Крысолов

Крысолов
Сказка о проданной душе

Не ходи на зов, не гаси огня.
Береги свой свет
от меня.1

Присказка

На почтовой станции в пригороде Корре к маджену Питиво, в полностью выкупленный им экипаж, вломилась отчаянная девица. Отчаянная и очень решительная.

Пи едва успел сдернуть с сиденья совершенно новые, но уже милые его черному сердцу шляпу и трость.

— Леди?

У севшей напротив молодой темноволосой дамы был лишь небольшой туго набитый саквояж. Нарочито простые строгое платье, суконное пальто в бисеринках мороси и ботинки за версту вопили о дороговизне. Небрежно наброшенная на плечи простецкая шерстяная шаль это лишь подчеркивала.

— Позволите, маджен? — с запозданием спросила нахальная гостья, поправив сбившуюся на бок шляпку. — Я вижу, здесь свободно.

— Да, — ухмыльнулся Пи. — А я вижу, что вы нуждаетесь в помощи.

Ему было любопытно, и он ничего не имел против того, чтобы скрасить остаток пути в такой очаровательной компании.

Девушка была красива. На язык, в добавление к красоте, просилось слово «порочная» или «роковая».

Чистая светлая кожа, темные глаза, пронзительный взгляд, яркие, немного по-детски пухлые губы. Но Пи не обольщался. Он достаточно навидался ведьм, чтобы опознать одну из них, несмотря на налет благородного воспитания. С одной недавно даже… кхм…

— Скрываетесь? — поинтересовался Пи, с некоторым сожалением отгоняя пикантные воспоминания.

Лошади в экипаже были обычные, живые, им и вознице требовался небольшой отдых, потому и остановка. По станции Питиво уже погулял и успел заскучать, раздумывая по кругу об одной деликатной проблеме. А тут решение само собой буквально напрашивается.

— Мне не нужны ваши стр-р-рашные тайны, — немного слукавил он. — Можете ехать. Я вас не гоню, хотя платил как раз за отсутствие компании. Пожалуй, я даже готов оказать покровительство.

— А взамен? — тут же подобралась гостья, приняв весьма деловой и прагматичный вид. Куда только растерянность делась. Ведьма…

— Так сложилось, что я получил весьма выгодное и перспективное назначение, но рискую его потерять, если приеду один.

— Вам нужно сопровождение? — выражение капельку оскорбленной, но готовой к компромиссу добродетели, удалось веде идеально.

— Мне нужна жена, — не стал ходить вокруг да около Пи. — Выходите за меня, а я вас спрячу. Даю слово.

— Я беременна.

— Еще лучше.

— Как вас зовут?

— Терин Ге́рши. Это фамилия моей матери. Я из Ид-Ирей. Там так принято.

— А меня можно звать Пи. Просто Пи. Так удобнее.

Питиво прижал трость коленками, пощелкал пальцами, напустил в салон вертлявых светляков. Затем вытащил из внутреннего кармана записную книжку в кожаной обложке.

Быстро набросал условия предварительного соглашения, достал из-под обложки иглу, и проколов палец, капнул кровью на бумагу, подтверждая серьезность намерений.

Вырвал страничку и дал леди ознакомиться.

— Договорились? 

— Договорились, — не стала тянуть и она, решительно сдернув перчатки, прочла и тоже заверила написанное. — А… Куда идет экипаж?

— В Нодлут, дорогая. И раз уж мы договорились, и уже без пяти минут супруги, я обязан узнать, нет ли у вас случайно в багаже таких скелетов, которые вывалятся в самый неподходящий момент и испортят нам обоим комфортное сосуществование? Предпочитаю знать о проблеме заранее, чем разбираться с ней, когда она начнет попахивать.

Терин помолчала, разглядывая, как проявляется и тут же пропадает на запястье с едва заметными голубоватыми жилками печать магического договора, и сказала:

— Я убила своего мужа, темного инквизитора Арен-Хола, чтобы отомстить за… Чтобы отомстить.

— Какая прелесть. А подробности будут?

— Это… сложно. Какие-то моменты я знаю от других, что-то додумала сама и не уверена, что все было именно так, а о чем-то помню не слишком хорошо, потому что была мала. Мне не хотелось бы, чтобы вы сочли меня лгуньей.

— Тогда представьте, что рассказываете сказку или историю о каких-то посторонних людях. Начните как все. О чем будет эта история?

— Это…

Она невесомо погладила себя по пока еще плоскому животу, подняла взгляд, посмотрела на Питиво глубокими, тревожными глазами, похожими на две темные сочные вишни.

— 

– Это… Это история о девушке, которая любила, оказалась виновна в предательстве, пыталась спасти возлюбленного и убила мужа, чтобы отомстить. Так она выбрала.

…Это история о некроманте на службе инквизиции, который желал возвысится, фанатично выполнял свой долг и погиб от руки той, кому доверял, потому что всегда выбирал за других.

…Это история о мальчике. Он был любим и любил, у него была флейта, оставшаяся от отца, волшебный голос и бездна света. Он просто хотел жить. Как все. Но ему не оставили выбора. Я верю, что он вернется, и никто не сможет воспротивиться, когда он позовет.

______________________

1. Стихи Жанны Лужковой к повести "Флейта" из цикла "Голос тишины".

Не ходи по тьме, где журчит вода.
Позовёт - не воротишься никогда.

Не вступай в рассветное молоко,
Один вдох - не вспомнишь ты ни о ком.

Не крадись во мглу, где манят огни.
Сгинешь без следа, как они.

Не ходи на зов, не гаси огня.
Береги свой свет
от меня.

Вы пойдете со мной в темноту?

Ветер в долине был коварный, так и норовил подкрасться исподтишка и пробраться под одежду, поближе к теплой коже. Лошади шли ровно. Меньше чем через неделю Хаэльвиен планировал пересечь Ирийское кнежество и двинуться дальше.

Отчего в Нодштиве все живут, считая, что за границами Нодштива мир заканчивается? Это совсем не так. Другое дело, что за границами Нодштива, у Нодштива и его традиций нет власти над живущими.

Все было случайно. Случайно заплутал, случайно заметил выходящую из леса травницу, которая случайно не испугалась случайного вооруженного путника на пустой дороге и случайно подсказала, куда он попал и где можно спросить ночлег.

Он сразу и спросил. У нее же. Потому что «попал», едва белоликая, невероятно красивая в завитках стелящегося тумана хладна, появилась на краю дороги. Будто осенний морок. Голос такой же — как листья падают.

Случайно встретил, случайно полюбил. И тут вдруг — чудо. Впрочем, какие чудеса? Эка невидаль — ребенок. Только репутация старейшины Фалмари обязана быть безупречной и незапятнанной.

…Вампирам не место в приличном обществе.

…Развлекаться вы можете с кем угодно, танэ, но взять в жены существо второго сорта?

…Что значит беременна? Еще неизвестно, ваш ли это… Ваш? Тем более не ваш.

…Если вы не знаете, как решить проблему, мы решим ее за вас.

Никому нельзя было показывать свое сердце. Поэтому пришлось сделать так, чтобы все поверили, что сердца у танэ Фалмари больше нет.

Отчаявшись забраться Хаэльвиену под воротник, ветер добыл из-под капюшона смоляной локон его сердца и забавлялся им. Или прижимал ткань плаща, и тогда круглый живот сердца становился еще более заметен. Сердце задерживало дыхание. Сердце прикусывала губы, отчего они снова становились яркими, а лицо — бледнело.

— Как ты? — встревожился Хаэльвиен, чуть натягивая поводья, чтобы его лошадь, а следом и лошадь Анар, младшая в паре, замедлились. — Тебе нехорошо?

— Ничего. Ты же сказал, что уже недалеко. — Она старалась улыбаться. Но стиснутые на луке седла напряженные пальцы выдавали. — Малыш сегодня беспокойнее, чем обычно.

— Надеюсь, в деревне найдется хоть какое-то подобие гостиницы.

— Лучше на попоне, чем в такой же дыре, как в прошлый раз.

— Тебе нельзя ночевать на попонах. Особенно сейчас.

— И верхом трястись который день подряд тоже, раз уж на то пошло. Я не нежная эльфийская дева, могу немного и… немного… Эльви… — В ее взгляде, уставшем, но решительном, вдруг проглянул страх. — Еще рано для всего и мне не хотелось бы тебя пугать, но лучше бы нам поторопиться хоть куда-нибудь.

* * *

— Я правильно вас понял, ирья? Вы отказываете нам в гостеприимстве? — растерялся Хаэльвиен.

Крупнотелая статная сероглазая женщина в грубоватом платье с обильно украшенными вышивкой рукавами, качнула головой. Подвески в ее тяжелых, пополам разбавленных сединой русых косах, качнулись тоже.

— Не отказываю, — возразила она. — Но вы чужаки и не можете войти за воротные столбы, пока кто-нибудь из этих добрых людей, — она, не отводя взгляда, махнула на обитателей поселения, собравшихся за оградой, — не позовет вас к себе. Званая кровь пройдет, — повторила она с интонацией, будто выговаривала неразумному отпрыску.

— Но никто не позовет, верно? Я чужак, моя жена тоже, да еще и… Как вы сказали? Мо́рья?

— Вы можете выбрать себе для ночлега любое место рядом с общиной, эльве, — невозмутимо добавила женщина.

— Среди камней? Моей беременной жене нужен…

Но ирья не стала слушать, ушла обратно за границу поселка.

За оградой, сложенной из плоских, плашмя лежащих один на другом камней, любопытствовали «добрые люди».

Шептались большеглазые девушки в расшитых рубашках и пестрых юбках, выныривали поверх ограды вихрастые макушки и ободранные детские носы, переминались с ноги на ногу плечистые парни и мужчины, поводя мощными разноперыми крыльями, когда кто-то из сообщинников притирался слишком уж близко. Прямо как стая натасканных на охоту сокольих. У многих в руках имелись внушительного вида дубинки или короткие широкие мечи.

Хаэльвиен знал, что у живущего достаточно замкнуто крылатого народа главенствуют женщины, и все равно было немного дико. Пернатое воинство осталось за оградой, а с вооруженными чужаками вышла говорить пожилая ирья.

У Хаэльвиена, помимо магии, при себе был меч и пара кинжалов, внешность Анар и клыки, мелькающие в приоткрытом от тяжелого дыхания рту, не оставляли сомнений в ее происхождении.

Он был уверен, что женщину на сносях не оставят у ворот, но будущее дитя решившее появиться на свет до срока, аргументом не было.

Он глянул в сторону от резных воротных столбов, украшенных изображениями крылатых силуэтов с вытянутыми ногами и прижатыми к груди руками. Издали было похоже на краштийские крести, а вблизи… Фигурки резались с закрытыми глазами, а у столбов имелись собственные. По одному на столб. И охранная магия, завязанная на почитание природы, почивших предков и домашний очаг. Не злая, просто другая.

Слева от поселения было много пустотного места, усыпанного камнями, поросшего низкими кустами сирени, остролистом, жесткой травой. Одна из бегущих между камней тропинок, почти заросшая, вела к небольшому холму с доживающей последние дни… хороминой. Сарай с крыльцом.

— Этот хлев вон там дальше чей? — спросил Хаэльвиен.

Хозяин нашелся быстро. Будто только и ждал, чтобы за ворота выскочить.

С другой стороны, если человеку (эльфу) нужны четыре стены с крышей, и эти четыре стены с какой-никакой крышей в обозримом пространстве есть, уже ли будет на камнях под лошадкиным брюхом ночевать, да с тяжелой женкой, которая уже сама стоять не может от боли?

Примерно в таком ключе рассуждал тощеватый пожилой ир, тщательно уматывая в тряпицу полученные от Хаэльвиена Нодштивские чары. Сизые крылья топорщились за спиной ирийца, как старый шалаш, растерявший от дождей и ветра половину листьев. Глаза были похожи на блеклое летнее небо в жару. И не разгляди в них Хаэльвиен сочувствие, не спросил бы. Но разглядел и спросил:

— Почему никто не позвал? Я же сразу сказал, что не даром. Денег не нужно? Ирья запретила?

— Нужно. Зерно опять дорожает, хорошего железа не достать, одно мертвое. Из Крашти опять народишко побег, и работы годной почти нет нигде, даже в Верхнем. Что есть — за гро́ши. Так беженцы и за гроши готовы, лишь бы было, что на зуб положить. А ирья Боко́р не запрещала. Сами, чай, не дурни.

— Что же так? Неужели никому жену мою не жаль?

— Жаль. Мне особенно. Моя родами ушла вместе с дитями, так больше никого на Встречный день и не ждал. Дитя в утробе, что огонь в очаге, его тепло сохранять предками велено, только вы, эльве не так все сделали. Женку вперед послать нужно было, да оружье со спины убрать. Или хоть рукоять к ножнам привязать. С железом в дом только хозяйке можно. А когда муж с железом первым идет — не с добром идет, значит.

Анар, уставшая от тягот пути и накатывающей волнами боли, была с максимальным комфортом устроена внутри. Хаэльвиену пришлось нести ее на руках через хлипкие ступеньки и треснувший порожек.

Эта вполне естественная помощь для той, которая едва на ногах держится, как раз и отозвалась сочувствием и одобрением в глазах пожилого ира.

Внутри строения было пыльно, но достаточно чисто для заброшенного. В одной части лишенной перегородок комнаты сохранились остатки яслей и перекладины загонов, в другой — относительно аккуратной кучей на полу и покосившихся полках лежали старые доски, какие-то бруски, рейки. Прятались под паутиной рассохшиеся корзины и пустой улей без крышки.

Здесь еще был большой добротный камин. В недостроенной короткой трубе, едва возвышающейся над плоской, небрежно покрытой чем-попало крышей, гудел ветер. При открытой двери из камина дуло, как из бездны, но стоило прикрыть хлипкую преграду, стихало.

Хаэльвиен набрал ни на что не годных сушин в углу и призвал огонь. Ну, как призвал… Поискрило, подымило и только потом занялось. Не ему, воднику, пламени петь. Для Анар он достал флейту.

Ветер подпевал, танцевали рыжие всполохи в камине, отогревая выстуженные камни. Убаюканные колыбельной с толикой света Анар и беспокойное дитя внутри нее забылись тревожным сном в гнездышке из попон и одеял. Безумно хотелось остаться рядом с ними, но прежде, на всякий случай, следовало оградить временное жилище так, чтобы находящихся внутри не смогли отыскать.

Не любопытных местных он опасался, а тех, кому не по душе пришлась слишком сильная привязанность будущего главы дома к низшей вампирке, случайной дочери одного из старших Драгул и его «игрушки».

Когда Хаэльвиен вышел, то с удивлением обнаружил ирийца, так и бродящего рядом с неказистым строением.

Опускались синеватые сумерки, со склонов нависающих над узкой долиной пиков-близнецов лениво сползал жемчужный туман. Огни поселения дразнились теплом, перемигивались, мол, вон как мы этого проходимца провели…

— Что за место? Ты строил? — спросил танэ Фалмари у ира. Слишком уж тепло смотрел на заветрившиеся каменные стены ириец, будто прощался.

— Я, — сказал тот, потеребил на запястье выгоревший и побуревший плетеный браслет. — Хотели с Велейкой моей гостиный дом для прохожих людей, вроде вас, эльве, открыть. Небольшой. А как хозяйку с детками в хнежд1 уложил, так и не нужно стало. Потом тележный двор тут был и мастерская общая, потом лошадок общинных держали, потом ульи зимой от холода прятали, но вдруг крыс навелось. И откуда только взялись? Попортили, что могли. Теперь так и стоит пустое… Что это?

Раздавшийся со стороны дома стон, а затем голос были тихими, но такими пронзительными и жалобными, что не услышать никак нельзя. Да и слышал Хаэльвиен свое сердце не только ушами.

— Эльви… Эльви мой… — плакало-звало сердце.

Ветер в каминной трубе подпел. Пробравшийся на крышу, тающий от теплого дыма язык тумана подсветило красным.

— Зовет, слышишь? — дрогнул голосом ир.

— Слышу. А тебя как зовут?

— Ракитин я. Ко́мыш мое имя.

— Прикрой глаза, ир Комыш.

— А что будет?

— Свет. Свет, чтобы жить.

* * *

— Вот дурень, охрани первая мать, полоснул так полоснул. Кто ж так режет на полруки? Тебе лет сколько, эльве?

— Много, — признался Хаэльвиен.

— А ума не очень. Сейчас дитя принимать, а у тебя пальцы едва гнутся.

— Затянется.

— А что это ты такое играл, когда кровью брызнул и засияло?

— Творение. Я играл Творение.

— Хорошо натворил, — одобрил Комыш. — Прямо как мы с Велейкой хотели. В два этажа и мансарда, задний двор с дверью для своих… Ступенька!

Хаэльвиен поднимался на новенькое крыльцо, придерживаясь за плечо ира Комыша. Во второй, с уже почти затянувшимся порезом, он держал флейту и, когда споткнулся, оперся рукой о дверь. На светлых досках остался смазанный отпечаток.

Комнату с камином было не узнать, а вот попоны и одеяла остались на прежнем месте, как и лежащая на них Анар. Она, успев избавиться от штанов и сапожек, опиралась на локти и широко развела ноги. И ей сейчас наверняка было все равно, что вокруг нее буквально в считанные минуты вырос дом.

— Эльви… Где ты был! М-м-м… Аш-ш-щ! Э-это ес-с-чо кто?!

— Не шипи, дочка. Я эльве твоего вот приволок. Тощий, а весит, что добрый конь. Ведунью бы ей, — зычно зашептал Комыш, дернув Хаэльвиена за рукав. — Или ты сам целитель?

— Нет, я не… Она. Травница она, знахарка, кровь заговаривает.

— Как она сама себе дитя примет? Вот же… — Помолчал. — Не придет никто, хоть обзовись. Ночью всяк свой дом бережет и за ограду ни ногой.

— А ты?

— А я крайний в роду, мне закон не писан, кроме смертоубийства или еще какого паскудства. Да и порченый. Не липнет ко мне магия. Никакая. Так что ирья и закон соблюла, и совсем одних вас не оставила. Понял? Воды бы согреть и полотенец. Долгое это дело, дите рожать… Ладно, сам найду. Я этот дом едва не каждый день во сне видел, так мы с Велеей его хотели.

Ушел куда-то за лестницу, круто поднимающуюся на второй этаж, обронив на пол серое перо.

Из-под неплотно прикрытой двери поддуло. Перо подбежало ближе к камину, будто продрогло на ветру и хотело погреться.

Хаэльвиен чувствовал себя сейчас таким же пером, выдернутым из крыла. Не потому что продрог, а потому что казалось, сквозняком унесет.

Он опустился на колени рядом с отходящей от схватки Анар так, чтобы она могла опереться на него, почти что лечь, и сразу ощутил мелкую-мелкую дрожь у нее под кожей, как стекло дрожит от спорого косого дождя. Ее руки, и так прохладные, сейчас были ледяными.

Скатилась головой к согнутому локтю, прятала лицо и прижимала губы, чтобы скрыть проступившие от жажды клыки. Стыд… Вина…

Прости, свет мой, прости, сейчас…

Порез на руке едва затянулся, и кожа разошлась, стоило лишь посильнее нажать. В сложенную ковшиком кисть потекло.

— Не с-с-смей, — тут же отозвалась она, почуяв живое и горячее ярче, чем прежде. — Я не буду! Я не могу… тебя… Я… Эльви, пожалуйста…

— Нужно, — сказал Хаэльвиен пресекая возражения и протянул натекшее Анар.

Сердце, как кошка, обреченно ткнулась в ладонь. Приняла подношение, разбавив солью с ресниц, благодарно провела языком по ладони и выше, по порезу, чтобы быстрее затянулось и не саднило так же, как у нее, оттого что приходится брать кровь. У вампиров есть негласное правило: тот, кто отзывается в сердце — не пища. Но сейчас был не тот момент, когда правила важны.

Он успел оставить поцелуй на влажной коже лба и убрать прядки с любимого лица. Пошептать ласковой успокаивающей ерунды ей и стремящемуся на свет малышу, гладил по животу. А когда сердце с силой сжала руками его колени, взял в руки флейту.

— А сейчас что было? — спросил ир, вернувшийся с парящим ведром и стопкой простынь.

Простыни, судя по бахроме, уже порванные на лоскуты, он аккуратно сложил на одеяло, ведро пристроил у камина. Смотрел на Хаэльвиена, отводя взгляд от едва прикрытых краем рубашки голых ног Анар.

— Сейчас? Любовь. Тишина. Свет… А ты где все взял? Тут же не было ничего, только старый хлам.

— Ну… Взял, — пожал плечами и крыльями Комыш.

Огонь камина просвечивал край крыла насквозь. Видны были розоватые кости, а тусклые перья по краю словно тлели. Тень от крыла лежала на животе Анар покрывалом.

— Просто пошел и взял, будто оно всегда тут лежало. Оно и лежало так, будто всегда. Отрез льняной в шкафу в кладовой, ведро в коридоре… На плите в кухне чан с водой стоял и кипел уже даже.

Сердце подняла на Хаэльвиена измученный взгляд. Ее больше не беспокоило, что кроме него рядом какой-то чужой мужчина, который, после того, как она снова обмякла, на полминутки-минуту проваливаясь в дремоту, помогал аккуратно постелить прогретые над огнем лоскуты ткани.

— Очень больно, Эльви… — беспомощно жаловалась она.

— Еще немного, свет мой, моя теплая тьма, еще немного, и мы его увидим. Он будет таким красивым, наш малыш.

Снова схватка.

— Так не должно быть, Эльви. Он должен был родиться позже, не сейчас. Сейчас я почти не слышу его, он словно пропадает, гаснет, ласковый маленький свет… М-м-м…

Хаэльвиен уже и сам слышал. Вернее, почти не слышал. Неужели все закончится так?

— Тут надо бы ири какую постарше, — встревожился Комыш. — У тебя на руках ей спокойнее, но лучше подушкой подоткни, а сам сюда. Встречать. Пусть родная кровь встречает и… Нат-ка вот, на руку душе своей вяжи, — добавил ир, дергая и, наконец, ослабляя прикипевший узел на нитяном браслете. Протянул. — Велейка моя тут рожала. Пусть помогает. Кому, как не ей.

Едва вылинявшая полоска обняла тонкое запястье, Анар снова застонала, выгнулась.

— Ноги ей держи, прижмет же! — вскрикнул ириец.

На простыни хлынуло черно-красным.

— А теперь зови. Имя-то есть? Зови…

— Виендариен, — сутью и голосом позвал Хаэльвиен, прикрывая глаза, чтобы лучше видеть дрожащий во тьме сверкающий чистым светом росток, и протянул руки. — Иди сюда…
________________________

Едва скользкое, вялое, в пленке плодного пузыря тельце оказалось в руках Хаэльвиена, Комыш подставил нагретую простынь, помогая завернуть.

— Головку придержи… Ишь, в рубашке родился.

Пуповина тянулась к матери синеватым жгутом, ребенок не дышал.

— Эльви, — простонала Анар, — Эльви… Детка моя…

— Ох ты ж! Рот ему прочисть, родитель. Шлепни, чтоб знал, под чьей рукой жить будет, и пусть себе орет уже.

Хаэльвиен сам сейчас, будто на свет родился. И сам сделал первый вдох. Сам открыл темные, как ночь, глаза в искрах звездного света. И сам впервые…

— Ма-а-а-а!…

Вспыхнуло золотом. Звук разнесся над миром, пронзил его насквозь, выплетаясь сверкающей нитью-лозой. Эхо ее, застывшее на миг в рассветной мороси прямо над домом, было похоже на башню, увенчанную абрисом качнувшегося колокола.

Он был полон тишины. Переполнен ею…

Разбежались по призрачному хрусталю алыми трещинами нитки сосудов, и тишина пролилась сквозь них небесным хоралом, откликаясь на это первое «ма», разнося его под набухшими снегом облаками.

— Ух ты! Вот это я понимаю! — потрясенно произнес Комыш. — На весь мир зазвенело. Или это у меня в ушах?

Не известно, что там насчет ушей пожилого ира, а у Хаэльвиена звенело в каждой клеточке. Его дитя, его первое дитя, лежало у него на руках, суча ножками и сжимая прозрачные пальчики в кулачки.

На узкой темноволосой головке трогательно топырились розовеющие острые ушки. Крошечный ротик продолжал раскрываться, но звука не было. И был. Хаэльвиен слышал его, так же, как самый первый крик. Именно от этого неслышного звука звенело.

— Дай! — взмолилась Анар, приподнимаясь.

Локти ее дрожали и подгибались. Шустрый Комыш уже совал ей под спину, свернутое валиком одеяло.

Хаэльвиен с трудом заставил себя отвести взгляд от ребенка и протянул, положил родное и теплое на грудь своего сердца, чуть придерживая.

Дитя тут же умолкло, почуяв ритм, который сопровождал его с момента зачатия, смежило глаза. Перестало звенеть внутри, но Хаэльвиен по-прежнему слышал какой-то звук за пределами стен.

— Пуповину, — напомнил ириец. — Волосом своим вяжи и режь. Лучше тем ножом, каким ты руку себе вспорол. И это. Наверх им надо. А тут прибрать.

Хаэльвиен сам понимал. Он взял оставшийся чистый лоскут, накрыл им бедра Анар, а поверх — одеялом почище. Поднял, шагнул к лестнице, стараясь не тревожить, не причинить новой боли, шептал и пел сутью и даром, успокаивая.

Он не знал, куда именно идти. Ноги сами свернули налево.

До конца коридора.

И дверь тоже открылась сама. За ней оказалась комната с подвешенной к потолку широкой плетеной колыбелью. Здесь было очень тихо и очень светло. Все белое. Постель, покрывала, кресло и комодик, обои с едва проступающим рисунком, похожим на морозный узор. Единственное темное пятно — плоская чашка с куском коры, на котором росла короткоствольная орхидея с едва распустившимся багровым бутоном.

— Для своих плел. Не пригодилась, — тихо сказал из коридора Комыш, следя за тем, как Хаэльвиен, устроивший свое задремавшее сердце на постели, опускает сладко спящее дитя в колыбель. — Тут и оставил, когда всё… Когда всё. А теперь вот как раз. И цветок, что я Велейке из Верхнего привез, тут. Ругала меня она за эту вашу эльфийскую Вилью Арх-Дею, а сама с ней потом, как с писаной торбой носилась. Переживала, когда цветки попадали. Два было. Как деток. Как попадали, так она и бояться стала, а я, дурень, не слушал. Идем, эльве. Пусть спят. Идем, покажу что…

Они спустились вниз. Хаэльвиен свернул все то, на чем лежала во время родов Анар, и положил в камин. Огонь на миг задохнулся, а потом вспыхнул ярче, прыская искрами и выстреливая вверх длинными узкими лентами, то темными, то прозрачно-золотыми.

— Эта твоя чистая магия хороша, но дитя все равно искупать нужно. Спокойнее будет, — произнес ир и поманил к окну, у которого стоял. — Глянь-ка…

В паре шагов от дома собрался весь поселок.

Босые, в ночных рубашках и в том, в чем ложились спать, они стояли неподвижно, не моргая и, кажется, и не дыша. Все, кто умел ходить. Первыми стояли дети.

Эхо вибрирующего звона тянулось от них, будто все стоящие, сомкнув губы тянули: «М-м-м-м…» В глазах медленно таяли бледно-золотые сполохи. Целая россыпь звезд в рассветных сумерках. Роса оседала на волосах и плечах точно так же, как на замершей в безветрии траве среди камней.

— Когда ты творил, никто не пришел, ограда, да и тут бывает, что свет играет, а как малец твой заорал, так и собрались. Страшно ему было, вот он и позвал… на помощь. А как почуял, что мамка рядом, так и замолк. Видишь, уже в себя приходят.

Собравшиеся действительно понемногу приходили в себя, а Хаэльвиену наоборот, не по себе стало. Спрятал, называется. И сил на донце. Он покосился на почти затянувшуюся руку и на другую, нетронутую, проверил, на месте ли кинжал, нащупал флейту и вышел к тем, кто отказал в защите и ночлеге.

Хаэльвиен взглянул на собравшихся и сел по другую сторону крыльца прямо на землю. Трава была холодной, перила и ребра ступенек, упирающиеся в спину — теплые. Обиды на ирийцев не осталось, ему дико было видеть их пустые глаза, напоминающие глаза деда перед уходом.

Жители общины не должны запомнить, что приходили сюда. А что вместо развалюхи новый дом, так это в благодарность. Как в сказках. Помог кто-нибудь случайному прохожему, а прохожий оказался сильномогучим магом и осуществил заветное желание.

Сложно будет. Такого Хаэльвиен еще не играл.

Забвение. Умиротворение. Правда-ложь — он не понимал, как еще сыграть сказку. И сон-пробуждение — предутренняя дремота.

Три-четыре…

Флейта нужна была только для вступления. Когда мелодия родилась и зазвучала, Хаэльвиен продолжал тянуть ее сам. Шел вокруг дома, из которого теплым желтым ложились на землю свет-тени из окон, и пел.

На землю падали рдяные капли. С обеих рук. Медленно. Но быстро было и не нужно. Несколько витков. Как спираль.

Там, где кровь касалась земли — росло. Ничего волшебного, обычный деревянный плетень, разве что столбики резные, как на крыльце. Ветви сходились плотно, чтобы ни щелочки не осталось, столбики пускали собственные корешки и вот уже не разобрать, где корни дома, а где ограда.

Под рукой оказалась калитка. Такая же теплая, как перила лестницы. Хаэльвиен закрыл. Скрипнуло. Мелодия прервалась, свернувшись сама на себя так же, как сомкнулась ограда вокруг дома.

Кто-то посмотрел в спину. как обжег.

Хаэльвиен обернулся.

Бродили по заднему дворику полусонные, позабытые так и нерасседланные лошади. С крыши невесть откуда взявшегося добротного сарая глазурью стекал туман, цепляясь мягким брюхом за дранку, и полз в дальний угол, под молодой куст сирени.

Куст будто врос в ограду. Или ограда в него. Рядом, в наползшем тумане, Хаэльвиену чудился силуэт молодой миловидной женщины, которая смотрела на заднее крыльцо. А на крыльце Комыш сидел и улыбался.

Хаэльвиен присел рядом. Прилетел ветер, выхолодил взмокшее лицо и шею, принялся гонять по двору клочки тумана, будто не туман это был, а двое бегающих друг за другом мальчишек.

Когда окончательно рассвело и солнце, наконец, показало край из-за пиков-близнецов, туман растаял.

— Спасибо, эльве.

— За что?

— За все.

— Это мне тебя благодарить нужно, ир Комыш. Не хочешь его совсем мне продать?

— Дом? Так он и так уже твой. Не за деньги, что ты мне дал. Ты землю кровью поил, на которой он стоит, дитя в нем родил.

— Еще скажи, душу вложил, — усмехнулся Хаэльвиен.

— Вложил, как без этого, потому что от сердца звучало, но душа тут и так была. И дальше будет, благодаря тебе. А… что дать-то хотел?

— Денег у меня нет почти, но отдам, если нужно, или вон, лошадку возьми. Выносливые. Просто так возьми. Сам сказал, что дом уже мой.

— Лошадку? Возьму, — согласился ириец. — В крыльях силы нет, как жену в колыбель уложил, а пешком бывает долго ходить, если вдруг куда. Ты иди сам поспи, эльве. Серый весь и прозрачный. Еще растаешь, будто туман, когда солнышко выше взберется. А с ирьей я поговорю.

— Не нужно, — оборвал Хаэльвиен и сам удивился, как холодно и угрожающе прозвучало.

— Что так?

— Они все забыли. Не напоминай. Никто не должен знать о нас. А о ребенке тем более. Я не просто так их прятал. Мне нужно подумать, ир Комыш.

— Думай. Только вам тут жить. Всю жизнь за оградой не проведешь, не звери же. Да и зверю такое не жизнь. А дом? Все равно увидят.

— Чудо, ир Комыш. Сказка.

— Это вроде плачущего камня или вороньей невесты?

— Вороньей невесты? — удивился Хаэльвиен.

— Это новая сказка. Про красавицу-знахарку, которую в черном ведьмовстве обвинили и в башне заперли. Да так врали складно, что ее жених-эльф от нее отказался. Вот она, бедолага, в башне и зачахла, на луну глядя. А как померла, отрастила черные крылья и на свободу полетела, любовь свою звать. Только зовет-зовет, а толку нет. Какая у воронов песня, сам знаешь, крик один, да скрежет.

Ириец поднялся, подергал крыльями, задев перьями по плечу, и, пройдя к сараю, взял под уздцы покладистую лошадь Анар. Вздохнул и принялся расседлывать.

— Иди, эльве. Уже день новый, а ты еще вчерашний не проводил. Так и живешь там. Хоть на полчаса глаза сомкни для порядка.

— А сам?

— А я крайний в роду. Я уже полжизни вчера живу.

Хаэльвиен встал с трудом. Ноги почти не гнулись, будто за эти минуты, что он провел, сидя рядом с иром на крыльце, сам стал превращаться в камень. В тот самый, о котором Комыш упомянул.

Дед знал, что ему недолго осталось, когда земля нового мира отказалась принять его вязкую медленную кровь, больше похожую на смолу. Наверное, он был единственным из прошедших межмировыми вратами, кто помнил прошлое. Проводил дни, недели и годы за записями. Писал на всем, что подворачивалось, если не находил бумаги.

В основном это были такты. Словоформы для призыва сил и управления даром. Способы обработки камней и создания артефактов. Стихи. Они звучали немного не так, как должны были бы, по его мнению, и он перестал петь их вслух.

Он часто ходил в рощу с золотыми ясенями, бродил между деревьев, первое из которых, как многие другие, были посажены им собственноручно. Однажды Хаэльвиен тайком увязался следом и слышал, как дед вполголоса сокрушался, что должны были быть красные клены, но и эти сойдут, особенно когда станут красными.

Вот кто действительно жил вчера. Случалось, говорил, что он записал почти все, что помнил, что посадил достаточно деревьев в память о тех, кто не смог или не захотел отправиться за край мира, что его тянет обратно к месту, где открылись врата, а потом пропал.

Его башня оказалась пуста, записи аккуратно рассортированы, лежала на столе расчерченная на сегменты пустая круглая доска, а на ней письмо: «Прошлое — твердь под твоими ногами, сын моего сына, обопрись, но живи сейчас».

Позже, когда к Хаэльвиену стали обрывками возвращаться воспоминания о мире, из которого они пришли, вспомнилось, что уходя, можно было взять с собой только одну вещь. Хаэльвиен взял флейту отца, а дед — основание. Часть родового артефакта, на котором в день рождения нового члена семьи появлялся камень.

Дед сам стал камнем. Тем самым, плачущим. У него не хватило сил добраться до места исхода. Шел вдоль земель, которые облюбовали для себя хитрецы, целители и воины Эфар, которые переняли обычай садить золотой ясень в честь каждого нового обитателя и назвали земли Светлым лесом.

Возможно, дед просто опустился на колени рядом с родником, чтобы попить, да так и застыл. Или просто застыл, а родник пробился под камнем позже. Вода нашла в камне дорожки-трещины и принялась сочиться сквозь них.

Хаэльвиен не сразу узнал и не сразу нашел, но как раз ехал к нему, последнему Владыке-Светочу несуществующего более народа элфие, навестить, когда встретил на дороге в лесу свою Анар.

Они уже не спали. Ребенок вел себя, как ребенок, кряхтел и возился на руках матери, которая кормила его, и так причмокивал, что Хаэльвиену и самому есть захотелось невыносимо. Но Анар была так прекрасна, что он мигом забыл о голоде.

— Ты сияешь, — дрогнув от нежности, произнес Хаэльвиен.

— Это твой свет во мне, Эльви. И его. Целая бездна света. Но что будет с нами дальше?

— Я что-нибудь придумаю, родная, — ответил он, присаживаясь рядом и обнимая их обоих разом. Обязательно. Кстати, представляешь, о нас с тобой, о тебе, уже сказок насочиняли. Ты у меня, оказывается, воронья принцесса.

— Вот же… люди.

Всего несколько дней. Так Хаэльвиен думал. Столько времени себе отвел. Был уверен, что поймет, как быть дальше. Но прошло несколько первых и несколько вторых. За ними хвостом увязались несколько третьих… Сколько еще?

С каждым днем в доме становилось светлее и тише. Тишина была совершенно особенная, такой тишины Хаэльвиену слышать не приходилось. Ее скопления возникали по дому сами собой, особенно густые и теплые там, где все немногочисленное семейство собиралось чаще: у камина, на кухне, в спальне. Но больше всего тишина любила детскую.

Хаэльвиен часто приходил поиграть сыну просто так. Колыбельные и все песни, что когда-то слышал от собственной матери и мелодии без слов. Что было на душе, то и играл. В детской флейта звучала иначе. Будто кто-то, и Хаэльвиен догадывался, кто, подпевал.

Он ловил себя на мысли, что совершенно не думает о будущем, растворившись в счастливом сейчас. Его сердце, теплая тьма, и его сын были рядом. А что творится за стенами дома и, тем более, за границами Ирийского кнежества его мало волновало.

Местные старательно игнорировали наличие дома, не иначе как с подачи суровой ирьи Лилы Богор. Но не было ни дня, чтобы хоть кто-то не прошествовал мимо с равнодушно-деловым видом, рискуя заработать косоглазие.

Ир Комыш лыбился и молчал. По хитроватым глазам Хаэльвиен понимал, что ириец уже понарассказал сообщинникам баек и сказок про жильцов в доме. Хаэльвиен и не запрещал, главное, чтобы о ребенке молчал.

Вместе с иром он спускался к озеру, где почти полностью восстановил силы, потраченные на создание дома, который, как шкатулка с секретом, особенно после дополнительного контура-ограды, надежно скрывал секрет одного из старейшин Фалмари, невозможное чудо.

Силы вернулись не за один раз. Со дна озера били ключи, и где-то там в глубине прятался-вызревал темный источник, пока слабенький, Хаэльвиен едва слышал его под толщей, к тому же вода сильно рассеивала магию, особенно темную.

Так же Комыш был посредником в снабжении дома свежими продуктами и углем для камина.

— Дорого очень дерево жечь. Здесь дерева мало, а горючий камень есть.

Он брал телегу, подаренную лошадь и звал Хаэльвиена с собой в карьер. Местные если и удивлялись, что постоялец наравне с хозяином обогрев себе добывает, то вслух не говорили. При Хаэльвиене.

Нехитрая помощь в добыче угля и другая помощь по дому, особенно та, где нужно было что-то делать самому, доставляли удовольствие. В радость были ночные побудки, беготня в детскую по очереди. Ворчание Анар, что она никогда так не хотела спать, как хочет сейчас, хотя прежде по нескольку суток могла легко без сна обойтись.

Пеленания! Об этом отдельно.

Хаэльвиен удивлялся, сколько мокрых пеленок может создать одно крошечное существо, а еще больше удивлялся, как некоторые справляются с их стиркой и просушкой без магии, только руками и вывешиванием на улицу или рядом с огнем.

Он даже, шутя, мочил ведре пеленки и простыни, отжимал и вывешивал. Ему нравилось смотреть и слушать, как похлопывают влажные лоскуты, нравилось, какой у них, просохших на солнце и ветру, аромат. Снега, который пока еще лежит высоко в горах, но уже скоро… Гаснущих трав с луга вниз по склону, и почему-то лаванды, хотя она уже давно отцвела. Нравилось ловить проходящую мимо простыней Анар, запутывать, обнимать и прихватывать ее губы сквозь ткань.

Вейн, когда его заворачивали именно в такие, высохшие во дворе пеленки, моментально затихал, а в его невероятных глазах начинали мерцать искры. Затем веки с мягкими тонкими, но длинными темными ресницами сонно хлопали и смыкались.

— На тебя похож, сердце мое, — шептал Хаэльвиен своему сердцу, склоняющейся над спящим сыном с другой стороны колыбели. — Твои волосы, брови твои…

— Нет, на тебя, — уютно шептала Анар.

Хаэльвиен обходил колыбель и подбирался ближе, чтобы слышать не только запах и дыхание сына, но и запах, и дыхание любимой.

— Только посмотри на этот нос, — продолжала возражать она. — А уши? Уши точно твои. У меня таких лопухов с даже в детстве не водилось. И губы он поджимает точно так же, как ты, когда недоволен. И лоб морщит.

— Я посмотрю, что ты скажешь, когда он цапнет тебя за то место, которым ты его кормишь.

— Это на котором твои руки сейчас?

— Я должен проверить, не испортилось ли… Я, знаешь ли, уже порядочно времени не проверял.

— Эльви, бесстыдник… Здесь наш сын!

— И хорошо. Все, что мне нужно, в одной маленькой комнате.

— И иногда на кухне. Не меньше двух раз за день

— А лучше четыре. И сейчас бы не прочь, но сначала проверю…

И Хаэльвиен позволял себе еще несколько дней, чтобы жить.

Ему нравилось слушать, как Анар возится в доме, будто она всегда тут возилась. Дом помогал. Хаэльвиен мог быть с сыном или сидеть у камина или даже на крыльце, но все равно слышал. Шаги, шипение, если что-то не получалось, звяканье посуды, то как его сердце замирала, прислушиваясь не проснулся ли Вейн… Впрочем, когда Вейн просыпался не услышать было невозможно. И когда он был голоден, и когда просто требовал мать или все равно кого, чтобы схватить за палец, вдохнуть, распахивая глаза полные звезд. Анар для последнего не годилась. Вейн хватался, а потом снова начинал плакать.

— Я не понимаю… Не понимаю… Почему так?

Хаэльвиен сам не сразу понял.

— Он… ест.

Вейн лежал на сгибе руки. Крошечные пальчики сына цепко обхватывали большой палец Хаэльвиена, иногда он пробовал тянуть его в рот, но редко.

— Ест?

— Когда я чаще рядом, держу его на руках, этого почти незаметно, но если ухожу, как сегодня на полдня или как позавчера с иром Комышем почти на весь, день замечаю. Ему нужен свет, свет души, как обычная еда, как молоко или капля крови, которую я оставил для тебя и которую ты иногда…

— Уже не одна. Если не давать совсем, он становится беспокойным и плохо спит… Ты заметил.

— Почему ты скрывала?

— Я не скрывала, но… Ладно. Я до последнего надеялась, что он будет, как ты. Но даже если бы он был как я, меня бы не беспокоило, но получается, что он… нечто иное. Прости, но я всем сердцем хочу, чтобы ты оказался не прав.

— Я прав.

— У наших народов не бывает полукровых детей, Эльви. От эльфа и вампира родится вампир, или эльф, что редко, но не невозможно. А так — не бывает, Эльви. Эльфы не пьют кровь, и у эльфа нет десневых ножен в челюсти, а вампирам не нужен свет, чтобы… есть.

— Жить. Ему нужен свет, чтобы жить. Он всем нужен. Если Вейн будет получать его достаточно от меня или тебя, все будет хорошо.

— Эльви… Хаэльвиен Фалмарель! Не смей меня пугать.

— Дело не только в его способе питания. Его голос, Анар. Он зовет. Я ведь говорил тебе об этом. Мы с тобой генетически более устойчивы к этой магии, и мы его родители, поэтому почти не подвержены влиянию. Но в день, когда Вейн родился, когда вокруг дома еще не было дополнительной защиты, весь Ид-Ирей стоял под окнами.

Вейн завозился, среагировав на звук, Хаэльвиен выдохнул. Взял Анар за руку, отвел к узкой постели в углу детской, усадил и присел рядом, не выпуская обмякшей руки.

— Я не просто так играл забвение жителям общины. И именно поэтому постоянно прошу, чтобы ты не гуляла с сыном во дворе, когда светло, особенно возле переднего крыльца. Никто не должен знать о Вейне. Если узнают, вас будут искать не только обиженные моим публичным отказом дома Алда, Сурэ и Авата. Последние — особенно. У них в порядке вещей подсылать убийц-душителей вместо прямого поединка. Фалмари тоже поторопятся. Если вампирским анклавам до сих пор было плевать на тебя, то им будет не плевать на факт существования ребенка-полукровки. Я один, сердце мое. Один между вами и всем миром.

— Эльви… Но как же?..

— Мне нужно несколько дней. Последние несколько дней, чтобы принять решение, сердце мое.

— Как я могу помочь?

— Просто будь рядом, как и всегда. И, быть может, один поцелуй? Два… Два поцелуя.

Тишины становилось больше. Она расползлась уже по всему дому, обосновавшись в каждом уголке. Последние несколько дней были на исходе. А время, которое дано было другими старейшинами Фалмари для того, чтобы избранный всеми будущий глава дома нагулялся и принял единственно верное решение в пользу анклава, а не в пользу личных интересов, и вовсе вышло.

Отъезд танэ Хаэльвиена из Лучезарии и пропажу Анар не связал бы только круглый идиот. Тем более, что ее беременность не была секретом.

Их наверняка искали. А сейчас начнут искать еще активнее.

Хаэльвиен собирался покинуть королевство, отгородиться от Нодштива Ирийским хребтом, степями орг-ха и скрыться в Мертвых землях. Спрятать Анар и будущего ребенка там было безопаснее из расчета, что заинтересованные лица поленятся соваться так далеко за пределы королевства.

Не исключено, что со временем отлучки танэ Фалмари, чтобы проведать «случайное» дитя перестали бы быть чем-то из ряда вон при соблюдении прочих условий. Может и здесь в Ид-Ирей, их оставили бы в покое, но тогда придется показать Вейна, а это исключено. Сейчас его было опасно даже из дома выносить, не говоря уж о том, чтобы отправиться дальше, следуя первоначальному плану.

Мертвые земли называли мертвыми только потому, что магические источники не росли там, как грибы после дождя, и были такой же редкостью, как живое серебро. Последнее играло в почти оформившемся решении самую непосредственную роль.

Живое серебро так или иначе присутствовало в крови всех явившихся в мир эльфов, но только в крови Эфар этот элемент сохранился в достаточной концентрации, чтобы из него, извлеченного особым образом, можно было создать артефакт, блокирующий светлый дар.

— Совсем? — ужаснулась Анар.

Ее можно было понять. Величайшая трагедия для одаренного, активно пользующегося даром, этот дар потерять. Сильные маги впадали в депрессию, теряли рассудок и медленно умирали.

— Не совсем. Неужели ты думаешь, что я способен убить свое дитя собственными руками? Живое серебро нужно, чтобы приглушить и уравновесить его дар до момента, когда Вейна можно будет учить этим даром не пользоваться.

— Сколько лет?

— Мне сняли браслет задолго до первого совершеннолетия, мой отец носил его гораздо дольше. Сейчас подобное активное проявление дара с момента рождения среди эльве такая же редкость, как и само живое серебро.

— Сколько лет?!

— Тише. Не все так страшно.

Разговор происходил внизу, у камина. Анар сидела на подлокотнике кресла, а Хаэльвиен опирался на каминную полку. Огонь не горел, но не помешал бы. Так Хаэльвиену казалось. На него можно было бы смотреть время от времени, чтобы не видеть нарастающей тревоги в глазах Анар, а в пустой камин что толку смотреть?

— Начать можно, как только Виендариен начнет внятно говорить и отличать правую руку от левой. Дети растут быстро.

— Но тебе придется уехать, — тяжело уронила Анар.

— Да. Ненадолго. В городок Нункор в провинции Кор-Нуэль. Именно там обосновалась семья Ром. Это артефакторы. Они одни из самых известных в Нодштиве благодаря тому, что основатель династии учился у моего деда и дал клятву рода на крови и силе, помочь любому Фалмари, который обратится с просьбой. А за несколько страниц записей о свойствах камней, которые дед никогда бы не открыл людям, они и без клятв найдут и достанут мне что угодно. Но записи — один из запасных вариантов, потому что за ними нужно будет вернуться в Фалм.

— Еще варианты?

— Темные, особенно некроманты, считают, что всегда есть еще вариант. У меня это — обратиться напрямую к Эфар, либо, опять же, вернуться в Фалм и взять один из двух хранящихся в сокровищнице браслетов. Это одинаково небезопасно. Плата за помощь Эфар и возвращение в Фалм может обойтись неоправданно дорого.

— Переживаешь, что придется жениться на одной из идеальных невест? Женись, — стиснув кулачки, решилась Анар. — И так было ясно, что в глазах живущих мне твоей женой не быть никогда. Не это главное. Женись, обещай им все, возьми, что нужно, и возвращайся к нам.

— Отважное сердечко… — Хаэльвиен сгреб нервную и колючую любовь в объятия. — Опасно. Очень опасно. Ты боишься, но все же предлагаешь мне подобное.

— Боюсь. Вдруг она окажется настолько идеальной, что ты забудешь о нас. Откажешься, как в сказке, которую сочинили глупые поселяне в деревне, где ты меня нашел, и которую рассказал тебе ир Комыш. И мне останется только сидеть взаперти и смотреть на луну, потому что она цветом, как твои волосы, свет мой.

— Нет, родная. Ты боишься совсем не того. Ни одна самая распрекрасная дева не заменит в моем сердце тебя и Вейна. Другие могут узнать, где я вас прячу. Поэтому, я начну с артефакторов. Но если вдруг придется… Весь мир должен будет поверить, что вас больше нет.

— Весь? И ты?

— На время. Но я сделаю все, чтобы до этого не дошло.

— Как это возможно? Забыть нас, хоть и на время?

— Магия света может быть не менее беспощадной и изощренной, чем темная. И так же, как темные, мы не делимся всеми своими секретами с окружающими.

— У каждого нож за пазухой и игла в рукаве… Я всего лишь хотела немного тепла, дом и… Тебе следовало сразу признаться, кто ты такой, Хаэльвиен танэ Фалмари, и не называть себя «просто эльф», просясь на ночлег. Я впустила, а ты коварно украл мое сердце.

— Обмен, «просто травница». Это был обмен, ведь взамен ты забрала мое.

— Уедем в Дикие земли! Я достаточно окрепла! И Вейн тоже! Эльви, прошу, давай просто уедем!

Она вскочила, нежность, только что сквозившая во взгляде, вновь сменилась тревогой и страхом.

Обнимал, уговаривал. Ее и себя.

— Без живого серебра наш сын, как горящий огонь на сигнальной вышке. Нас найдут и нагонят до того, как мы покинем границы Нодштива.

Решение было принято и больше медлить Хаэльвиен не стал. Днем ранее Комыш подарил ему любопытную подвеску в виде миниатюрного фонарика. Ириец сказал, это клетка для искры.

— Не только у элле семейные реликвии есть. Прадед мой сюда из чужих земель пришел. Его в род приняли, женился, сына ему жена родила. Подолгу жили, как веды или маги, лет по двести. А когда женились – всегда по одному ребенку. У меня двое могло бы быть, да не случилось. Когда муж надолго уходил, в эту клеть прятали искру. Памятку. Пока памятка цела, ушедший знал, что с семьей все хорошо.

— Что за памятка?

— Не знаю. Я клеть тут нашел, когда простыни еще в первый день искал. Наверное, сам в еще строящийся дом с другими мелочами принес да забыл.

Сейчас в клети было две красных бисеринки, две капельки крови, заговоренной особым образом. Анар сама заговаривала. Ее капля и Вейна.

Обреченная решимость сквозила в каждом движении сердца, взгляде, интонации. Она словно прощалась. Если не навсегда, то на полжизни как минимум. Тянулась к губам, касалась рук, обнимала. Затем повела за собой в спальню.

Ее ласка была горькой, как ивовая кора, и пронзительной, как зимний рассвет.

— Что же ты так, свет мой, не плачь, прошу, — просил Хаэльвиен, когда песня созидания и любви отзвучала, а его сердце посмотрела на него темными безднами глаз, все еще полными истомы.

— Я не плачу, — ответила она, прижимаясь теснее.

— То что слез нет, еще ничего не значит, — шепнул Хаэльвиен, натягивая сбившееся покрывало на голую спину Анар и обнимая поверх руками.

— Мне так страшно, Эльви. Я боюсь, что больше не увижу тебя. Мы с малышом останемся совсем одни.

— Комыш будет помогать вам, — он прижимался щекой к густым гладким волосам сердца, от которых пахло, как от орхидеи в детской, тоже чем-то горьковатым и одновременно терпким, похожим на осенние листья. — Поверь, тебе будет куда проще жить здесь, когда я уеду. Ирья Богор за что-то сильно не любит эльфов.

— Вампиров тоже не особенно. Помнишь, как она меня назвала? Морья. Как краштийцы навою, нежить, что жизнь высасывает.

— Зато ты женщина, значит прав у тебя больше, несмотря на то, что чужая для общины.

— Эльви…

Сердце снова потянулась за поцелуем и не только, но он лишь обнял в ответ.

— У нас будет еще утро перед моим отъездом, а сейчас я хочу пойти к сыну.

Вейн не спал. Он сосредоточенно сосал уголок пеленки и внимательно разглядывал висящее над ним плетеное кольцо из лент и бусин. Сегодня он вел себя на удивление спокойно, словно давал им с Анар больше побыть рядом. Он не плакал, когда Хаэльвиен проколол ему пальчик на ножке, чтобы поместить капельку крови в клеть-хранитель, и никак не проявлял беспокойства сейчас, хотя пришло время кормления.

Взгляд Вейна завораживал сам по себе. Хаэльвиен был уверен, вряд ли найдется еще одно дитя с такими же глазами, похожими на звездное небо.

Эти глаза тут же сменили интерес, стоило Хаэльвиену достать флейту.

Он не просто так едва не через день ходил то к озеру в долине, то спускался ложбиной между хребтами Харья и Форья на склон, изобилующий стекающими с ледников холодными ручьями. Флейта стала накопителем. И накопила уже достаточно, чтобы вызывать интерес не только обученных одаренных, случись кто-то поблизости, но и у слабеньких интуитов.

Флейта теперь могла издавать звук без участия Хаэльвиена. Любое дуновение, сквозняк, взмах рукой, и она начинала звучать. А от прикосновения дерево с розоватыми прожилками, такое старое, что больше походило на кость, вибрировало. Что уж говорить о том, когда Хаэльвиен поднес ее к губам.

Это была колыбельная для сына. И кое-что еще. Вместе с музыкой Хаэльвиен отдавал флейте свет души. Черпал и черпал. Точно так же, как когда создавал дом для своего сердца, желая сберечь.

Стоять стало тяжело, он сел. Анар легла головой на колени, обняла бархатной тьмой, обернула теплыми сумерками. В комнате потемнело, у цветка на окне было несколько дрожащих теней. У некоторых теней оказалось по два цветка, у некоторых — один. Подвески над колыбелью пускали на стены радужные блики. И хоть колыбельная была без слов, Хаэльвиену слышался невыразимо прекрасный детский голос, поющий, словно вода, скачущая по ступенькам из хрусталя, и шепчущий, как самый уютный сладкий сон:

Тихо, тихо меж теней

Вслед за флейтою моей

Мягкой лапкой по камням

Ты беги скорее к нам…

Голос был похож на собственный голос Хаэльвиена, и слова эти он знал и пел когда-то своей матери, разве что совсем на другом языке, на котором здесь больше не говорят между собой. Этот язык, искажаясь и меняясь, приспосабливаясь к тем, кто им пользовался, стал языком магии нового мира.

Завершив, наконец, необычайно долгую мелодию, Хаэльвиен почувствовал слабость. Анар дремала на коленях, колыбель покачивалась. Над краем показывалась то ручка, то ножка. Затем раздалось недовольное пыхтение. Вейн решил, что он достаточно ждал, пока его накормят и готовился громогласно возмутиться.

Хаэльвиен шевельнулся, и Анар проснулась. Она тут же вскочила, взяла сына на руки, устраивая на груди и шепча ему про самые милые губки и красивые глазки, теплые ручки и мягонькие ножки. Перебирала шелковистые темные волосики и, улыбаясь, смотрела, как Вейн сосредоточенно лопает.

Хаэльвиен встал, высвободил из плетенки над колыбелью одну из длинных узких лент, избавившись от бусин. Затем обвязал этой лентой флейту, пропустив шелковистую полоску ткани насквозь, не миновав ни одного отверстия, и оставил хвостики, чтобы можно было повязать и всегда носить с собой или не повязывать. Но играть на ней или даже случайно извлечь звук теперь было нельзя.

Он присел рядом с сердцем, взял за руку сына, поделился с ним частью оставшегося света и пропел «сон».

После того, как Вейн оказался в колыбели, Хаэльвиен убрал флейту в ящик комода.

— Это для него. Чтобы ты знала, где взять, пока меня не будет с вами. Нельзя, чтобы он случайно взял свет жизни у кого-то живого, пока не научится хоть немного сдерживать себя. Можно взять только тогда, когда отдадут добровольно. Но ты не можешь делиться, ты по-другому устроена. Ты можешь оберегать и хранить, но этого ему будет недостаточно. Его нельзя выносить за ограду, нельзя показывать, нельзя, чтобы кто-то, кроме тебя, прикасался к нему.

— А как же ирийцы в поселке? Они ведь знают, что я родила дитя. Видели меня беременной.

— У них не принято показывать младенцев чужим, пока дитя не начнет ходить. Никто не удивится, что ты не будешь гулять с ним возле дома и водить показывать ящерок в камнях. А ограда не даст любопытным заглядывать во двор. Дом… Этот дом живой. Он вас защитит. Никто не войдет сюда без твоего ведома и желания, пока ограда закрыта.

— Эльви… Ты обещал… Рассвет.

— Да, сердце мое. Я помню, что обещал. Ты подожди меня или пойдем со мной. Я оставлю кое-что дому, а все остальное — тебе.

— Ты себя погубишь, свет мой, сколько еще отдашь?

— Важно не сколько, важно как. Чем больше отдашь, тем больше станет. Неважно чего. Принцип один. Я поделюсь с домом, а он — с вами.

Анар ждала на крыльце, завернувшись в шаль. Не мерзла, но так ей было уютнее. Хаэльвиен шел вдоль ограды, едва касаясь верха рукой и так, чтобы сердце не видела, что ладонь кровит.

Воздух был прозрачен и свеж, в темном небе перемигивались звезды. Ледяные шапки отражали свет луны, отчего над пиками дрожало призрачное зарево. Тоже похоже на шаль.

Он уже обошел дом и возвращался. Во двор пробрался туман. Жался к дому — там было теплее. Траву высеребрило инеем, по бокам от дорожки ведущей от задней калитки к крыльцу упрямо цвели, перепутав осень с весной, северные фиалки.

Желтоватый свет от заднего входа искажался, и часть цветов казалась лиловой. Или это у него уже пятна в глазах пляшут? Нет… Действительно лиловые. Хаэльвиен сорвал один цветок, поднес к лицу.

Как ее волосы… Айшнаар

— Что, свет мой? — отозвалось сердце.

Он посмотрел на нее, будто видел впервые. Будто впервые встретил.

— Эльви?

— Да?

— Ты позвал меня.

— Ты услышала… Ты… Теперь мне будет стократ тяжелее. Или легче. Это сложно объяснить. Ты очень красивая.

Он ни разу не дарил ей цветов. Или украшений. Или платьев. Просто так. Когда он привез ее в Фалм, он просто приказал принести ей все это. Приказал. Принести. Не дарил.

Он стал близок с ней в первую же ночь после знакомства. И все было так, словно они знали друг друга много лет. Она — тень и тьма, а он — чистый свет, и он никогда и мечтать не мог, чтобы… Но она услышала, едва он позвал . Почему раньше он никогда не звал ее так ?

Тогда пусть хотя бы будет…

— Что это? Это мне?

— У тебя румянец.

— Здесь холодно.

— Ты врешь, просто травница.

— Ты обещал мне рассвет, просто эльф.

— Я помню.

— Помни.

Оказывается, как долго добираться от задней двери в спальню…

Рассвет едва показался. Хаэльвиен ушел, когда его сердце еще спала, уставшая и довольная. Счастливая. Она была такая счастливая в этом своем сне, что он не стал будить. Полюбовался и вышел. Долго ли взять собранный рюкзак, вывести из сарая попыхивающую парко́м сонную лошадь, прощально скрипнуть калиткой, шепотом попросить дом беречь, а туман заглушить звуки шагов и отправиться туда, откуда бежал?

Ирья Богор стояла в шаге от воротных столбов. На плечах меховой жилетки ирьи лежал иней, у столбов немного светились резные глаза, а крылья резных фигурок, похожих на краштийские крести были будто обведены по контуру такой же светящейся каймой.

— Бросаешь? — спросила она, помолчала и сама же ответила. — Бросаешь.

— Как его звали? Того, кто обидел тебя?

— Не все ли равно, если ты поступаешь так же?

— Не все равно. Из-за обиды ты оставила за порогом тех, кто нуждался в тепле. Прощай, ирья.

Она промолчала, а Хаэльвиен направился прочь. Не оглядывался. Тень от призрачной башни, явившейся ему в миг рождения Виендариена, указывала на тонущую в тумане долину. На земли Фалмари, а не в сторону провинции Нар-Кемен.

Пусть так. Он обречен следовать предназначению с того момента, как ступил в этот мир.

Когда стало светлее, Хаэльвиен сел верхом.

— Я помню, что обещал, свет мой, — повторял он в такт ударам копыт. — Я помню, что обещал… Я помню… Я…

Избранный всеми будущий глава танэ Фалмари возвращался домой после путешествия к Плачущему камню, чтобы дать верный ответ Совету старейшин. На груди, на длинной узкой ленте пряталась под рубашкой подвеска в виде фонарика с двумя тепло тлеющими искрами-памятками.

— Встречи у воротных столбов не было, — уверенно заявил Питиво. — Вы все выдумали, дорогая Терин. Он просто ушел, как и хотел. Тихо, не оглядываясь, чтобы не остаться, и все не испортить.

— Почему испортить?

— Женщины… Останься он там, это была бы жизнь в клетке, ограниченной периметром двора. И изредка расширяющейся до… Куда там танэ ходил? К озеру? В соседнюю долину? А ребенок был бы обречен провести всю свою кошмарно долгую жизнь взаперти, неизбежно сходя с ума. Как думаете, на сколько бы его хватило?

Терин отвела взгляд, смотрела на обивку в углу так, словно хотела прожечь в ней дыру. Затем снова на Пи.

— Да, выдумала, — с нажимом произнесла она. — Но ведь вы сами предложили рассказывать как сказку. Я добавила немного от себя, чтобы было… красиво. В этой истории не так много красивого на самом деле.

— Еще бы. Что может быть красивого в сказке с убийством, впрочем, это дело вкуса.

— У вас странный взгляд. Вы будто уже поняли, о чем я рассказываю.

— Догадываюсь. Но то, что известно об этой шумной истории мне, очевидно, лишь верхушка айсберга. Знаете про ледяные глыбы, которые иногда добираются к побережью с другой стороны океана? Над водой только самый краешек.

— Я знаю, что такое айсберг, дорогой… супруг. А почему мы стоим? — Терин потянулась к шторке на окне.

— Лошади, — напомнил Пи. — Они живые.

Терин поморщилась и задернула занавеску с крайне брезгливым выражением на лице.

— И возница, — сдержал улыбку Питиво, успев заметить, что именно заметила веда до того, как шторка снова закрылась. — Иногда ему нужно что-нибудь сделать. Кстати, не желаете прогуляться? Пройтись вокруг экипажа, чтобы ноги размять. Долгие поездки утомляют.

— В эту грязь? Увольте. Я лучше здесь посижу. Что за должность вас ожидает в Нодлуте, Пи?

— Секретарь министра магии по чрезвычайным ситуациям.

— Что престижного в должности секретаря?

— Перспективы, дорогая. Полезные знакомства и связи, возможность сделать себе репутацию в определенных кругах. Карьерный рост.

— Тоже хотите стать министром?

— Почему нет?

— В какой сфере?

— Хотелось бы собственную. Мм… Отдел магических аномалий. Как вам?

— Звучит увлекательно.

— Так и есть, милая Терин, — довольно щурился Пи с полным осознанием, что сейчас просто убийственно хорош. — Так и есть. Очень. Увлекательно.

Терин в процессе повествования освоилась, почувствовала себя более непринужденно, сняла шляпку и расстегнула пальто. Теперь Питиво своими глазами видел, что она действительно беременна. Использованный им втихаря стандартный анализатор словно по водной глади соскользнул.

Как всякая ведьма, веда Герши позаботилась о том, чтобы о ее положении нельзя было узнать магическим путем хотя бы на раннем сроке. Была бы умнее, помимо зеркала навесила бы образ-обманку…

— Чей это ребенок? Вашего мужа?

— Я не исключаю такой возможности.

Питиво понравился ответ. Оставляет за собой массу вариантов развития событий. Кажется, афера с подставной женой обещает быть не менее увлекательной, чем будущая работа.

— Откуда вам известно, что происходило в доме в Ид-Ирей, если защита не позволяла видеть, а вы, как вы сами сказали, были малы?

— Когда мы с Вейном познакомились, он выглядел младше меня, хотя родился, когда меня еще на свете не было, а мои родители и думать не думали, что им придется бежать, бросив все, в том числе меня, в корзинке у ворот общины. Я даже не уверена, что те, кто меня там оставил, были моими родителями.

— Так вы подкидыш?

— Найденыш, — поправила Терин. — Это звучит не так унизительно. На куске нижней юбки, в которую меня замотали, перед тем, как сунуть в корзинку, было написано мое имя.

— Вы не ответили на мой предыдущий вопрос, — напомнил Питиво.

— Вейн мне рассказал. Дом делился с ним. Это его слова. Уверял, что свое рождение помнит сам. Рождение, ужас, огонь в камине, как отец держал его на руках, а потом передал матери. Не представляю, как это возможно. Он говорил, что так же хорошо помнит моменты, когда отец делился светом или играл на флейте. Говорил, что увидел его суть до того, как дом показал ему его лицо. И другое лицо матери. То, которое Вейн видел, пока рос, выглядело иначе, поблекшим, будто раньше она горела, а теперь гасла.

— Если я верно понял вашу интерпретацию ухода эльве Хаэльвиена из Ид-Ирей, отсроченное заклятие забвения сработало не просто раньше, чем предполагалось, но и само по себе, а не по желанию танэ Фалмари. Думаете, ирья помогла? Решила, что эльфу нечего делать рядом с ее общиной, когда бы он ни вознамерился вернуться?

— А ваша версия?

— Моя? Он просто выдохся. Нечаянно задел плетение, когда делился с домом или отдавал часть себя флейте, чтобы обеспечить сыну… пропитание на время своего отсутствия.

— Раз уж вы такой умный и догадливый, попробуете пояснить еще кое-что? Откуда Вейну могло быть известно, что творилось в душе отца? Сильно сомневаюсь, что Фалмарель имел привычку поверять свои переживания зеркалам или просто вслух сам с собой говорить.

— Проще простого, — улыбнулся Пи. — То, что танэ сделал с разваливающимся домом ира Комыша, очень близко к классике некромантии. Это… такое, если позволите вольности с терминами, светлое поднятие и призыв сущности с использованием жертвы как основного источника силы. Исходя из ваших слов, эльве действительно отдал часть себя, суть, кровь. Так что дом — это, в некотором роде, он сам.

— А призрак погибшей при родах жены ира Комыша? Это ее сущность Хаэльвиен призвал?

— Нет. Не-мертвая уже была там, но в данной связке она выступила как проводник, преобразователь, этакий теневой фильтр. Сделала силу чистого света более подходящей для конечной цели. А дальше Фалмарель уже сам. На крови и сути. Инквизиция использует подобные техники, особенно те из них кто «от крови и плоти суть дети его».

— Кого?

— Пастыря Живущих, конечно. Того, кто стережет Чертоги Изначальной Тьмы и владеет ключами Ее дверей и дорог. Я о сынах Арина. Верхушке инквизиторской пирамиды. Все прочие, кто не они, просто исполнители. Удобные инструменты воздействия и возмездия.

— Вы ничего не путаете? Вы сказали Изначальной Тьмы? Не Света?

— Бывали в Ее храме в Нункоре? При случае побывайте. Вы догадливы и умны, быстро поймете. Все это разделение, по-моему скромному мнению, надувательство чистой воды.

Терин задумалась. Затем потянулась и, отодвинув занавеску, вновь выглянула наружу.

— Да сколько же можно? — с горячностью воскликнула она. — Он там, за все время, что мы стоим, уже целое море напрудил и все никак не закончит.

Питиво рассмеялся и «Вы мне ужасно нравитесь, веда Герши» вырвалось само собой.

— Прикоснетесь ко мне хоть пальцем без моего согласия… — тут же произнесла Терин, а ее глаза превратились в два ледяных буравчика.

— Сейчас я оскорблен, — искренне огорчился Питиво, у него и в мыслях ничего такого не было, по крайней мере, прямо сейчас, — но не обижен. Смею думать, у вас достаточно оснований, чтобы делать подобные выводы относительно мужчин. Хотя ограничивающее условие все же внушает некие надежды, — добавил Пи и примиряюще улыбнулся.

Снаружи послышались хлюпающие шаги. Грязи на дороге и правда было немеряно. Экипаж качнуло — это возница забрался на свой табурет под козырьком. Затем лошади всхрапнули, дернули раз, другой, вытаскивая успевшие увязнуть от долгой остановки колеса, и экипаж двинулся.

— Едем, — сказал Питиво.

Он считал, что один из лучших способов успокоить женщину — дать ей возможность выговориться. И не важно, о чем она будет говорить. Потому Пи снова доброжелательно улыбнулся, выжидающе приподнял бровь и посмотрел Терин прямо в глаза.

— Так что же там было дальше?