слабое звено. Человеку нужно спать не меньше восьми часов в сутки, причём желательно в полной темноте, гентбарцу – полноценно жрать каждые четыре часа… ну а нашему капитану – пить, отыгрывая чёрную дыру, настроенную на спиртное всех градусов и консистенций. По-моему, она и стоградусный спирт проглотит, не поморщившись! Другой метаболизм плюс большой опыт, помноженный на личные проблемы.

Вон, сидит прямо на полу, прислонившись плечом к стене, пустая фляжка рядом. Спит? Нет, во взгляде даже какие-то недоспиртованные остатки разума светятся.

Сажусь рядом. В таком состоянии в морду она мне не засветит, я успею увернуться. Ну. Не бросать же. Хотя голова гудит, выспаться бы… Но как уйду?

– Зачем? – спрашиваю.

Что-то же надо спросить. Ничего умного в голову не приходит, только это.

Пожимает плечами, цепляет фляжку – на дне что-то плещется ещё, – протягивает мне:

– Будешь?

– Нет, – отказываюсь.

Вдруг там этот их поганый дайсоршт. Хотя добрая тётя доктор Хименес вроде как блок на наркоту поставила… Жаль, про этанол не догадалась!

– Ты меня уважаешь?

Смотрит на меня снизу вверх, глаза – тёмные, почти чёрные, но если приглядеться – оттенок в тон волосам, фиолетовый. Тёмно-фиолетовый, как космическая бездна.

Беру фляжку из её рук, подношу к губам. Кажется, водка… Капитану всё равно, не следит, пью я или только делаю вид, достаточно того, что фляжку взял.

– Мне снился отец, – говорит капитан наконец.

Смотрит пустым взглядом куда-то вдаль, в прошлое, когда её отец был жив, и продолжает:

– Мы жили в горах, возле Каменной Девы… по легенде, она была из нашего рода. Знаешь, какие там рассветы, Ветров? Небо розовое, алое, оранжевое, туман ползёт внизу, по рекам, и тоже розовый, алый… и ветроплюйки цветут. Такие вот… – показывает руками какие, – шарики, зелёные, белые, синие… мерцают в сумерках. Дунешь – летят, – крутит пальцем спираль, показывая полёт крылатого семечка ветроплюйки. – А знаешь, почему я не могу туда вернуться, Ветров?

– Поражение в правах? – предполагаю я.

Это первое, что просится в ответ на такой вопрос. Запрет на посещение определённых локалей. В случае дочери мятежника, её собственной родной планеты тоже. Правильно, если вдуматься. Вдали от тех, кто готов поддержать, бунтовать не очень-то радостно.

– Если бы, – усмехается она горько. – Если бы только поражение в правах… Разве оно помешало бы? Вернуться и снова спустить гром с вершины горы. За мной бы пошли, Ветров! Несмотря на прошедшее с момента казни моего отца время. Скиапфарабу помнит, я уверена. Народ пойдёт за последней из Смитанарухов даже и сейчас.

– Так в чём дело-то? – спрашиваю. – Вернись.

Боюсь, неприязни скрыть не сумел. Мятежи – самое поганое, что только на свете есть. Внутренние паразиты, эти ваши борцы за всё светлое и хорошее, вот они кто. Это додуматься же было надо, искать протектората у врага! Сдать без боя несколько локалей с сопредельными пространствами. Но спорить с пьяной о галактической политике – глупо. И потому прикусываю язык. Пусть сама болтает, если хочется, я – не буду.

– Он тогда пришёл ко мне, – тихо начинает рассказывать капитан, взгляд всё там же, в далёком детстве, в том дне, когда к ней пришёл тот самый он. – Первый ранг, особый отдел, в чине капитана. После ментальных сканов и телепатических допросов мне было уже всё равно. Я была уже мертва… почти… кроме тела, тело ещё дышало и двигалось, когда ему приказывали. Вот он сказал мне: будешь жить. Я промолчала, а про себя посмеялась, мол, не дождётся… И тогда он сказал… сказал…

Всхлип, попытка высосать из пустой фляжки хоть каплю. В порыве ярости швыряет фляжку, та летит в стену, врезается в неё, падает на пол. Крышечка отскакивает, крутится рядом. Звук – глухое бряканье. Плывёт в воздухе тонкий, острый запах спирта.

Я почти вижу безликую комнату допросной, первораногового телепата и девятилетнюю девочку, дочь казнённого мятежника, которой нельзя дать умереть. Умрёт – станет мученицей, и бунтующий народ Скиапфарабу вздёрнет её смерть на штандарт в борьбе против ненавистной Федерации… Сколько уже было подобного в истории! Сколько раз и за сколько лет?

– Что он сказал? – тихо спрашиваю.

– Он сказал, что отправит меня в военное лётное училище, – медленно отвечает капитан. – Что я буду учиться, а потом буду служить. Служить Федерации. На дальних рубежах, везде, куда пошлют. Я засмеялась и послала его на Гору Света… ну это такая расхожая… короче, если, по-человечески, нахер я его послала, Ветров, нахер. Туда, где ему, поганому федералу, и было самое место. Он не удивился. И не разозлился, на что я надеялась. В гневе он мог бы ударить меня и убить… и всё бы закончилось… Ветров, он сказал, что если я не буду служить Федерации, они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара! Если вернусь обратно на родную планету и попытаюсь поджечь термоядерное пекло нового восстания,  – они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара. Что в моём сознании установлен психокод: если я покончу с собой или намеренно подставлюсь в бою под вражескую ракету, – они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара. И самое главное: если я вообще умру, неважно как, лишь бы не от старости. Они ударят по солнцу Скиапфарабу из коллапсара! Вот и выбирай, сказал он. За себя и за свой народ. Твой отец выбирал за весь народ, не особо его спрашивая. Пришла твоя очередь. И по имени назвал меня. Шаора. Так он сказал. «Пришла твоя очередь выбирать, Шаора. Мы примем твой выбор. Каким бы он ни оказался…»

Она долго молчит, смотрит перед собой в одну точку, переживая в себе тот далёкий страшный день разговора с перворанговым телепатом-федералом. Потом резко выдыхает и заканчивает:

 – Вот поэтому я здесь, Ветров. Я служу Федерации. И мне никогда не вернуться домой.

Молчу. Чёрт возьми, какой гнусный шантаж! Из серии «цель оправдывает средства». И я бы ещё понял, если бы такое предъявили взрослому мужику. Но девятилетнему ребёнку… девочке…

– Лучше бы я умерла, – тихо, на выдохе, говорит капитан. – Лучше бы у меня случился разрыв сердца прямо там. Лучше бы меня повесили, как повесили отца! Зачем? Зачем они сделали из меня вот это?! – обводит ладонью своё лицо неверным движением. – Зачем, Ветров? Ответить можешь?

По её лицу бегут пьяные слёзы. Она никогда не рассказала бы кому-то другому, вдруг понимаю я. Даже в мыслях не заговорила бы. Несмотря на количество выпитого. Мне – почему-то вдруг доверилась. Но что я могу сказать ей? В день, когда мятеж Смитанарухов на Скиапфарабу был подавлен, я ещё играл в ножички со сверстниками в детских яслях Старой Терры.

Обнимаю её. Сам удивляюсь собственному порыву, но мне её жаль и хочется хоть как-то утешить… и вообще. Не бросать же. Нехорошо получится.

Она сжимается, как в ожидании удара, и я жду, что мне сейчас прилетит в морду, даже голову инстинктивно отдёргиваю. Не прилетает. И я чувствую, как расслабляются под моей ладонью напряжённые для защиты плечи. Доверяет! Мне – доверяет. Пусть и в алкогольном угаре, но доверяет  же!

… Её губы пахнут полынной горечью, её ладонь впервые касается моей щеки без резкой силы удара, нежно, самыми кончиками пальцев, кончиками – по коже, и прикосновение отдаётся жаром во всём теле… и что ж ты творишь, Ветров! Она же пьяна в дым, она не вспомнит потом ничего, я не хочу – так! Хочу – чтобы помнила. Чтобы без анестезии. Чтобы – по имени и в полном сознании. Чтобы…

… Выпитые литры делают своё чёрное дело – капитана срубает на полувздохе. Подхватываю, не даю треснуться башкой о пол. Спит. Следовало ожидать… Осторожно укладываю на один из ложементов. Вариант отнести в постель – к её каюте у меня доступа нет, а к себе… Когда она очнётся в моей постели, что подумает? Я так не хочу. Я не хочу, чтобы между нами торчало, как заноза в заднице, забвение на пару с недоверием.

Поднимаю ладонь. Руку обволакивает привычным пламенем.  Я не Ламберт и уж, конечно, не доктор Хименес, да и посыл на вытрезвление – слишком жестоко, чтобы им пользоваться сейчас. После пятиминутной дикой рвоты капитан будет «благодарна» мне по самое не могу. Абсолютно не то, что я хочу в свой адрес увидеть! И услышать. Поэтому сделаю иначе. Лучше.

А у капитана огнеупорная кожа, я помню. Она улыбается в ответ на слабое касание пламени. Во сне её лицо разгладилось, ушла острая складочка на переносице. Я осторожно поправляю косу, свесившуюся до пола.

Проснётся, и ничего же не вспомнит, беда. Пить надо меньше, вот что. Не надо пить совсем!

Возникает дикая идея: разыскать капитанские заначки и выгрести оттуда бухло. Полностью. И вылить в канализацию. Все я не найду, но хотя бы то, что обнаружу…

В ту же секунду понимаю: мёртвому припарка, на самом деле. Капитан наша добудет новое, даже не спохватившись, с чего тайники опустели. Посчитает, что сама же и выхлестала, только не помнит, как. Зараза!

Глупость, ребячество, идиотизм. Но мне захотелось вдруг что-нибудь подарить, что-то оставить от себя на память. Что именно, вопрос. Ведь у меня ничего нет. Ни фамильных драгоценностей каких-то – кто бы разрешил их на службе таскать! Ни серьги в ухе, ни кольца, ничего, а вражья деревяшка не годится нисколько. На ней Имя, как объясняла Ламберт. Последняя память о том, кто для всех вокруг оставался призраком, не имеющим права ни на что.

Пластиковый чехол от личного терминала… Годится! Осторожно прогреваю огнём. Мне далеко до знаменитых ювелиров Старой Терры, индекс Гаманина не тот. Выдающиеся мастера, по слухам, способны с помощью паранормы даже превращать свинец в золото. В очень ограниченных количествах, и, скорее всего, это просто досужие байки, достойные подросткового цикла «Хроники метели» о ледяном веке Старой Терры и мифическом проекте безумных учёных, на заре становления паранорм пытавшихся вывести сверхчеловека. Есть же предел человеческим возможностям, пусть и паранормальным!  Структуру пластика изменить я не смогу никак. А вот придать ему другую форму…

«Красивые были лошадки», – голос Шаоры эхом отдаётся в памяти.

Лошадки? Огненные кони Старой Терры – великолепные звери. Мне вспоминается детство, заснеженные пустоши Зеленогорска, табун белогривых, гордость нашего поселения… Художник из меня херовый, но силуэт коня сделать удалось. Плоская фигурка, трёхмерную затеять остерёгся. Несколько детское исполнение, если смотреть совсем уж критически, а зато можно положить в карман, и ничего торчать не будет.

Конь вначале пылает огнём, потом пламя спадает. Маленькая вещица, вроде кулона или броши, то, что надо. Осторожно прокалываю направленной стрелой огня дырочку под подвес. Надо бы остудить, но чего не умею, того не умею. Кладу рядом, предварительно проверив, не прожжёт ли борт ложемента. Капитан очнётся, сразу увидит. А большего мне не нужно.

Кажется, я влюбился.

Кажется, говорю это вслух.

Глупо, как глупо всё… Она не услышит и не оценит. И даже не запомнит. Надо решительнее, вот что. Надо смелее. Но так, чтобы не взбесить и не испугать. Вспоминается жуткий рассказ про коллапсары в локали Скиапфарабу…

Да, с такой болью будешь пить горькую, потому что ни надежды не оставили, ни просвета не видно никакого, ничего вообще. Но я больше чем уверен: её просто пугали. Того ребёнка, каким наш капитан была когда-то, специально запугали, чтобы не вздумала бросаться вниз башкой с высоты. Ну, не может Федерация просто так уничтожать населённые миры! Скиапфарабу – на полном самообеспечении, поставляет продовольствие всем сопредельным пространствам, производит модули для космических поселений. Между прочим, одни из лучших в этом секторе. И вот лупить из коллапсаров по их звезде только потому, что капитан Смитанаху внезапно воткнётся в астероид на полной скорости? Не верю!

Но я знаю, что она мне скажет. «Проверять не хочется, Ветров». Потому что вдруг всё-таки они сделают это. Вероятность ненулевая так-то.

Выхожу из тренажёрной. И натыкаюсь на Дивномирова.

Немыслимо, невозможно, он же раненый, в голову в том числе, лежать должен под строгим надзором докторов! Яростно тру глаза: нет, не показалось. Полковник собственной персоной. В больничной пижаме, впрочем, а не в форме. Ай-яй-яй, нарушаем режим. На глазах всё ещё медицинская повязка, но каким-то образом Дивномиров всё же видит. Иначе спотыкался бы на каждом шаге. Телепатические штучки? Скорее всего!

– Ветров, – окликает он меня. – Где капитан Смитанаху?

– С-спит, – от неожиданности заикаюсь.

Явление Дивномирова настолько из ряда вон выходящее событие, что только заикаться и остаётся.

– Пьяная! – полковник сходу сечёт ситуацию. – Твою же мать, алкота проклятая, – и по этажам, большой космический загиб, заслушаешься.

На одном выдохе, не повторяясь, – уметь надо!

– Что-то срочное? – спрашиваю. – Разбудить?

Я понимаю, Дивномирова толкнула в ангар не блажь. Он плюёт на своё состояние и уходит из медцентра вовсе не из вредности, есть причина. Даже думать не хочется, какая именно!

– Сначала доложи, что тут у вас происходит, – видит, что я не понимаю, и срывается на начальственный рык: – Последний боевой вылет! В подробностях. Живо!

Докладываю. При этом чувствую, что меня самым наглым и бессовестным образом считывают телепатически. Но я ловлю ответное эхо эмоций Дивномирова, он не заботится о том, чтобы экранировать себя, как надо, и я воспринимаю его беспокойство, да что там, беспокойство! Отчаяние, самое настоящее и беспросветное. В другой момент я бы возмутился и потребовал компенсации: мозгоклюи всё-таки щепетильны насчёт нарушения прав нетелепатов. Пунктик у них на этом мощный. Всегда предлагают приличную компенсацию, а если ещё надавишь – в разумных пределах, конечно же, то можешь получить значительно больше.

 Но не сейчас. Сейчас мне слишком тревожно, чтобы начинать качать права.

Дивномиров суётся в тренажёрку, видит спящую Шаору, стискивает зубы. Я знаю, о чём он думает: запах алкоголя разлит в воздухе. Не унюхать его невозможно.

– Так. Тогда где наша пальцем деланная принцесса из одного места?

Он о ком? Ничего не понимаю.

– Ламберт где? – рявкает Дивномиров.

– Не могу знать, господин поковник, – вытягиваюсь в струнку и преданно ем начальство взглядом.

Дивномиров меня не видит, зато очень хорошо воспринимает мой настрой ментально. Он протягивает мне руку:

– Веди. Сейчас найдём.

Забавно до дрожи. Сюда Дивномиров, похоже, как-то сам добрался, но теперь ему понадобились мои глаза…

– В мозгах у меня не копайтесь, – хмуро заявляю я. – Я вам в аренду только органы зрения предоставляю! И больше ничего.

– Было бы там, в чём копаться, – огрызается полковник. – Веди.

Мы ищем Ламберт, но натыкаемся на технаря-гентбарца. Тот нам удивляется, но старается без звука, тихонько, бочком, проскользнуть за раскуроченный для ремонта истребитель и уже оттуда смыться на сверхсветовой.

– Сичивиринтасме! – рычит на него Дивномиров.

Гентбарские имена не для человеческих языков, но полковник справляется. Гентбарец сооружает очень сложное выражение лица и встаёт смирно.

– Отчёт где?

– Вы требуете невозможного, господин полковник, – сухо отвечает тот.

– А вы, я смотрю, хотите совершить самоубийство в особо извращённой форме? – интересуется Дивномиров. – Врагу на ваши невозможности насрать.

– Но…

– Исполняйте, – в голосе полковника появляется смерть. – Десять часов до полной готовности. Нет, уже девять! Живо.

– Но мы можем не успеть потому, что…

– Успеете, если перестанете спать на рабочем месте и начнёте шевелиться. Живо!

Гентбарца сдувает с места мгновенно.

– Он же кисмирув, – говорю осторожно. – Я понимаю, у вас первый ранг, Сергей Анатольевич, но… Не боитесь, что этот склочник отравит вам жизнь? Они умеют.

– Жизнь, – усмехается полковник. – Жизнь, Ветров, надо ещё выгрызть зубами у врага. Сюда. Она там.

«Там», – это в тренажёрной. Любимая игра «переломи хребет товарищу». Феолис в броне, и это уравнивает шансы, а Ламберт бьёт не в полную силу. Её паранорма хороша с врагами! Со своими приходится серьёзно придерживать.

– Оставить дрыгоножество и рукомашество, – свирепо командует Дивномиров.

Ламберт прекращает, а Феолис несёт по инерции.  Она рассчитывает на блок, но блока нет, и удар проваливается в пустоту. Гентбарка суётся носом в пол, и лишь в самый последний момент успевает себя подхватить. Получается не слишком-то ловко, будь у меня в руках плазмоган, Феолис пришлось бы хреново.

Что-то у неё с гибкостью не то. «Шар-строчку», аналог человеческого «упал-отжался», только  разработанный под характеристики гентбарского тела, подружка Ламберт явно забыла, когда выполняла. Халявщица! Устроить ей лютую физподготовку при первой же возможности…

– Скверно,  – тут же комментирует Дивномиров. – Ты убита, Феолис. В настоящем бою так бы и было.

– Разве вам не положено находиться сейчас в медпункте, господин полковник? –  мрачно интересуется  Феолис.

Ей не нравится внезапное появление вышестоящего, не нравится тот факт, что полковник увидел её в момент непростительного раздолбайства, и в принципе вся ситуация не нравится полностью. Эмоции Феолис – как острые осколки молекулярного стекла.  Их не видишь, но от них больно наотмашь, как при глубокой тонкой ране, доставшей до самой кости.

– Р-разговорчики! – сурово предупреждает её Дивномиров.

Гентбарка затыкается, отходит к стене. Деактивирует шлем, проводит ладонью по волосам. Вид у неё усталый, и невесть с чего мне становится её жаль. Кажется, эмоция не моя, как и недавние мысли насчёт «шар-строчки» для налажавшей в спарринге Феолис... Злюсь. Разрешал же использовать только глаза, какого хрена на меня свои телепатические сопли проецируют?!

«Сопли я тебе ещё припомню, щенок, – обещает мне Дивномиров ментально.  – Сейчас –молчать!»

Молчу. Недавний блок на речевой центр  внезапно вспомнился. Когда телепат первого ранга в бешенстве, с ним лучше не спорить. Себе дороже обойдётся! Эхом приходит от Дивномирова уважительное одобрение. Мол, правильно мыслишь, продолжай.

Ламберт подходит к нам, кулаки сжаты, взгляд исподлобья. Странное от неё впечатление: взъерошенная и растрёпанная. Оказывается, человек может выглядеть всклокоченным, даже если он лысый. Вот, тот самый случай. С чего бы вдруг…

Ламберт ненавидит оправдываться, понимаю в следующий миг. Но именно это ей сейчас придётся делать, и она заранее уже ненавидит предстоящий разговор. До того ещё, как он начнётся!

– Ламберт, – отменно неприятным тоном говорит Дивномиров, – как жаль, что мозги в тренажёрке накачать невозможно! А то бы было в твоей черепушке килограмм примерно шестьдесят серого вещества. Которое уж совершенно точно сообразило бы, что приказ летать только в слиянии существует не просто так. За твои недавние самовольные выкрутасы  я бы отдал тебя под трибунал ещё раз!

– Возражаю, – ровно говорит Ламберт, сарказм Дивномирова ей явно не по душе. – Слияние не позволяло мне в должной мере реализовать весь потенциал боевой психокинетической паранормы, которой я владею больше, чем просто хорошо. Итог последнего сражения тому доказательством. Хватит позволять себя бить, я считаю. Пора бы уже и ответить. На полную мощь! Я готова. Могу представить отчёт по расходу паранормального резерва на каждую ответную атаку.

– Потри свой отчёт о голову и засунь себе же в задницу! – ласково объясняет ей Дивномиров. – Мозги тебе отшибло напрочь, как я посмотрю. В голову  в последнее время явно только ешь, как твоя подружка-чабис! С кем поведёшься…

Феолис дёргается вперёд, руки у пояса, взгляд горит бешенством. При ней оскорблять подругу нельзя, я помню. Не до неё сейчас, но в морду, похоже, приложить придётся. Ламберт останавливает гентбарку предупреждающим взглядом: «не лезь, сама».

Дивномиров не просто зол. Он в лютом бешенстве, под которым лежит глухое и бесконечное, как чёрная дыра, отчаяние. Не могу понять, не хватает умений знаний и умений работы с мыслепотоками, что ж там такое случилось-то. Но, похоже, тщательный план командования и, в чём-то самого Дивномирова лично, Ламберт своим полётом по схеме «семь и один» спустила в унитаз. Полностью.

И точно.  

– Они локализовали тебя, дурья твоя башка, – бешено рычит Дивномиров. –  Если бы это был флот какого-нибудь другого командующего, мы бы, может, переживали куда меньше. Но там у них на месте таргерема – Немелхари Шоккваллем, если ты забыла,  – Ламберт дёргается от имени вражеского начальства так, будто через неё пропускают ток высокого напряжения. – А у него к тебе повышенный интерес. Объяснить, или сама догадаешься, почему и с какого ляда?

Ламберт молчит, ответить нечего.  Всё она понимает прекрасно. Сопит в две дырки, кулачищи рефлекторно сжимаются и разжимаются. Вот это как со стороны выглядит, надо запомнить на будущее. Когда совершаешь подвиг и считаешь себя героем, а потом тебя тычут носом в твоё же собственное дерьмо. Герой, говоришь? Н-на тебе мордой прямо туда, в самый пахучий центр. И ещё раз. И ещё. Ешь с булочкой, на доброе здоровье.

Испытываю некоторое злорадное удовлетворение. Не я один здесь получил за то, что в моменте казалось подвигом, а на деле обернулось полным провалом и подставой соратников. Потом нехорошее чувство сползает с сознания, как старая кожа с зажившего ожога.

– Что ему надо, – с глухой тоской говорит Ламберт, имея в виду оллирейнского военачальника. – Зачем оно ему надо…

– Жениться хочет, – язвит Дивномиров. – Влюбился без памяти, а ты, вместо того, чтобы ответить взаимностью, динамишь мужика, как можешь. И других подставляешь!

Ламберт опускает голову, сжимает кулаки, смотрит на них. Говорит угрюмо, не поднимая взгляда, очень тихим, но страшным по оттенку голосом:

– Сергей Анатольевич, я вас сейчас ударю.

– Бей, – разрешает он. – Какая разница, как подыхать. Теперь-то.

– Объясните, – требую я. – Тревоги ведь ещё не было!

– Пока не было. Но движуха уже началась. Как ты думаешь, Ветров, наш стационар выдержит атаку целой синтагмы? А двух?

– Да ну, – не верю. – С чего им сюда всей толпой срываться... они же тогда создадут себе уязвимость в других секторах!

– У неё спроси, с чего к ней, жертве эксперимента, враг настолько неровно дышит, что  готов ни с чем не считаться,  – Дивномиров раздражённо отмахивается в сторону Ламберт.

 – Может быть, я сдамся? – говорит она глухо. – Помимо моей паранормы, там… ещё и… личная причина ведь… может быть, им хватит… хватит одной меня… Я готова!

И ведь серьёзно имеет в виду. Добровольно сдаться в плен, чтобы спасти остальных… Какие силы нужно в себе найти для этого? Я бы не смог. Я бы предпочёл застрелиться. Или сдохнуть как-нибудь ещё. Что угодно, только не плен!

– Заткнись, Ламберт, – устало советует ей полковник. – Заткнись, от греха… И впредь выполняй приказы, не обдумывая их причин. Ты не владеешь всей информацией, ты не вправе принимать решения. Ветров!

– Да!

– Буди капитана Смитанаху.

– Есть.

Возвращаюсь в тренажёрную. Я ещё не знаю и даже не догадываюсь, что будущее уже расписалось в графике неприятностей и шлёпнуло большую круглую печать, визируя документ к исполнению. Что всё уже предопределено, решено, настроено и запущено, мчится навстречу с неумолимостью метеорита.

А был ли шанс отскочить, сменить курс, уйти на запасной?

Наверное, да.

Только мы им не воспользуемся, потому что ни пса о нём не знаем.