Ксана, или Дорога превращений

Когда графиня Инеса Абенамар де Терсейра дала мне отставку, бросившись в объятия откупщика из Малаги, я некоторое время пребывал в таком рассеянном состоянии, что выбирал: завербоваться ли мне во флот или безо всяких формальностей свалиться в реку.

К тому времени почти семь лет провел я в Саламанке. Когда я прибыл на берег Тормеса, сердце мое жаждало философии, логики, риторики, географии и больше ничего; ну может, еще немного астрономии. Профессора хвалили мои способности. И конечно, я бы давно уже стал по меньшей мере бакалавром, как многие мои товарищи по университету, но от научных занятий меня все время отвлекали разные разности.

Сначала карты и кости, каверзы и шалости. Потом приключения, связанные с необходимостью добывать хлеб насущный.

Побывал я домашним учителем, секретарем, драматургом, письмоводителем в суде, помощником лекаря и даже поэтом при герцогском дворе. Но самую интересную карьеру сделал в качестве любовника графини Инесы, которая была, правду сказать, такой же графиней, как я — епископом (кем-кем, а епископом я не был).

Худо ли, хорошо это было? Как посмотреть. Что было, то прошло.

И вот с сокрушенным сердцем и пустыми карманами я валялся на неоплаченной квартире и собирался с силами, чтобы продолжить мой путь героя-прохвоста.

Но судьба распорядилась иначе.

Судьба появилась на моем пороге в виде запыленной фигуры, в которой я признал старого Игнасио по прозвищу Великий Постник из дома моего дяди. Он хватил шапкой об пол и торжественно провозгласил:

— Сеньор дон Франсиско! Ваш дядюшка опасно болен и требует вас к себе.

Мой дядя, дон Гонсало де Саласар, был отставной военный моряк, вдовец, человек зажиточный. После всех драк с берберами и турками, гёзами и англичанами он безраздельно правил в небольшом имении близ Лангрео. Нравом он был чуть помягче турецкого султана — и пять лет назад лишил меня всякого содержания, когда уверился, что из моего учения не будет толка.

И все же он был мой единственный родственник на этом свете.

Так или иначе, мои мысли получили какое-никакое новое направление. Я встал с постели и собрался в путь.

Деньгами на дорогу я разжился так: забежал к нескольким оставшимся у меня приятелям и, размахивая трактирным счетом, будто важным письмом, объявил, что получаю богатое наследство и в долгу не останусь.

Эта эскапада принесла мне десяток реалов. На четыре мараведи я купил ниток и ветоши и отличным образом починил себе платье.

Затем я осыпал деньгами Игнасио, отобрал у него мула и оставил почтенного старика в городе дожидаться отправления почтовой кареты. Так, рассудил я, путешествие будет для нас обоих приятнее.

Как ни спешил я, дорога заняла целых девять дней. И, спускаясь по горной дороге в живописную долину, где располагались владения моего дяди, я был полон тяжелых предчувствий и гадал, увижу ли дона Гонсало в живых.

В доме у дяди все было все по-старому: чисто, тихо и степенно. Даже еще тише, чем раньше. Никто не суетился, не бегал с грелками и микстурами. И, может быть, поэтому было ясно, что дело плохо.

Меня проводили в затемненную комнату, пахнущую дымом и уксусом. Я заглянул за балдахин и увидел в полумраке громоздящегося на постели старика.

Дон Гонсало хрипло дышал и сверлил меня своим единственным глазом, окаймленным бахромой из бородавок (второй он потерял лет сорок назад при Лепанто). Совсем не такой великан, каким я знал его с детства, он все же напомнил мне огромного выброшенного на сушу осьминога.

— Доброе утро, дядюшка, — почтительно сказал я и замер, не находя слов. Да и что я мог сказать? Что он был прав и из меня так и не вышло толка? Что вдали от войны я был смертельно ранен некоей доньей из тех, кто держит чулки хорошо натянутыми? Что мне ужасно его жалко?

В полном молчании тянулись минуты. Мне показалось, что свирепый глаз дядюшки потеплел. Наконец в груди его что-то заворчало, мой дон Гонсало приподнялся на постели и с нажимом произнес:

— Ну и дурак же ты, Панчо.

Затем покойно откинулся на подушки и больше не проронил ни звука.

Можно сказать, с этими мудрыми словами он и отошел ко Господу, хотя это произошло лишь на следующее утро.

Перед этим домочадцы, давно готовые к такому обороту, послали в деревню за доктором и священником, а в город — за нотариусом. В доме поднялась суматоха.

Я был расстроен всеми этими событиями, но все же нашел в себе силы зазнакомиться с кухаркой и перехватить молока с хлебом. Затем, не зная, чем себя занять, вышел за ворота усадьбы, обогнул деревню и забрался в лес.

Спасительней осеннего астурийского леса нет ничего на свете. Перефразируя Сенеку, лес — это храм бессмертных богов, единственно их достойный. Если бы не предательски молчаливые комары. Но я принимаю и комаров — как стоик и как христианин, разумеется.

Рассуждая сам с собой таким образом, я забрел довольно далеко и вышел к ручью. Вода несла дубовую листву вниз по каменной лесенке, обустроенной самой природой, а по берегам пышно рос папоротник.

Я пробрался к воде и вдруг увидел на другом берегу девушку.

Она преспокойно сидела на обомшелом камне, скрестив босые ноги, и с любопытством меня разглядывала.

Я не остался в долгу и разглядел, что незнакомка мила на свой манер, несмотря на худобу и острый носик. Мне бросилась в глаза ее прозрачно-белая кожа. Пушистые светлые волосы были перекинуты на грудь, и она расчесывала их гребнем.

По всему было видать, девица пришла из деревни: на ней был праздничный крестьянский наряд — красная юбка, черный передник, вышитая пелерина крест-накрест, как носят северянки.

Настала пора проверить, не разучился ли я разговаривать с девушками, ведь это надлежит проверять при всяком удобном случае.

— Красавица, — сказал я приветливо, — не найдется ли у тебя ковша, чтоб я мог напиться?

Девушка на это поболтала в воде рукой и проговорила, усмехнувшись:

— Зачем тебе еще ковш, сеньор кавалер, когда ты, как я вижу, оборудован двумя, и немаленькими?

Я приободрился и ответил:

— В таком случае, позволь мне испить воды из твоей руки, это ковшик из чистого серебра и даже лучше.

— Еще чего! — ответила девушка.

— Я все равно это сделаю, — заявил я, в один прыжок спустился ниже по течению, зачерпнул горсть воды и выпил, в упор глядя на незнакомку.

— Ох, сеньор кавалер, — покачала она головой, — как бы здешняя вода не ударила тебе в голову.

Я собрался было согласиться, что это немудрено, хотя голова у меня очень крепкая — но девица неожиданно вскочила на ноги, повернулась и весьма проворно исчезла из виду.

Я пустился вдогонку, промочив ноги в худых моих сапогах, но на том берегу меня ждали только колючие кусты боярышника.

Дядя жил бирюком и ни с кем не водил знакомства, поэтому на его похороны собрались только слуги, жители деревни да местные ранчеро.

Признаться, я высматривал в толпе ту девушку из леса, но не нашел ее. Деревенские красотки были все как на подбор: высокие, статные, основательно подрумяненные солнцем — словом, ничего похожего.

Едва печальная процессия отошла от свежей могилы, как я обнаружил, что алькальд селения толкует со мной о починке старой римской дороги, а приходской священник пространно благословляет на труды ко благу и процветанию края.

Наутро огласили завещание, и оказалось, что я и впрямь стал владетельным сеньором.

Я этому удивился, ведь дядя не раз говорил, что скорее отпишет свое состояние какой-нибудь богадельне, чем такому беспутному родственнику, как я. Поэтому привык я жить, как птица небесная, и рассчитывать только на самого себя. «Homo doctus in se semper divitias habet», что значит «дурень думкой богатеет» — то есть, «ученый человек всегда богат», конечно.

Теперь мне следовало крепко поразмыслить, что делать с такой удачей. Но что-то не думалось.

Было странно торчать одному в пустых комнатах. Я нашел у дяди «Жизнь двенадцати цезарей» и читал, пока не стемнело. Выпил между делом бутылку вина, но хмель не задержался во мне и на четверть часа — что значит деревенский воздух!

Я открыл окно и ощутил нечто такое, что сперва показалось мне просто сгущенной тревогой, но оказалось, что это звук: тысячеголосый писк и хлопанье крыльев.

По закатному небу над долиной летела стая летучих мышей. Они летели, будто пританцовывая, летели и не заканчивались.

Меня потянуло к людям, и я спустился в кухню.

На кухне у дона Гонсало заправляла старая мавританка по имени Зобеида, в крещении Хосефа. В этих краях мориски были редкостью, а теперь, на восьмой год после высочайшего указа об изгнании морисков, я и вовсе не ожидал встретить здесь такой феномен. Вероятно, в этой глуши никакие власти не дали себе труд заниматься изгнанием одинокой старухи — а впрочем, если уж дядя принял кого-то под свой кров, то посмотрел бы я, как кто-то пытается этого домочадца отсюда выковырять.

Кухарка была под стать и дяде, и дому — смуглая и сморщенная как финик, суровая как пикинёр. Когда я вошел, она вытряхивала старого Игнасио из его куртки, чтобы просушить их по отдельности перед очагом. Великий Постник таки добрался до дома и по дороге успел где-то порядком отсыреть.

Я сердечно его приветствовал, хотя он не очень-то разделил мою радость.

— Значит, старый сеньор помер. Значит, вы теперь заместо него, — только и сказал Игнасио, пожевав губами.

Я был тоже не прочь пожевать и вытребовал себе добавочную порцию рагу, которое было на ужин.

В кухне собралось целое общество, здесь сидели еще две служанки — Мария и Асусена, занятые нанизыванием резаных яблок на нитки. Они зажгли в мою честь две плошки и принялись глядеть, как я ем, по временам хихикая.

— Я тут бродил, — приступил я к делу. — Составлял себе представление о населении здешних мест. Между прочим, встретил в лесу девушку, маленькую такую, беленькую. Бойкую. Не видел ее в деревне, должно быть, в лесу есть хутора?

Хихиканье в мою сторону усилилось, Зобеида грохнула посудой, а Великий Постник, отвернувшись к огню, проворчал: «Началось!».

— Беленькую, сеньор Франсиско? Да еще и маленькую? А какую маленькую? Как желудь или, скажем, как пуговица? — спросила Мария. Она была пухленькая, черноглазая, похожая на булку с изюмом, и всем своим видом показывала, что за словом в карман не полезет.

— Говоря «маленькая», я подразумеваю невысокий рост, — кротко пояснил я.

— А что она там делала? — вступила Асусена, бравая девица в коралловых бусах и с усиками над губой.

— Кто ж ее знает. Сидела у ручья да расчесывала свои кудри.

Эта скромная подробность произвела на девушек чрезвычайное действие, а именно — они захихикали еще пуще, заерзали, завсплескивали руками.

— Так это ксана была! — воскликнула Мария.

— Ксана?..

Сам я вырос в Толедо, где мой покойный отец мыкал горе, которое называл своей юридической практикой. Начальное образование получил у цистерцианцев, где мое воображение развивали только жития святых мучеников и холодные обливания. Поэтому я был мало знаком с поэтическими верованиями крестьян, но догадался, что сейчас мне откроется одно из них.

— О чем это вы толкуете?

— А это, сеньор, попросту вам сказать, водяная девка — ксана, — ответила Асусена. — Водится в ручье, в реке, в водопаде — там, где чистая вода течет. Бывает, покажется совсем как человек, а то с хвостом, как у рыбы.

— Да не как у рыбы, а как у змеи! — перебила Мария. — Длинный такой хвостище, ужас. Захочет ксана обнять человека, хвостом утащит под воду и задушит.

— Что ты говоришь! Встретить ксану — иногда и к счастью, — возразила Асусена. — Говорят, она может подарить тебе свой золотой гребень или открыть сокровище.

— Это верно. А еще ксаны поют, да так сладко, что если услышит их человек с чистой совестью — почувствует себя будто в раю. А у человека дурного от этого пения лопнет голова!

— А еще у них можно взять заколдованную любовную воду, чтобы покорить любое сердце!

— Не каждый может увидеть ксану, — с сожалением сказала Мария. — Только кто родился в воскресный день, или оскоромился в пост, или кто без царя в голове, и только если она сама того захочет. Безумный Чучо, говорят, встретил ксану и оттого сошел с ума окончательно. А вы, сеньор дон Франсиско, родились в воскресный день?

Тут старый Игнасио наконец восстал от гаснущего очага и веско сказал:

— Нечисть она и есть нечисть. С хвостом или без, а доброму христианину она не страшна, и нечего на нее смотреть!

Многоярусный шелковый тюрбан Зобеиды встрепенулся.

— Золотые ваши слова! А вам спать пора, ну-ка кыш! Кыш! — проговорила кухарка, до той поры хранившая молчание, и замахала руками — будто бы на девушек, но, кажется, и на всех присутствующих.

Я удалился наверх и долго не мог заснуть — всё думал: вдруг это правда и я повстречал лесную нимфу? И если да, то почему она этого захотела?

Следующая неделя прошла у меня довольно бестолково. Домочадцам я сказал, что люблю охотиться, потому что дни напролет шатался по лесу, сам не зная зачем.

Лес был не так прост и приветлив, как показался мне поначалу. Если в нем и вправду обитали духи, то они будто кружили меня, забавляясь. Только на то, чтобы снова отыскать место, где я встретил девушку, ушло два дня. Но там не было ни души, не считая лягушек, которые весьма душевно пели.

Продвигаясь вверх по течению ручья все выше в гору, я добрался до тесного ущелья, откуда ручей, собственно, вытекал.

Здесь шумел небольшой водопад. Вода стекала по узкому желобу меж почти отвесных скал и задерживалась внизу, образуя округлый водоем, похожий на замшелую чашу фонтана. За скалистые откосы цеплялись кусты кизильника, усыпанные рубиново-красными ягодами.

Я уселся на мягкую сырую траву, устилавшую бережок, и некоторое время — час или восемь — размышлял о том, как похожа лента воды на девичью фату, а ягоды — на капли крови. «Эй, прекрати, — сказал я себе, — ты больше не поэт. Просто надо бы поймать эту чертовку, кем бы она ни была».
Еще через неделю я признал, что это стало для меня наваждением.

— Ты похудел, мальчик, — сердито сказала Зобеида, принимая меня на своей кухне, куда я заходил часто, хоть и не должен был.

— Правда? Это нахальство с моей стороны, ведь ты кормишь меня индюшкой в постный день... Послушай, Зобеида, — сказал я. — Не может быть, чтобы ты не была колдуньей. Скажи мне, как приманить ксану?

— Колдовство! — фыркнула старуха. — Его и так слишком много. Если тебе кто-нибудь сильно больно нужен, возьми да и позови.

— Позвать?
Сказано — сделано. В тот же день я прошел вверх по течению, громко выкликая: «Эй, ксана! Ксана!». Лягушки, птицы — все смолкли на моем пути. Может быть, им было за меня стыдно.

День клонился к закату, холодало. Драть горло просто так мне надоело, и пришла в голову мысль исполнить серенаду. Оказавшись в ущелье, я встал в позу и под шум воды запел на мотив «Покажись, царица ночи»: 

Отзовись, дитя потока,

Друг твой днесь

Изнывает прежестоко

Прямо здесь.
Что бы ни думал я о странной, ни на кого не похожей девушке из леса — все же, как оказалось, я не был готов к тому, что она вынырнет прямо передо мной, подняв тучу брызг. Но именно это и произошло.

— Что тебе нужно? — спросила ксана.

Я понял, что она довольно-таки зла.

— Привет тебе, волшебное создание, — справившись с собою, сказал я. — Прежде всего — сделай милость, не пой.

Еще я увидел, что она обнажена и что ее плечи чуть блестят серебром, по-рыбьи.

— Сам не пой! — прошипела водяная дева. — Ты разбудишь моего мужа!

— Что, кого?

К этому я тоже не был готов.

— Уходи, иначе тебе не поздоровится, сеньор кавалер, — продолжала ксана. — Встретимся завтра в полдень на старом месте!

И исчезла.

Пресвятая Дева! Будто снова в городе, думал я, возвращаясь впотьмах домой. Удираю по черной лестнице, чтобы не встретиться с разгневанным мужем, и считаю часы до нового свидания.

А месяц блестел в тучах, как серебряная рыбка.
Наутро меня разбудил шум со двора. Продрав глаза, я сошел вниз. Во дворе топтался крестьянин по имени Бениньо — здоровенный детина лет двадцати, испускавший горестные вопли. Из них я понял, что у Бениньо пропали три овцы и он искал их всю ночь, а поутру пришел сюда искать то ли помощи, то ли управы.

Старый Игнасио с мотыгой в руках, по садовому делу, теснил сокрушенного молодца и ругал его на чем свет стоит.

— Ах, Бениньо, бесстыжие твои глаза! — говорил он. — И что это тебе вздумалось чуть свет вваливаться на господский двор, будить его милость! Разве есть ему дело до овец, которых ты проворонил? С этим ступай, по крайности, к алькальду!

Но Бениньо на это повторял, что алькальд тут ничего сделать не может, что тут может сделать алькальд, а вот если бы выписать из города арроб десять пороху…

Он упорно продолжал топтаться на месте, шапкой размазывая слезы по лицу, блестящему и круглому, как блюдо для пожертвований.

Про порох я ничего не понял, а потому пожертвовал пару монет, и с тем Бениньо выпроводили.

У меня появилось смутное подозрение, что горе крестьянина каким-то образом было моей заботой, то есть я должен что-то с этим делать.

— Что ж такое с овцами? — спросил я у Игнасио. — В округе водятся волки? Или разбойники?

— Всякое бывает, — хмуро ответил Великий Постник. — Места здесь глухие, глуховатые места. Одной верой держимся.

И ушел в дом.
Надо ли говорить, что я не мог долго думать об овцах, о хозяйственных делах и вообще ни о чем, кроме встречи с водяной девой.

При ясном свете дня я не был уверен, что все это не померещилось мне и не приснилось. Но задолго до полудня я был в назначенном месте.

Кровь колотилась в висках.

Ксана появилась.

Она появилась торжественно.

В этот раз она невысоко парила над берегом и к тому же — что было более неожиданно — предстала в наряде знатной дамы: в широчайшем зеленом платье, изукрашенном жемчугом, с длиннейшими откидными рукавами и глухим лифом, похожим на броню. Светлые волосы были забраны в высокую башню, а горло охватывал круглый кружевной воротник. Этот воротник как-то странно мерцал, переливался и двигался, и тут я увидел, что это и не кружево вовсе, а хоровод из стрекоз.

— Не так уж это удобно, — пожаловалась ксана.

Мотнула головой, и стрекозы разлетелись, а сама она мягко опустилась на камень — тот самый камень, на котором я впервые ее увидел.

— Ничего, — сказал я. — При дворе герцога Альбы, я видел, некоторые дамы теперь открывают шею. Это очень смело.

Глаза ксаны были светло-голубыми, прозрачными, как лед. Живое лицо чаровало быстрой сменой выражений: будто легкая рябь по воде, пробегали по нему лукавство, вызов, печаль и что-то такое, чего я не понимал.

— Ты много повидал, сеньор кавалер, — сказала она почти без насмешки. — Такой человек мне и нужен.

— Нужен?

— Скажи мне, хорошо ли ты в меня влюблен?

— Порядочно, — признал я.

— Так и должно быть, — заявила ксана. — Но я ничего для этого не делала. Ты сам выпил воды из моей руки. Теперь ты околдован!

Я вспомнил свои маневры у воды при нашей первой встрече.

— Везет же мне. Но я думал, это естественное чувство.

— Куда там! Теперь ты в моей власти до конца дней, а если сделаешь что не по-моему, то у тебя разорвется сердце.

Тут я невольно рассмеялся.

— Такое со мной уже было недавно.

Она, похоже, огорчилась.

— Самоуверен ты слишком, сеньор кавалер.

— А ты не очень, донья ксана.

— Слушай дальше, — сказала она. — Я могу снять заклятье. Исполни мою волю, и ты будешь свободен и награжден.

— Звучит как начало рыцарского романа. Но прежде чем произойдут все эти роковые события, скажи мне хотя бы свое имя?

Ксана помедлила, и я мог поклясться, что она выбирает.

— Серафина.

— Серафина. Как прекрасно, — сказал я. — Рад познакомиться! Франсиско де ла Хойя, местный землевладелец.

Услышав это, ксана превратилась в сплошное изумление и покатилась со смеху.

— Земли владелец? Местный? — повторяла она, будто пробуя слова на вкус.

Развеселился и я.

— Ты права, я знаю. Настоящие хозяева этих мест — вы, духи, а я только гость в лесном чертоге и всё такое. Между прочим, я не знал, что нимфы одеваются, как герцогини. Как это делается? Какие-нибудь паучки ткут тебе шелка из лунного луча?

— Ах, нет, — отсмеявшись, махнула рукой Серафина. — Платье — это морок. Вот потрогай.
Я потрогал — и моя рука прошла сквозь стену мелких холодных брызг, как сквозь струю фонтана. В какой-то момент мне показалось, что я сейчас весь провалюсь за эту стену, и за ней не будет ничего. Но тут я почувствовал под рукой живую плоть, неожиданно горячую. А платье — платье исчезло.

Я обнял непостижимое создание, которое было так близко рядом со мной, и — что было потом? — то ли волна разбилась о мою грудь, то ли ксана обняла меня в ответ, но мое сердце осталось целым, а значит, я не сделал ничего, что было бы ей не угодно.

Новая любовь состоит из неистовых восторгов и деловых разговоров примерно поровну. Наш следующий разговор с Серафиной был самым странным, какой я когда-либо вел — учитывая, что мы лежали на моем плаще в некоей укромной ложбине неподалеку от ручья, под плотными сводами деревьев.

Над нами качались мелкие желтые цветы. Плащ (новый, толстого сукна) медленно промокал. Серафина устроилась на моей груди, мило опершись подбородком на скрещенные руки.

— Так значит, — сказал я, — есть муж.

— Вроде того, — согласилась Серафина.

— Невероятно. И кто же он? Сатир, фавн?

Она закатила глаза.

— Лучше тебе с ним не встречаться.

— Это тебе лучше с ним не встречаться, — заявил я.

— О, перестань. Видишь ли, у нас не как у людей. Слышал ты что-нибудь о Куэлебре-Змее?

— С крыльями, живет в пещере, таскает скот? Я думал, это сказки, но теперь ничему не удивлюсь. Уж не хочешь ли ты сказать, что здесь есть такой?

— Я хочу сказать, что он и есть мой муж.

Тут я, конечно, удивился.

— Серафина! Тебя держит в плену дракон?

Ксана нахмурилась.

— Да нет, не то. Как объяснить! Он принадлежит этим горам, я принадлежу ручью, который берет начало в этих горах, поэтому мы муж и жена. Говорю же, у нас не как у людей.

— Политические браки есть и у нас, и что за драконы их заключают! Но, милая Серафина, если тебя нужно избавить от дракона...

Я посмотрел на свою рапиру, которая висела на дереве и, с учетом обстоятельств, выглядела не более грозно, чем хворостина.

— ...То я могу попробовать. Кажется, я знаю одного овцевода, у которого есть соображения на этот счет.

— Всё не так просто, — сказала она.

— Ну конечно.

— Куэлебре очень древний, почти что вечный. Настолько древний, что начал стареть. Он не летает уже двести лет. И когда-нибудь он покинет этот мир и отправится стеречь алмазы на дне заповедного молочного моря Мар Куахада. Но пока не родился тот человек, который может убить его. И к лучшему, ведь это значило бы стереть с лица земли сами горы.

— Что же, — сказал я, — ты всем довольна и живешь сама по себе, как молодая супруга какого-нибудь престарелого гранда, у которого во дворце столько комнат, что два человека могут встретиться два раза в год, на Рождество и на Пасху?

— Не так, — ответила ксана, — ведь мне отмерена куда более короткая жизнь, чем старому змею, и большую ее часть я должна проводить в его пещерах, отлучаясь лишь тогда, когда Куэлебре спит.

— А ты могла бы уйти? — спросил я.

— Уйти? Это смотря куда, сеньор кавалер.

— К людям, — сказал я, не веря сам себе.

Серафина мелодично рассмеялась.

— О! Жить в фонтане! Но только очень старом, мраморном, с илом и с лягушками!.. Нет, сеньор кавалер, этого я не смогу. Но я хотела бы уйти к моим сестрам ксанам. Есть, знаешь ли, такие слои волшебного мира, куда и змею хода нет. Хочешь, пойдем со мною?

Разговор и вправду был очень странным.

— Для меня это будет всё равно что жить в фонтане?

— Нет. Для тебя это будет как разрезать дождь ножом и войти в прореху.

— Должно быть, сложный фокус. Почему же ты не уходишь за стену дождя, донья ксана?

Серафина вскочила и оделась, я впервые увидел, как она это делает — ее тело облилось невесть откуда взявшимся белым шелком, по подолу сам собой пополз вверх серебряный узор.

— Меня кое-что держит по эту сторону, сеньор кавалер. И я хочу, чтобы ты помог мне.

Я тоже встал, надел штаны (это были новые штаны) и осведомился, чем же я могу ей помочь.

— Мне нужно, — сказала ксана, — чтобы ты нашел моего сына.
Час от часу не легче! Конечно, даже у черта есть бабушка, но кто бы мог подумать, что у полупрозрачной нимфы столько родственников.

Ничего этого я не сказал и дал печальной Серафине рассказать ее историю.
Итак, однажды весной Серафина родила сына. Кто был отец, она умолчала. Но почтенный Куэлебре, похоже, был тут ни при чем. Как бы то ни было, ксана может произвести на свет дитя, но выкормить его ей не дано природой. Поэтому Серафина поступила по обычаю своего племени — подкинула младенца крестьянке, у которой умер новорожденный, и колдовством внушила той, что это ее родной ребенок.

Такое колдовство необходимо, сказала Серафина, но все-таки оно ненадежно и не дает названой матери по-настоящему полюбить подкидыша. И, может быть, тем лучше для нее, потому что ксаны не теряют из виду своих детей и рано или поздно уводят их к себе в волшебный мир.

Так было бы и в этот раз, но тут у семьи, куда Серафина определила своего малютку, сгорел дом, и они уехали из деревни. Затем некие невзгоды гнали их все дальше и дальше, и наконец, ксана потеряла связь с сыном. «Чувствую только далекий шум его крови — значит, жив», — так она сказала.

Но с некоторых пор Серафина была уверена, что ее ребенку грозит какая-то страшная опасность, и это не давало ей покоя.

Особенно интересно было узнать, что вся эта история случилась довольно давно, и потерянному малютке сейчас было около пятнадцати лет.

— Серафина, сколько же лет тебе самой? — спросил я.

— О! Мы не считаем, — ответила ксана.
Прощаясь, она провела рукой по моей щеке и сказала:

— Ты красив.

— Красив? — изумился я.

— Да. Смертные существа так красивы. Как цветок, который цветет, еще не зная, что стебель его сломан.

— Цветок, может, и не знает, а люди всегда отлично знают, что у них сломано и где. К примеру, мой нос глядит немного на сторону, оттого что был сломан не менее трех раз. Я предпочел бы прямой, но увы, нельзя хорошо провести студенческие годы и остаться целым.

Кажется, я рисовался, хотя момент был неподходящий.

— В том-то и штука, — ответила ксана. — Жизнь оставляет на вас всякие царапины, но вам хоть бы что. Это красиво. Мы так не можем, мы либо есть, либо нас нет.

— Это неизъяснимо прекрасно, спроси любого поэта. Хотя мне не нравится мысль о том, что тебя нет, — сказал я серьезно.

— Договорим-ка лучше о деле, сеньор кавалер. Мой сын — он, в сущности, человек. Но среди людей его считают уродом. Поэтому ты его узнаешь.

Я кивнул, будто во сне.

— И вот еще что, — деловито продолжала Серафина, — мне нужно немного твоей крови. Так я смогу слышать тебя и, может быть, приходить в твои сны.

— Конечно, — ответил я. Вынул нож, провел им по ладони и так стоял, ожидая — чего? — быть может, того, что ксана выпьет мою кровь.

— Ох и ливануло, — озадаченно сказала она. — В ручей. Просто опусти руку в мой ручей.

Ну и вот, а три месяца спустя я морозил задницу во Фландрии: сидел на постоялом дворе под названием, если я правильно понял, «Прыжок ягненочка» при дороге в Гент, и слушал, как возчики играют в кегли.

Думал ли я прежде, что потусторонние существа чадолюбивы? И что у них вообще бывает своя жизнь, а в ней — семейные неприятности?

Конечно, прежде я вообще о них не думал. Но в целом, люди часто бывают уверены, что какой-нибудь дух существует только для того, чтобы служить им дурным предзнаменованием или укором, будто судейский чиновник.

Мне же волшебные существа представлялись чем-то вроде овеществленного парадокса с крылышками: главное их занятие — явиться человеку и чем-нибудь его озадачить. Духи взвесят тебя, измерят, одарят сообразно заслугам. Положим, скажешь ты что-нибудь не то — и не успеешь оглянуться, как твой язык превратится в жабу и ускачет в болото. Или, наоборот, окажешь им услугу и получишь в награду мешок золота, которое рано или поздно превратится в сухие листья. А то сядешь гостем на их пиру — и вернешься домой через сто лет, когда нет уже у тебя никакого дома.

Мое приключение пока что не зашло так далеко. Но когда я брался разузнать для ксаны, куда подевался ее ксаниньо, то предполагал, что это займет меня примерно на недельку, много на две. Скорей всего, таинственный подкидыш пасет овец где-нибудь в горах неподалеку, а чем еще заниматься бедному парню?

Однако все оказалось не так просто.

На помощь дядиных, а теперь уже отчасти моих, домочадцев рассчитывал я зря: Зобеида жила в доме не более десяти лет, а старый Игнасио с негодованием отказался вести разговоры о каких бы то ни было младенцах.

Пришлось ездить по округе и разговаривать о младенцах с крестьянками.

Должно быть, это вызвало немало кривотолков, зато я все-таки нашел нужную деревню и в ней — компетентных кумушек, у которых эта давняя история так и стояла как сейчас перед глазами.

При этом все они изрядно путались, сбиваясь на какую-то околесицу — может быть, так действовало колдовство. Но стояли на том, что лет пятнадцать назад жена местного бочара, у которой уже было четверо вполне годных детей, родила нечто несообразное, такое чудовищное чудовище, что после этого всей семье оставалось только убраться с глаз долой куда подальше. Показали мне и следы пожарища, но с неохотой, — впору было подумать, что тот пожар не обошелся без доброй воли селян.

Как бы то ни было, я напал на след ксаниньо. Судя по тому, что мне удалось узнать, он не пас скот в горах, с ним случилось нечто даже более вероятное. Помыкавшись там и сям, семейство бочара осело на побережье — в Хихоне, который многое может предложить бедолагам, лишенным корней, но не предприимчивости. Там ребенок, которого окрестили Фернандо, был сбыт с рук: его сплавили, как бы это сказать, скупщикам человеческих диковин.

Известен спрос на разного рода необыкновенные создания: карликов, великанов, татуированных с ног до головы дикарей. Глазеть на них любят и на ярмарке, и при дворе; возможно, таким образом человек взыскует чуда Божьего на земле, но я до такого не охотник. Ходят отвратительные слухи о том, какими способами подделывают такие Божьи чудеса, и это недостойно нашего просвещенного века.

Итак, мне предстояло вырвать ксаниньо из лап жестоких торговцев низкопробными развлечениями. Разумеется, ради такого дела я вооружился; и, разумеется, вооружился в основном деньгами.

Да, я вытряс некоторое количество золота и серебра из доставшегося мне наследства, благо в имении как раз подошел срок сбора земельной ренты. Великому Постнику я туманно объяснил, что еду назад в Саламанку уладить кое-какие дела. Судя по физиономии Игнасио, ничего другого он не ожидал и не чаял увидеть меня снова по крайней мере год или пока я не промотаю в столицах все денежки. Он одобрил мои новые штаны и плащ, но я сильно упал в его глазах, когда вставил себе жемчужную сережку в ухо. Подумаешь!

По лицу Зобеиды я не прочел ничего, но неожиданно она дала мне в дорогу амулет: зеленый камушек с привязанной к нему красной тряпочкой.

— Что это за дьявольщина, о дивная Зобеида? — спросил я. — Он уберегает от яда или меняет цвет при приближении кредиторов?

— Надо будет — увидишь, мальчик, — ответила кухарка и стукнула меня разливательной ложкой по лбу.

А от Марии и от Асусены я получил по громкому поцелую и с тем, слегка оглушенный, покинул этот милый край на неопределенное время.

Да! Но как покинул! На ранчо поблизости купил я себе коня. Это был славный конек, небольшой, но сильный, с широкой грудью; серой масти и со звездочкой во лбу. Я назвал его Весперито, в честь Веспера — божества вечерней звезды, и трясся над ним, как нянька над ребенком.

Будучи деревенским жителем, в дальних переходах Весперито показал себя хорошо, только все время выглядел ужасно удивленным. Возможно, я и сам так выглядел.

Потому что следующие месяцы мы провели в погоне то за одним бродячим балаганом, то за другим: из города в город, от ярмарки к ярмарке, общаясь с самым причудливым сбродом, какой только существует на свете с попущения Божия.

Я познакомился с королем нищих в Хихоне, с двумя бородатыми женщинами в Овьедо и Сарагосе, со знаменитым Ансельмо Горчичное Зерно — лучшим исполнителем ролей Купидона и младенца Иисуса в Мадриде (в жизни это был неутомимый кутила двадцати трех лет от роду, но ростом с пятилетнего ребенка).

Путаная цепочка следов повела меня во Францию, а оттуда — во Фландрию.

Зима здесь была холодной и сырой, дороги представляли собой реки снежной каши. Мой дух подвергся испытанию жесточайшим насморком. Про такое не пишут в рыцарских романах, ни с Амадисом Гальским, ни с Пальмерином Оливским не случалось насморка, а почему? Потому что это уж слишком. Недалеко от границы, в городишке под названием Поперинге я купил на рынке шерстяной жилет, колючий, как власяница, и теперь подумывал дать какое-нибудь красивое имя и ему, потому что у меня было полное ощущение, будто я завел собаку.

Серафина мне не снилась.

Двенадцатилетний мир с Соединенными провинциями был заключен, к великому облегчению для обеих сторон, восемь лет назад, но эта часть Нидерландов оставалась протекторатом испанской короны. И все это не значило, что такому путнику, как я, был кто-нибудь рад в месте, подобном «Прыжку ягненочка».

Впрочем, место было как место, довольно чистое, с выставкой медной посуды над очагом и птичьими клетками под потолком. Разгороженная зала была достаточно велика для того, чтобы в одной ее части проезжающие устроили игру в кегли, потому что двор был для этого по зимнему времени непригоден. В другой части заседали курильщики, лишь изредка вынимавшие трубки изо рта, чтобы увеличить облако дыма под потолком и обронить словечко-другое. Еще в одном закутке расположилась семья горожан с детьми. Женщины были поглощены тем, что высаживали то одного, то другого младенца над горшком, а мужчины о чем-то толковали за пивом и сосисками.

Из местного наречия я не знал ни слова и как мог изъяснялся на французском, который в этих краях был в ходу в каком-то своем изводе. Фламандцы же за последние полвека приобрели способность понимать испанцев, когда хотели, и не понимать, когда не хотели. Поэтому я заказал хлеба с сыром, и мне учтиво подали сосиски и пиво.

Сидя в углу за ужином, я бережно разгладил на столе бумажный лист. Это была афишка, напечатанная на французском языке, с разными завитушками. И в ней говорилось, что от Рождества и до поста несравненная и прославленная труппа мэтра Септимуса Вандермонда даст представления в Лилле и Турне, Брюгге и Генте, Антверпене, Утрехте и Амстердаме, с не совсем невозможными остановками в городах поменьше.

Значился там и репертуар — как будто ничего особенного: «Искушение святого Антония», «Дуэль принцессы Перуанской и королевы Африканской» и «Очень хороший и новый фарс о судебном приставе в раю». А также были обещаны некие Чудеса Природы и Науки, как-то: Броселиандский Медведь, Дон Пафос — Укротитель Огня, Двуликая Лунная Инфанта, Человек Который Съел Собственный Дом, Пони-Математик и другие потрясающие диковины.

Эту бумажку я сорвал почти месяц назад в Лилле, и с тех пор не было дня, чтобы я не перечитал ее вдоль и поперек. У меня были сведения, позволявшие рассчитывать, что дитя Серафины найдется в балагане мэтра Вандермонда. Но в афишке я не мог найти ничего, что бы на это указывало, — разве что «и другие потрясающие диковины» — и это меня бесило.

Быть может, мальчишку уже сплавили куда-то еще, или держат его не для простой публики, кто знает? От этих вандермондов всего можно ожидать.

«Дурак же ты, Панчо», — пробормотал я.

В это время хлопнула дверь, впустив еще немного холодрыги. Занятый своими мыслями, я не оглянулся на того, кто вошел. Но через мгновение какая-то орясина в меховой безрукавке шумно размещалась рядом со мной, так и сяк устраивая под столом длинные ноги, воняя мокрой овчиной и хлюпая носом.

Должно быть, в ту минуту у меня был нелюбезный вид. Но незнакомец, ничуть этому не смущаясь, глядел на меня с лучезарной улыбкой.

— Тепло! — заговорил он вдруг на сносном кастильском наречии. — Тысячу раз прошу прощения, если я помешал, сеньор, — продолжал он, потирая руки, — но я увидел здесь место без сквозняков и приятное общество…Trahit sua quemque voluptas — всякого влечет своя страсть!

Услышав родную речь, приправленную Вергилием, как патока медом, я волей-неволей должен был сказать, что тоже рад такому ученому соседству. Что ж, так я и сказал.

Разглядывая своего соседа, я заметил, что он был довольно красив собой и, пожалуй, смахивал бы на какую-нибудь греческую статую, если бы не был одет как пугало. Круглая войлочная шляпа блином лежала на ушах, шея была повязана драным цветным платком, а про мех я уже упомянул. Кроме того, этот странный малый был до такой степени белокур, что те места на лице, где у людей обычно бывают борода, усы и брови, у него казались слегка испачканными пыльцой одуванчика, а ресниц будто и вовсе не было.

Разговор завязался; верней, незнакомец тут же рассказал мне, что он путешествует в Антверпен по семейным делам, в надежде выгодно жениться, а зовется Михель Теофраст Жмутски (или как-то вроде этого).

— Однако! — воскликнул я невольно. — Откуда же вы родом?

— Я из дунайских швабов, то есть, точней вам сказать, богемских немцев, а верней, моравских чехов, — ответил Михель Как-его-там. — Вам ведь все это ни о чем не говорит, не правда ли?

— Это наводит меня на мысль, что вы шутник, сударь, — сказал я.

— Да ну что вы, — благодушно ответил он. — Просто моя небольшая родина затерялась где-то за подкладкой у императора, в таком дальнем кармане, что я сам не могу ее отыскать. Но я не огорчен, ведь можно двигаться дальше, и дальше, и дальше. «Plus ultra» — «дальше предела!» — этот превосходный девиз испанских королей я принял как свой. Только моя экспансия обходится всем намного дешевле.

На эту гражданственную речь я не нашелся что ответить, а господин Жмутски тем временем получил свою кружку пива, вытащил из сумки несколько сухих корок и принялся размачивать в пиве одну из них, весело на меня поглядывая.

— Не хотите ли?.. — предложил он, любезным жестом указывая на свои сухари.

Тут, конечно, и я предложил ему угоститься за мой счет чем-нибудь более существенным.

Лилльскую афишку я давно убрал за пазуху, но Жмутски успел стрельнуть в нее глазом.

— А вы, сеньор, любитель театра?

— Что? Нет. По крайней мере, не такого, — возразил я.

— Ну да, конечно. Разумеется! А я уж подумал, что вы направляетесь на представление.

— Вовсе нет. У меня тоже… семейное дело.

— К кому же? — воскликнул он в бесхитростном изумлении.

— К дону Пафосу, укротителю огня, — ответил я мрачно. — Небольшое дело насчет наследства. Но, если вам угодно говорить, поговорим лучше о чем-нибудь другом.

— О, в заклинании огня я профан, — вздохнул Жмутски. — А было бы неплохо, ведь что говорит Гераклит? «Всё обменивается на огонь, и огонь — на всё, подобно тому, как золото на товары, а товары на золото», из чего я заключаю, что занятие это прибыльное.

С этими словами он выхватил откуда-то очки и надел их на нос.

Мы выпили еще и с приятностью вспомнили о том, что говорит Гераклит об огне как первовеществе Вселенной, а также о том, что из этого огня состоит и душа человека, и о том, как важно беречь свою душу от воды, ибо «стать влажными — гибель для умных душ».

К тому времени оба мы порядком пропитались пивной влагой, и я едва не открыл собеседнику свою собственную душу, подмоченную некоей нимфой ручья, но заснул за столом.

Когда я проснулся, огни уже потушили, очаг догорал, а гости удалились — надо думать, кто в комнаты, кто на чердак и на сеновал, кому что пришлось по чину.

Моего нового знакомца тоже не было видно.

Я размял шею и, спотыкаясь, пошел на двор до ветру. Смерть огня рождает воздух, а смерть воздуха рождает воду — бедный Гераклит, был ли ты когда-нибудь приплетен так некстати.

На обратном пути я вспомнил, что надо бы проведать моего коня.

Створка ворот конюшни была открыта. Внутри тускло горел фонарь. В полутьме всхрапывали лошади и копошилась высокая черная фигура.

— Эй, — позвал я. — Моего коня поили?

Черная фигура замерла и двинулась на меня.

При мне был нож, новейшая наваха, раскрывавшаяся с грозным треском. Я взялся за нее. Но что-то загрохотало прежде моей навахи: это покатилось какое-то ведро. Фигура споткнулась и едва ли не на четвереньках вылетела в ворота, прямо на меня.

Я посторонился и в свете луны узнал оловянные глазки и общую зверообразность здешнего конюха, которого мельком видел днем.

— Да ты пьян, братец, — сказал я с облегчением. — Отвечай, напоен ли мой конь?

Но не было ответа от конюха, действительно пьяного в сопли; и не было в стойле моего Весперито.

Придя в себя от этого происшествия, я хватился кошелька и обнаружил, что все мои наличные деньги тоже пропали. Это не поразило меня так, как утрата коня, но, конечно, довершало катастрофу.

Я рассчитывал уже завтра быть в Генте и, может быть, достичь цели моего путешествия. Теперь же я живо представил, как скитаюсь по дорогам чужой страны, прося подаяние, и замерзаю где-нибудь в канаве. Увы! Если посмотреть на карту Фландрии, то городов в ней, как в бочке селедок; и, пожалуй, все Нижние Земли можно бы из конца в конец пройти пешком, но не зимой и не без гроша в кармане!

Всякое благодушие с меня соскочило. Со злости я готов был надавать по щекам самому себе. «Осел! Колпак! Образина! Меланхолик! — думал я. — Видно, деньги размягчили тебе мозги, раз первый встречный проходимец оставляет тебя ни с чем!».

Однако было разумнее перенести гнев на хозяина заезжего двора. Этот мирный обыватель, поднятый за полночь, вот уже полчаса охал, разводил руками, пожимал плечами и качал головой. В другое время я полюбовался бы на этот балет, но сейчас нужно было, чтобы трактирщик забыл думать о том, что я ему должен за ужин и ночлег, и сосредоточился на том, что он должен мне.

Положение мое было не самое выгодное. Я был один и мало походил на важную птицу, с которой стоит считаться.

Поэтому я задрал подбородок, выпятил челюсть, встопорщился и рапирой, и навахой, взял хозяина за шиворот и зашипел прямо в его блестящее лицо:

— Вот что, мошенник, меня ограбили под твоей крышей, и я уверен, все вы тут одна шайка. Знай же, что я доверенное лицо герцога Лермы и мне некогда с тобою возиться, потому что я должен завтра быть в Генте по срочному делу. А если выйдет хоть какая-нибудь заминка, то послезавтра твой трактир будет называться «У повешенного» и гостей будешь принимать не ты, понятно?

Не знаю, почему мне пришло в голову назвать имя самого могущественного человека в Испании (не считая, разумеется, короля, но многие короля и не считают). Наверное, я просто хотел, чтобы трактирщик понял из моей тирады хоть что-нибудь — и он понял.

На его лице появилось тоскливое выражение, как бы говорившее: «Да кто вас знает, черти проклятые».

Но в следующий миг физиономия этого опытного человека озарилась любезной улыбкой, и он произнес:

— Не извольте беспокоиться, ваша милость! Все будет хорошо! Все будет хорошо немедленно! — или что-то в этом роде.

Так что еще до рассвета я уехал с одной из крестьянских подвод, направлявшихся в Гент и груженных окороками, сырами и другой провизией. Было условлено, что возчики доставят меня в город, не задавая вопросов. Под боком у меня квохтали куры в клетках, накрытых рогожей. Карман оттягивал узелок с кольцом колбасы, полученным в компенсацию от заведения. Для доверенного лица герцога Лермы положение унизительное, ну а для странствующего рыцаря сойдет.

Дорога была плохая, и трижды мне пришлось толкать и тянуть подводу вместе с возчиками. По ходу дела я запомнил пару фламандских слов, возможно, бранных, но в целом мы не сблизились.

Трясясь в повозке, я думал о Серафине, о ее серебристых плечах под луной, о прозрачных глазах, полных требовательной надежды. Попробовал кожей вспомнить ее текучие объятия, так странно окутывавшие водяной пылью, и наконец мне это удалось. Но все-таки она мне не снилась.

«Как щемит сердце!» — подумал я, очнувшись. Но оказалось, что в мой бок впилось некое угловатое сельское орудие, которое занимало в подводе довольно много места.

Минуя унылые заснеженные поля с купами деревьев и мельницами на горизонте, мы подъехали к городским воротам и заняли место в веренице карет и повозок, ожидавших проезда.

Здесь мне предстояло маленькое затруднение. Дорожный паспорт, к счастью, остался при мне, но уплатить въездную пошлину было нечем, а возчики тут же перестали принимать во мне какое бы то ни было участие.

— Меня ограбили на дороге, иду заявить о разбойниках в магистрат, — сказал я стражнику.

Тот оглядел меня и поскреб в затылке.

— Разбойники? Это такое дело, что надо звать господина Меера, а он отошедши, — и продолжал торчать на месте, показывая, что пропускать меня он не намерен.

Тогда я решил разыграть ту же карту, что и на постоялом дворе: напустил на себя таинственный вид, прикрыл лицо плащом, пальцем поманил к себе стражника и тихо сказал ему:

— Тсс! Дело государственной важности! Не задавай вопросов! Перед тобой посланец из Мадрида!

Но этот намек на королевский двор оказал совсем не то действие, на которое я рассчитывал. Дубина фламандец вытаращил глаза и забормотал:

— Э! Тут нужно звать господина Меера, а он отошедши. Позову-ка я капрала, вот что!

Говорят, впечатление дороже денег. Я не нашел ничего лучше, как вынуть из уха серьгу и бросить ее стражнику, прибавив с утомленным видом:

— Некогда, гентская ты колбаса! Вот тебе пошлина!

Жемчужина имела успех, — еще бы нет! — и хотя теперь мне решительно больше нечем было раскидываться, я попал в город.

Всем известно, что Гент некогда соперничал с Парижем по блеску, силе, богатству и многолюдству. Недаром больше ста лет назад здесь удостоил родиться император Карл V. Верней, его отец Филипп Красивый, тогда герцог Бургундский, и матушка Хуана Кастильская, еще не вполне Безумная, выбрали Гент местом рождения наследника.

Впоследствии Карл, если можно так выразиться, ободрал эту свою золоченую колыбель до последней досточки. Когда гентцы вздумали бунтовать и отказали императору в деньгах на войну с Францией, он привел в Гент армию, надел отцам города веревки на шеи, повелел срыть укрепления, разогнал монастырь и построил на его месте крепость. Обложил город налогами, отнял привилегии — словом, до того хозяйственно распорядился, что гентцы не знали, на каком они свете.

Слышал, с тех пор у них прозвище «висельники».

Предприняв ознакомительную вылазку в город, на первый взгляд ничего висельного я не наблюдал. На улицах теснились лавки, мастерские, склады, конторы. Гильдейские дома с треугольными зубчатыми крышами выстроились вдоль набережной рядком, как сахарные головы на прилавке.

Я прошел по берегу замерзшей реки, развлекаясь забавным зрелищем, к которому еще не привык: людьми на коньках.

Понятное дело, не от хорошей жизни местные обыватели взлезли на эти железки. Но держались на них ловко, ничего не скажешь.

По льду катили хорошенькие дамы в черных полумасках за руку с кавалерами, мальчишки, стариканы чиновного вида в высоких шляпах, мастеровые с досками наперевес. Здоровенный лакей рассекал толпу, толкая перед собой низкие санки, в которых восседала старая дама в черном плаще с капюшоном, похожем на вороний клюв. Вдалеке веселая компания недорослей затеяла какую-то игру с клюшками.

Всё это было хорошо, только холодно и непонятно, что делать дальше.

Бродя по улицам, я прикидывал, как вернуть звон в свои карманы.

Найти ли здесь какого-нибудь испанского торговца и наняться к нему на службу? Так не получишь денег быстро.

Засесть в каком-нибудь трактире поближе к ратуше и начать составлять за деньги письма и деловые бумаги для метрополии? Тут нужно чернил и бумаги на разживу.

Пойти ли в самом деле заявить о краже? Это я оставил на крайний случай, потому что весь мой опыт говорил мне держаться подальше от любых властей. Тем более теперь, когда я, как ни крути, связался с нечистой силой.

Только бы найти наконец эту шайку шарлатанов, а там разберемся! Размышляя так, я шел куда глаза глядят и вдруг обнаружил впереди оживленную рыночную площадь.

Похоже, передо мной были те самые мясные ряды, куда направлялись с провизией крестьяне, подвозившие меня до города.

Мне пришло в голову, что театр невысокого пошиба вполне может поставить свою палатку и на рынке, ну а если нет, то там могут быть афиши или зазывалы.

Ступить в этот вертоград изобилия было нелегко, но я занюхал обморок куском колбасы, что оставался у меня за пазухой, и решительно смешался с толпой.

Рынок был не только мясной, но и овощной, обширный и основательный; не вся торговля шла на прилавках на площади, было и большое каменное здание.

Сбоку к нему примыкала невысокая беленая будка, где, по всей видимости, отпускали беднякам требуху за медные деньги.

На пологую крышу пристройки можно было подняться по каменной лесенке, и сейчас на этой крыше что-то творилось.

Приглядевшись, я увидел, что двое стражников только что оставили на крыше человека, прикованного за шею к скобам, выпиравшим из стены большого здания.

Должно быть, то было место наказания преступников. Крючьев в стену натыкали изрядно, с запасом человек на пять-шесть, но сейчас там обретался всего один.

Я подошел ближе и узнал его: это был Михель Теофраст и так далее, мой знакомец с постоялого двора.

Конечно, я мечтал об этой встрече, но не думал, что она произойдет так скоро.

Вид у негодяя был унылый и довольно-таки растерзанный. Но, заметив меня, он встрепенулся и принялся дружелюбно кивать, подмигивать и подавать мне всяческие знаки, будто приглашая доброго знакомого на стаканчик.

Стражники ушли, и я поднялся на несколько ступенек, чтобы взглянуть мерзавцу в глаза.

— Рад вас видеть, дорогой друг! — приветствовал он меня как ни в чем не бывало. — Хотя и жаль, что при таких обстоятельствах.

Такая наглость меня отчасти восхитила.

— Однако вы даром времени не теряете. Любопытно, что вы украли на этот раз? — спросил я.

Мошенник поморщился.

— Пирожок с печенкой. Пустяк. Стоит из-за этого выставлять на мороз человека!

— А если добавить к этому кражу коня и кошелька?

— Тогда меня наверное повесят, — с сожалением сказал он. — А ведь скоро представление. Послушайте, зачем вам губить живую душу и вообще связываться со всем этим… с законом? Лучше выручите меня, и, клянусь кровью Христовой, коня я вам тотчас верну без всякой бюрократии.

— А деньги?

— Деньги! Увы, потрачены.

— На пирожки?

— На порошки, дорогой сеньор, — вздохнул Жмутски. — Порох, селитра, сера. Соли меди, железа. Это всё кусается.

— Что за история? Уж не занимаетесь ли вы алхимией?

— Нет, фейерверками.

— Фокусами с огнем.

— Да.

Я стоял, соображая.

— Да, я поступил по-свински, но у меня были причины, — заговорил Жмутски. — Вы изволили сказать, что имеете семейное дело к дону Пафосу, Укротителю Огня. А у меня совершенно точно нет никакой семьи, кроме разве что шайки Беарнских Братьев, которые считают, что я им должен. Хотя если подумать, они бы послали кого-то, кто меня знает, да и не очень-то вы похожи на разбойника, не в обиду вам будь сказано.

— Конечно, нет! — вскричал я. — Я разыскиваю мальчишку по имени Фернандо, у меня к нему послание от его матери. Знаете такого?

Укротитель огня окинул меня странным взглядом.

— Надо же, у малыша Нандо есть еще и маменька, — сказал он. — А я всё думаю, откуда он такой взялся. Вот что, вы идите в трактир «Золотая лодка» за рыбным рынком, спросите там актеров. Расскажите про свое дело Грете или самому Вандермонду, если он там. И скажите: так, мол, и так, Гаргиль попал в беду. Надеюсь, меня вытащат раньше, чем я схвачу простуду.

— Гаргиль? — переспросил я.

— Так меня зовут друзья.

— А Михель, Теофраст и так далее — это настоящее имя?

— В каком-то смысле. Насколько помню. А вообще-то, мне просто хотелось посмотреть, как вы станете это выговаривать.

«Золотую лодку» я услышал раньше, чем увидел — где-то за углом пиликала скрипка, звенела посуда и раздавался согласный рёв по меньшей мере двадцати глоток.

Первый этаж «Золотой лодки» был занят распивочной, а она, в свою очередь, была весьма плотно занята одной компанией гуляк. Вполне вероятно, то были какие-то добрые и честные люди, купцы или ремесленники, собравшиеся мирно отпраздновать что-то субботним вечером. Но выражалось это в том, что они адски грохотали кружками по столу и горланили песню, состоявшую, как мне показалось, из одного короткого куплета, повторяемого не менее четырнадцати раз со всевозрастающей свирепостью.

Не замеченный бражниками, я поднялся на деревянную галерею второго этажа и постучал в комнату, которую мне указали.

— Fuera! — раздался резкий женский голос из-за двери.

— Weg! — другой, потоньше.

— Va-t’en! — третий.

Похоже, за дверью держали оборону три дамы и они только что попросили меня убираться подобру-поздорову на трех языках, включая испанский.

— Свои! Я от Гаргиля, — крикнул я.

Послышался шорох, дверь приоткрылась, и выглянула темноволосая девушка с лицом, усыпанным коричневыми крапинками, будто яйцо жаворонка.

— Что угодно, сударь? — спросила она.

— Мне нужен мэтр Септимус Вандермонд, — сказал я.

— Он ушел. Все ушли ставить подмостки, — ответила девушка, не сводя с меня испытующего взгляда.

— А Грета?

— Грета? Перед вами.

Она отвечала мне по-французски, но гортанно и будто подвешивая фразы в воздухе за хвостики.

Я наскоро обрисовал злоключения, постигшие заклинателя огня и похитителя пирогов.

Грета смотрела с сомнением.

— Времени мало, — проронила она наконец. — Раз вы друг Гаргиля, то входите, пойдем все вместе.

Я принял этот титул и вошел.

Внутри был тот артистический хаос, в котором я прежде бывал не раз и в каком всякому приятно оказаться, если это ненадолго. Все эти груды юбок поперек кровати, желто-розовое домино на гвозде, турецкий барабан, чулки и склянки.

Предвечерний свет едва проникал сквозь мутное окошко, и потому этот беспорядок дополнительно освещался фонарем со свечой.

В глубине комнаты сидели две совсем юные девушки в черных платьях почти придворного фасона, по-карнавальному разукрашенных серебряными звездами и разной стеклянной чепухой. Сейчас они обе настороженно взирали в мою сторону, но до этого, судя по всему, занимались тем, что подрисовывали друг дружке брови.

Выглядело это так, будто одна красавица глядит на свое отражение в невидимое зеркало, потому что девицы были, конечно, сестры, весьма похожие одна на другую.

— Вот что, — сказала Грета. — Я беру костюмы, а вы хватайте сестренок. Пойдем через черный ход, потому что никто не должен видеть Лунной Инфанты.

— То есть как? — спросил я, потому что ничего не понял.

— Раньше времени, — пояснила она. — До представления. Луна, Лупита, накиньте шаль.

Одна из сестер, перегнувшись, потянулась за шалью, и тут я увидел: девушки вовсе не сидели обняв друг дружку за талию, как мне почудилось в полутемной комнате.

Они были одним целым, будто раздвоенное дерево. И расшитое звездами платье у них было одно на двоих, и талия тоже одна.

Так вот она, Двуликая Инфанта из афиши.

Конечно, я слышал о подобных капризах природы — например, о неких «шотландских братьях», у которых будто бы имелось две головы на одно тело. Но одно дело слышать, другое — познакомиться лично.

— Тебе придется отнести нас вниз, — сказала одна из сестер, видя мое замешательство. — Лунная Инфанта слишком важная особа, чтобы ходить своими ногами.

— К тому же у нее их три, — добавила другая сестра. — Что, страшно?

— Нисколько, — пробормотал я и подхватил сестер на руки.

Каждая из девиц, не стесняясь таким обращением, обвила мою шею рукой, и вместе они заболтали в воздухе ножками в шелковых туфлях. Я мог убедиться, что ножек действительно три.

Сестры были столь хрупкого сложения, что казалось, будто я держу большую куклу.

— Браво! Поехали! — воскликнула Луна (или Лупита).

— А барабан-то! Барабан не забудьте! — закричала другая.

Барабан Грета навьючила мне на спину и простучала боевой марш.

С тем наша кавалькада прокралась черным ходом вниз, на задний двор. Там, как выяснилось, для Лунной Инфанты была приготовлена крытая тележка с глухими занавесями, запряженная осликом.

— Куда теперь? — спросил я Грету.

— В театр, конечно.

В Испании театры обычно устраивают под открытым небом — на площадях или во дворах домов, оттого и называют их корралями, то есть дворами. Ну да, конечно, есть королевский театр в Мадриде, и, я слышал, севильский корраль «Колизей» после пожара отстроен в нечто невообразимое — с крышей, окнами, галереями и мраморными колоннами. Но вообще-то крыша театру не нужна, а для самой нежной публики можно обойтись и навесом.

В климате Нижних земель это не так удобно, и уж зимой-то всякая бродячая труппа старается поместиться хоть в коровнике, но под крышей.

Прославленная труппа Вандермонда сняла в Генте пустой амбар — немного на отшибе, но с хорошим звуком, что бы это ни значило. Так мне сказала Грета по дороге.

К амбару были проложены дощатые мостки, и очень кстати, потому что снег совсем раскис от следов множества ног. Из приоткрытых дверей пробивался свет, доносились удары молотка. Судя по всему, ничего еще не начиналось, но у дверей крутились, подглядывая, мальчишки, которых мне пришлось отогнать.

Я помог удивительным сестрам выбраться из тележки и хотел было снова взять их на руки.

— Я сама! — воспротивилась Лунинья.

К тому времени я уже запомнил, что она слева и немного (но только немного) более молчалива.

Лупита фыркнула.

— Меня подожди, сестрица.

С этими словами близняшки довольно ловко, слегка хромая, устремились внутрь.

В амбаре стоял приятный можжевеловый дух от разбросанного по полу лапника. В глубине был собран помост, в полной оснастке из всякого рода ширм и занавесок, как корабль под парусами. Против него в семь рядов стояли скамьи для публики. Двое рабочих возились под потолком, подвешивая к балкам тележные колеса для свечей; иллюминация предполагалась изрядная.

Я во все глаза смотрел по сторонам, гадая, где тут могут держать Чудеса Природы и Науки, а именно сына Серафины, но ничего похожего не было видно.

Тем временем сзади раздался голос:

— А! Вот и вы, наконец-то!

Я вздрогнул и обернулся, забыв, что к моей спине все еще приторочен барабан.

Тот, кто стоял у меня за спиной, весело увернулся. Он заговорил, конечно, не со мной, а с моими спутницами, но глядел при этом прямо на меня.

Это был человек небольшого роста, неопределенных лет, сухощавый, но ладный, с острым темным лицом и внимательными глазами. По черной круглой шапочке, какие носят астрологи, иногда аптекари и все до единого лиценциаты и бакалавры в университете Саламанки, в нем было можно признать ученого мужа. При этом он был в простой рубахе, потертых штанах и к тому же обтирал руки замасленной тряпицей.

Улыбнувшись, он стал немного похож на борзую собаку.

— Грета-Грета, — сказал небольшой человек, — ты пленила этого господина своей красотой и нагрузила столь неподходящей поклажей? Что за характер.

— Этот испанец, — сказала Грета, — друг Гаргиля. А Гаргиль сидит на рынке у позорного столба.

Улыбка сошла с лица человечка.

— Сидит?

— Сидит, — подтвердил я.

— Ну, пускай сидит.

— А как без него? — спросила Грета.

— Значит, без него. Не поспеваем.

— Ну а принцесса? — Грета вспыхнула. — А я что делать буду? Мэтр!

Мэтр Вандермонд, а это был он, отбросил в угол тряпку, нырнул куда-то за сцену и тут же появился снова в длинной мантии, отороченной мехом.

— На каком рынке? — спросил он на ходу.

— В мясных рядах! — крикнула Грета в исчезающую за дверями спину.

— Вешай луну! — донеслось уже с улицы.

Грета вздохнула.

— Поможешь? — спросила она.

— С чем?

— Луну повесить.

Столь глубоко в дела комедиантов я не входил никогда. Но мне даже понравилось. Мы выкатили из ящика большую жестяную луну, у нее было две стороны, два лица — одно веселое, другое печальное. Подцепили ее на крюк, подняли, и Грета озабоченно проверяла, хорошо ли ходит веревка в блоках.

Стук молотка под сценой прекратился, в ней открылся люк, оттуда вылез лохматый парень.

— Починил, — сказал он, довольный собой. — Можно проваливаться.

Тем временем Лунинья и Лупита сидели на скамеечке, грызли леденцы и болтали. Прибывали новые персонажи — очень большой человек с детским лицом привел с улицы пони и кормил его морковкой. Пони был, без сомнения, математиком, а здоровяк — возможно, Броселиандским Медведем.

Я всё примеривался, как лучше разузнать про ксаниньо, но не хотел вызывать подозрений раньше времени.

Так продолжалось с три четверти часа, а потом вернулся Вандермонд, и с ним явился Гаргиль — совершенно не запылившийся. Я удивился, как удалось вызволить его из лап правосудия так быстро — любой самый наглый подкуп суда или стражи потребовал бы больше времени.

— Вы здесь, мой друг! — воскликнул Гаргиль, увидев меня. — Этот парень ищет малыша Нандо, — сообщил он. — Я сначала подумал, что это шпион, но оказалось, что он славный малый. Кстати, конь его.

Все повернулись ко мне.

Пауза затягивалась.

— То есть, Гаргиль, — проговорил наконец Вандермонд, — ты хочешь сказать, что ограбил шпиона инквизиции, а потом все равно привел его сюда?

Михель Теофраст, похоже, струхнул.

— Я действовал по обстоятельствам. А что? Не мог же я его убить, — возразил он. — Это не по моей части. А если сомневаетесь, превратите его, я не знаю, в крысу.

Вандермонд потер лицо ладонями.

— Напомни мне, пожалуйста, какая от тебя польза.

— Фейерверки?

— Точно. Иди-ка готовься. И вы все идите готовьтесь.

Тут, признаться, немного струхнул уже я, поскольку старый фигляр явно собирался остаться со мной один на один, и с недобрыми намерениями, а нелепое упоминание о крысе мне не понравилось.

— Эй, эй, — сказал я, — вы это бросьте. Никакой я не шпион и не разбойник. Да, я ищу Нандо, но лишь потому, что наделен полномочиями от его матери. Я бы предложил вам за него выкуп, но мои деньги и так уже у вас. И будьте уверены, это дело сидит у меня в печенках, так что я не отступлюсь и сумею защитить несчастное создание. Где вы его прячете?

В это время лохматый парень, тот, что чинил люк, спрыгнул со сцены и подошел ко мне.

— Какой еще матери? — спросил он.

Я увидел близко его глаза — почти прозрачные, как лед, с черными ресницами. Глаза Серафины.

Больше ничего такого, чего я ждал от ксаниньо, в нем не было.

Обычный парнишка, даже весьма здоровый на вид — с румянцем во всю щеку, на голову ниже меня и только немного поуже в плечах.

— Не понял, — сказал я глупо. — В чем твое уродство?

В ответ этот паршивец задрал нос так, что ухитрился глянуть на меня сверху вниз, и рассмеялся.

— А твое?

Несколькими днями позже я сидел в том же амбаре, в отгороженном закутке позади сцены, и смотрел, как Гаргиль с любовью мажет себя жженой пробкой.

— Некоторые берут печную сажу. Мешают с маслом, с уксусом, с пивом, с яичными желтками. Боже всемогущий, какая же это вонь! Вонь и расходы, — разглагольствовал он. — Я считаю, нет ничего лучше жженой пробки. Это долго, да. Но зато просто и укрывисто.

— Пробка тоже воняет будь здоров, — вяло возразил я.

— Это запах искусства, сеньор мой де ла Хойя. И отмыть пробку нетрудно, если есть мыло. Будьте другом, покрасьте мне спину.

— Нет уж, увольте.

— Да что вам стоит!

Заглянула Грета — она была с белыми перьями в волосах и куталась в шаль, под которой была короткая туника, раскрашенная под леопарда. Я отвел глаза.

— Мое копье здесь? — озабоченно спросила девица.

— Здесь. Душа моя, докрась меня сзади, мне не достать.

Грета без смущения подошла, взяла пробку и заново подпалила ее на свечке, обозревая при этом спину Гаргиля.

— Грета, неистовая Грета, конопатое высочество, принцесса Перуанская, — говорил тот, пока она методично чернила его лопатки. — Старик запрещает свинцовые белила: говорит, что мазаться ими вредно для желудка. Подумать только, для желудка! А ничего, что я огонь глотаю? Так или иначе, Грета пудрится мелом, но мел не может скрыть ее веснушки.

— Не болтай, — сказала Грета и стукнула господина Жмутски по спине.

— Злая Грета. Вы знаете сказку про тетку Грету, которая пошла войной на ад и отобрала у чертей сковородку в виде контрибуции? Конечно нет, это ведь фламандская побасенка. Так вот, она про нашу Гретель.

— Перуанская принцесса скорее должна быть краснокожей, — только и сказал я.

— Слышишь, Грета? Вот и я говорю — не пудрись.

— Я тебя взгрею по-настоящему, — пообещала девица, подхватила копье и вышла.

Гаргиль уже был на совесть выкрашен в черное — почти весь, не считая ног, одетых в цветное трико. Но метаморфозы неумолимо продолжались: он подкрасил себе брови и рот чем-то золотым из маленькой баночки, нацепил на руки и на ноги браслеты с бубенчиками, подвязал мочальную юбку и надел нечто вроде кирасы с двумя выпуклостями на груди, напоминавшими аптечные воронки. Наконец, водрузил себе на белобрысую голову черный парик, из которого торчали раскрашенные перья. Ибо в афише труппы Вандермонда он был не только доном Пафосом, но и королевой Африканской.

Вынужден признать, это было сильное зрелище.

Что я делал в этой компании? Я сам не знал. Чего мне удалось добиться? Ослепительно сверкающего, круглого ничего.

В двух словах, мальчишка со мной не поехал. Не было и речи о том, чтобы спасти ксаниньо из балагана Вандермонда, поскольку его не держали насильно. Как выяснилось, он обладал собственной волей и оставался здесь по своему выбору.

Бог весть почему, к этому я не готовился и потому не очень-то знал, как мне говорить с малышом Нандо. Рассказать ли ему про мать-ксану, живущую в ручье, и змея-отчима в пещере? Или представить дело как-нибудь поприличнее, мол, пятнадцать лет назад некая знатная северянка была вынуждена отдать его на воспитание крестьянам и с тех пор безутешна?

Не знаю, какой бы это вышел разговор, если бы мы с Нандо встретились с глазу на глаз. Но пришлось говорить в присутствии Вандермонда и прочих комедиантов, которые уже смотрели на меня с предубеждением. История про знатную северянку больше походила на речи шпиона, а про ксану — на бред сумасшедшего. Я выбрал бред сумасшедшего, то есть правду.

До сих пор сын Серафины считал себя круглым сиротой, и мне на минуту показалось, что он хочет мне поверить. Я бы на его месте хотел. Но поступил он так, как поступил бы на его месте и я, и всякий другой — а именно, вытаращил глаза, присвистнул и сказал:

— Благодарю, сударь. Как вернетесь к себе на Луну, передайте привет моему папаше, он там губернатор.

Схватил какой-то ящик с тряпьем и ускакал с глаз долой.

Что ж, на нет и суда нет, не сажать же его в мешок.

Но Серафина была уверена, что мальчишка в опасности, а балаганщики были на вид люди безвредные, хоть и с придурью.

Могло ли быть, что ему угрожает нечто другое, о чем я пока не знаю? Могло. Мог ли я это дело так оставить? Конечно, мог. Просто не хотел.

Мне пришла мысль присоединиться к труппе Вандермонда на каких-нибудь началах, чтобы присмотреть за мальчишкой. Жертва это была или шалость — как посмотреть, я был на нее согласен, оставалось уговорить Вандермонда.

Это оказалось трудно.

Та жутковатая минута, в которую мэтр Вандермонд, казалось, был готов избавиться от меня неким неприятным способом, промелькнула и больше не возвращалась, как наваждение. Теперь это снова был любезнейший человечек с непроницаемым лицом и тонкой улыбкой борзой собаки.

Я ходил к нему не раз и не два, рассказывая всё как есть про обстоятельства рождения Нандо и упирая на загадочную угрозу, которая над ним нависла.

А Вандермонд в ответ повторял, что его благодарность мне безгранична, что о парнишке непременно позаботятся и что нет никакой необходимости, а также никакого смысла и, более того, — никакой возможности, чтобы такой блестящий господин, как я, таскался по дорогам за странствующим театром. Таскался, не угодно ли! Он так и сказал — таскался.

В целом, было понятно, почему эти комедианты боятся властей, светских и духовных, и новых знакомств вообще. Вероятней всего, они промышляют без патента или по какой-нибудь фантастической бумаге, как множество провинциальных трупп. Да и компания у них — одна Лунная Инфанта чего стоит.

Неудивительно было и то, что они едут из владений испанской короны в Голландию — туда стремится всякий подобный сброд, там нравы посвободнее и деньги водятся.

Одного я не понимал — что такого в сыне Серафины. Он даже не делал ничего особенного, только чинил, носил, подавал, играл с близняшками в карты и считал меня помешанным, как и все остальные.

Подружился я только с Гаргилем. После того, как мошенник вернул мне коня и часть денег, он уже казался мне неплохим парнем. Бывают такие люди — душа нараспашку, не считая того, что доверять им нельзя. Между прочим, он рассказал мне, что сценическое имя ему дали в Париже, в честь некогда обитавшего в низовьях Сены чудовища гаргульи, чтобы оттенить его красоту.

А в остальном, стоял я в «Золотой лодке», ходил смотреть представления и не знал, чем все это закончится, тем более что сегодня балаган уезжал из города.

Дуэль не была моей любимой частью представления, к тому же я видел ее уже пять раз. Там Грета с Гаргилем сначала произносят по шесть столбцов александрийского стиха, выхваляясь свой кровожадностью, потом немного трясут тростниковыми копьями, а потом дерутся на турецких саблях.

Но сейчас там возник какой-то необычный шум, и я вышел посмотреть, что такое делается.

Публики было мало, и на передней скамье сидели какие-то полупьяные молодчики, в которых я признал своих соотечественников. По виду это были купеческие сыновья, которых всюду можно узнать по пышным воротникам, розовым щекам и гнусному пуху на подбородках.

Должно быть, Грета уронила свое копье, а шалопаи завладели им. Теперь с криками: «Мы хотим увидеть больше!» они тыкали копьем в девицу, стараясь задрать ее тунику. В довершение всего один из купчишек встал и полез на подмостки.

— Ура! Вперед! Обрати язычницу! — кричали его приятели.

Публика притихла. Барабан замолчал, игра остановилась. Гаргиль остановился, Грета остановилась, и я вдруг понял, что есть примерно три секунды до того, как она пустит свою саблю в ход, а сабля ведь была настоящая.

С испугу я перемахнул через пару полупустых скамеек и втерся между сценой и штурмовавшим ее героем.

— Эй, — сказал я. — Господа, не мешайте преставлению.

— А что такое? — с обидой вопросил он.

— А то, что эти царственные особы дерутся только между собой, но если вам так нужна нахлобучка, то я вам ее предоставлю, — ответил я. — Только выйдем.

Получилось не бог весть как грозно, но паскудник отступил.

— Сеньор, — сказал он с изысканной, как он думал, вежливостью, — мы бы не трогали эту принцессу, если б знали, что вы уже за ней волочитесь.

— Что ж, раз вы это знаете, то будьте добры выволочь себя отсюда.

Так они и сделали.

— Вы можете найти меня в заведении «Золотая лодка»! — сказал я уже в удаляющиеся спины испанцев, из одной жалости к их престижу.

— Я могла бы сама с ними справиться, — тихо сказала на сцене Грета.

— Ну конечно, дорогая, ты могла бы, — с грустью ответил Гаргиль. — И-и-и победа остается за благородным незнакомцем из публики!

Зрители завопили, барабан грохнул, что-то там продолжилось, а вечером меня, можно сказать, приняли в труппу Вандермонда.

Кем? Злым испанцем со шпагой.

Забавно, что в виде испытания моей благонадежности мэтр Вандермонд, вздыхая, усадил меня перед собой, заглянул мне сначала в левый глаз, потом в правый, пощупал пульс, а затем стал раскладывать передо мной богомерзкие на вид гадальные карты то крестом, то кругом.

По ходу дела его кустистые брови поднимались всё выше и выше и, наконец, забрались куда-то под шапочку.

— Ну что ж, — сказал он после четверти часа таких упражнений. — По крайней мере, я вижу здесь добрые намерения.

— Как, и всё? А мое будущее?

— Ах, это, — он похлопал меня по руке. — Вы будете богаты, сеньор. Богаты и здоровы. Остерегайтесь только воды, огня, холода, железа, яда, переедания, вора и плута. И монаха.

— Монаха? — удивился я.

— Да, монаха. В случае с монахом — чуть что, лучше прямо ко мне.

Это был последний вечер в «Золотой лодке», а наутро труппа отбыла из Гента в город Альст — с тем чтобы далее покорить Дендермонде, а потом, если не ошибаюсь, — потрясти Рупельмонде, по пути озаряя существование жителей Массемена, Шельдероде, Шеллебелле, Меспеларе и других прелестных местечек, чьи названия я не запомнил, зато уверился, что в большинстве из них власть принадлежит рыбным рынкам и вообще всему рыбному.

— В любом случае, мы работаем до Пепельной среды, а стало быть — еще две недели с лишним, — говорил Гаргиль в одном из таких мест, сидя в харчевне и уплетая вареную зубатку с ужасающим хладнокровием. — Я считаю, под конец надо заехать в Брабант. Лучше всего — в Брюссель.

— Стремитесь ко двору? — осведомился я. — Испанские наместники Альбрехт и Изабелла известные покровители искусств, только больше по части живописи и музыки, я слышал.

— Ко двору! — он фыркнул. — Чего ради? Там же всё поделено. А за свое искусство мне не стыдно, только до него, знаете ли, тоже надо еще дорасти. Но в Брюсселе будет хороший карнавал, веселье на три дня, как полагается. Можно туда вклиниться, если отстегнуть кому надо. Это последняя возможность как следует подзаработать перед постом, а у голландцев, у этих лютеран и кальвинистов, ничего подобного не жди. Старик торопится в Голландию, но я его дожму.

Зачем Вандермонд торопится в Голландию, пренебрегая возможностью как следует подзаработать, осталось для меня неясным.

Надо сказать, труппа располагала в своем роде роскошным выездом. Роскошным и разнообразным.

Его возглавляла нарядная повозка, именуемая speelwagen, с розочками на высоких резных бортах и некоей надписью в стихах на задке. Это чудо тащила белая лошадка с лентами в гриве, а на козлах сидела Грета. 

Имелся и менее казистый, но более практичный фургон, запряженный волами и управляемый Броселиандским Медведем — там помещались и люди, и всякий скарб.

Еще был осел, который вез собственную тележку лунных близняшек, и уже известный пони-математик, который не вез никакой поклажи — должно быть, ввиду своей учености.

Ну, и мы с Веспером, последние по счету, но не по значению.

Всё это великолепие, напоминавшее сразу свадебный поезд и военный обоз, тащилось ни шатко ни валко, и не было похоже, будто кто-то здесь куда-то торопится.

Впрочем, все представления были сокращенные и устраивались по большей части либо в трактирах, либо на рынках, прямо из повозки. Но для неискушенной публики и этих впечатлений было достаточно.

Так, в Шеллебелле местные дамы до того расчувствовались, глядя на Медведя, который рвал цепи и гнул гвозди, что подарили ему букет копченых селедок, перевязанный красной ленточкой.

В Грембергене же фокусы с огнем неожиданно так взволновали зрителей, что я снова выступил как вышибала.

Но в целом, я не мог придумать, чем себя занять.

С мальчишкой, то есть с Нандо, я больше не заговаривал, просто старался не терять его из виду. Но однажды, по дороге из одного рыбного места в другое, он заговорил со мной сам.

— У вас, сеньор, какой-то бледный вид, — сказал Нандо, высунувшись из повозки, когда я с нею поравнялся. — Может, вам того, подушку подложить. А то давайте поменяемся.

— Я прекрасно держусь в седле, — ответил я мрачно.

— Как знаете, сеньор. Что слышно от ксаны из ручья?

— Увы, ничего. Ничего не слышно.

Разговор не очень-то складывался.

— Я тоже не помню своей матери, — сказал я. — Она умерла родами. И знаешь, если бы…

— А я, может, и помню. Только вот я не помню, чего я помню, — перебил мальчишка, повалился обратно в фургон, будто его дернули за веревочку, и засвистал там какую-то песенку.

Ну, а на пятый день всей этой тягомотины пришла весть, что чудище из низовий Сены победило и что все мы направляемся в Брюссель, почти что ко двору.

Город Брюссель стоит на реке, которая называется почти так же, как Сена, только пишется иначе: Сенна, по-здешнему Зенне.

Та французская горгулья на Сене, в честь которой назывался мой приятель Гаргиль, пала от руки святого Романа, епископа Руанского. А на Сенне, что любопытно, тоже обитало когда-то свое чудовище, только это был дракон. И с этим драконом — чего в дороге не узнаешь! — расправился местный святой Жери, иначе Гагерик Брюссельский, тоже впоследствии епископ. Причем в Сенне же и утопил.

Мне начинало казаться, что я живу будто в рифму, причем кто-то — предположим, божественное провидение, хотя ему-то это зачем — особо следит за тем, чтобы я не испытывал никакого недостатка в драконах.

Что же касается Брюсселя, то он весьма удобно делится на две части.

Есть Верхний город, вельможный и пышный, с усадьбами, садами и дворцами, и конечно, с замком Куденберг, где обосновался двор эрцгерцога Альбрехта и инфанты Изабеллы, государей испанских Нидерландов.

И есть Нижний — попроще, с ратушей, рыночной площадью, лавками, богоугодными заведениями, собаками, крысами, блохами и всем тем, что заводится в городе как бы само по себе.

Мы остановились в Нижнем городе, близ Сенны, в лишенном поэзии квартале, где сосредоточились всякого рода красильни, белильни, дубильни и сукновальни.

Из ворот красилен выбегали пенные ручейки, окрашивая снег и лед в противоестественные цвета, а воздух пахнул сложной смесью шкур, щелока, терпентина, извести и куриного помета.

К этому запаху примешивалось еще что-то волнующее, какой-то соленый, сырой тревожный ветер. То ли это случилась оттепель, то ли зима собралась заканчиваться, а может, городом владело предчувствие большого праздника.

Сороки скакали по крышам и карнизам домов, кое-где украшенных венками из хвои. Бродячие собаки курсировали вдоль поросшего камышом берега, не поджав, а подняв хвосты, а это тоже что-нибудь да значило.

Труппа расквартировалась у некоей знакомой Вандермонду вдовы, заняв три комнаты: одну на всех женщин, одну для мужчин, и еще одну — для самого мэтра В.

К счастью, до начала празднования оставалось три дня, и сидеть на месте было некогда.

Гаргиль занялся изготовлением римских свечей, которые он называл помпфейерами.

Для этого он выудил из багажа фарфоровую ступку, шелковое сито, тигель, весы, пузырьки и мензурки, роговые лопаточки и ложечки, какие-то скалки и доски с винтами и петлями.

Не переставая причитать, что без того или этого не сделаешь ничего путного, он взял у Вандермонда денег, посетил аптеку, печатню, столярню, принес еще порошков, оберточной бумаги, угля, опилок, клея и разместился со всем этим добром в каретном сарае вдовы.

При этом он страшно чихал, так что впору было опасаться, как бы от одного этого весь сарай не взлетел на воздух. Сидение у позорного столба все-таки не пошло ему на пользу. Я предложил Гаргилю свою помощь, а поскольку мой насморк уже прошел, чувствовал при этом некоторое превосходство, какое всегда испытывает здоровый перед простуженным.

Но встав перед необходимостью приготовления помпфейерных звездок из теста, которое надо было скатывать из разноцветных горючих составов, каковые составы надлежало растирать, просеивать, смешивать и отвешивать с разными предосторожностями, — я преисполнился такого уважения, что и слова не мог сказать.

К нашему занятию присоединился мальчишка, то есть Нандо. Он клеил трубки для свечей, растирал уголь и вырезал войлочные пыжи с обычным для него отсутствующим видом, но очень ловко, не то что я.

Гаргиль, напротив, был рад поговорить, но как всегда нуждался не в собеседниках, а лишь в публике, и вовсю цитировал Бирингуччо и Мейера, которые были его любимыми пиротехниками.

— Если дело так пойдет, господа, — заявил он с подъемом, — можно будет сделать огненное колесо и букеты!

Что до Броселиандского Медведя, то это был человек огромной силы, но, кажется, небольшого ума. Он тоже изводил на себя немало жженой пробки, рисуя жуткие круги под глазами и полосы на щеках, чтобы для сцены сделать лицо более зверским. А в жизни был застенчив и диковат, то есть склонен к отрешенности.

Он гулял весь день сам по себе, а вечером вернулся, держа что-то под курткой.

Это оказалась обезьянка. Медведь купил ее в порту.

Все собрались на нее смотреть.

— О-о-о, какая малышка, какая милашка, дайте подержать, — наперебой восторгались Лунинья и Лупита.

— Горячая, — сказала Грета, взяв морщинистую лапку.

— Глазки грустные. И мутные, — оценил заклинатель огня, запорошенный углем и всякой дрянью. — Дорого брал? Мне жаль, дружище, но она больная, по-моему.

Лицо Броселиандского Медведя осталось ясным.

— Знаю, — сказал он. — Нужно вылечить.

Вообще, я заметил, что большинство участников труппы обладали завидной выдержкой и почти не говорили друг другу неприятных вещей. Наверное, это приобретается само собой, если долго путешествуешь с кем-то вместе и хочешь, чтобы все оставались целы.

Мэтр В., увидев обезьянку, явно не высказал ничего из того, что ему хотелось. Он взял зверушку, покрутил, приложил ей ухо к груди, постучал по спинке, заглянул в глаза, как давеча мне.

— Холод в легких, — сказал он.

— Давайте дадим ей горячего молока, — предложила Грета.

— Да какого тут молока…

— Тогда горячего пива?

— Пива дайте, с желтком и с медом. Но чуть-чуть. Кровь можно пустить. Но потом. Сейчас можно нутряной жир. Лучше лисий. А нет, так гусиный. Ну… еще лакрицу и липовый цвет, если найдете.

Пожал плечами и вышел.

У вдовы нашлось только пиво, но она рассказала, на какой рынок и к какой старушонке нужно идти за такими вещами, если аптека уже закрыта.

Компания была охвачена воодушевлением. Нандо сказал, что он сейчас же сходит к старушонке, а Грета сказала, что пойдет с ним, потому что он купит не то, а силач тоже решил идти, но при этом не желал расставаться с обезьянкой.

Вандермонд, неожиданно возникнув снова, сказал, что обезьянке никуда идти не надо, и раз так, то вместо Медведя следует взять меня.

Было уже темно, но мы прошли пару кварталов и нашли уличный рынок, где торговали при свечах — до последнего покупателя. Сальные свечки в плошках освещали дрожащим пламенем закутанные фигуры торговок, корзины с рыбой, связки битой птицы, кочаны капусты.

В этом зрелище было что-то волшебное, хотя ничего нет волшебного в том, что кто-то сидит и мерзнет в ночи, если только не принимать это как подвиг человеческого духа.

Нашли мы и нужную старуху со снадобьями. Разумеется, пламя свечи отбрасывало на ее сморщенное лицо фантастические тени, делая нос особенно крючковатым и весь товар сугубо ведьмовским, но зато у нее имелось всё, что нужно.

В ту самую минуту, когда мы с радостью в этом убедились, я вдруг почувствовал чей-то взгляд. Этот взгляд мне не понравился, но чей он был?

Повернувшись, я увидел поодаль человека, чье лицо было затенено капюшоном. Он о чем-то спрашивал торговку, вертя в руках луковицу с ее прилавка. Равнодушно скользнул глазами по нашей компании и пошел прочь.

— Есть ли на свете что-нибудь более ненадежное, чем эта печка? — спросил я, глядя на походную печурку из жестяного бочонка с дырками и выводной трубой.

Это сооружение обогревало изнутри фургон, который комедианты поставили на рыночной площади для представлений в дни карнавала.

— Если вы, сеньор, подыскиваете метафору, то ненадежней, чем эта печка, будет средство от облысения «Мадагаскарский бальзам», которое приготовлял один мой друг, — задумчиво ответил Гаргиль. — Да и много есть на свете вещей ненадежней, чем эта печка. В сущности, печка в порядке, она же всю дорогу у нас фурычит.

Так это было или нет, в запале карнавала за печкой никто не следил, и потому за ней стал следить я. Не знаю, что бы сказал о таком повороте мой покойный дядя или хотя бы его верный Игнасио — но уж очень я не люблю, чтобы рядом со мной воспламенялись люди и предметы.

Подмостки мы соорудили тут же, на площади в квартале Мароль. Это было лучшее место, что удалось найти.

Оказалось, что приезжему театру не так-то просто вписаться в карнавал перед самым его началом. Во-первых, мы были такие не одни, а во-вторых, в городе было полным-полно разных обществ и кружков, — театральных, поэтических, охотничьих, питейных и так далее — не говоря уж о цехах и гильдиях, и все не дураки сами в праздник выступить перед публикой.

Зато и публики было много.

Надо отдать должное обывателям Брюсселя: они веселились так, как будто завтра не наступит. По улицам прокатывались процессии с флагами, дудками и барабанами, ходульщиками и жонглерами. Толпы нищих бродили повсюду, ища и находя случаи поесть и выпить на дармовщинку. Из каждого кабачка доносилась музыка, каждая подворотня взрывалась то хохотом, то пляской, то дракой.

На рынке я наблюдал побоище, в ходе которого противники битых полчаса обстреливали друг друга луковицами. Но не понял, был ли то обычай, сходный с апельсиновыми битвами в теплых краях, или простое выражение чувств, нахлынувших внезапно.

И это мы еще стояли в стороне от главной площади. Там, по слухам, можно было увидеть шествие с карнавальными фигурами, в том числе и драконом святого Жери, пускавшим фейерверки из пасти.

В квартале Мароль обосновалось несколько монашеских орденов, так что в толпе то и дело виднелись рясы, тонзуры и капюшоны. Вот самое место, чтобы остерегаться монахов, как посоветовал мне Вандермонд! А прошлой ночью — был ли тот неприятный незнакомец в капюшоне монахом? Но если и был, что с того?

Думать об этом было некогда.

Будучи студентом, сам я немало веселился на Масленой неделе и полагал, что знаю об этом достаточно. Но оказалось, что внутри машинерии праздника всё по-другому — чувства куда сильней, и среди них преобладает отчаяние, вызванное тем, что какая-нибудь штуковина потерялась, не сработала или отвалилась.

Выяснилось, что близняшки бойко играют на флейтах и виоле-да-гамба. Причем виола у них одна на двоих, и как они с ней управляются — зрелище просто удивительное. Но в этот раз они играли незримо, спрятавшись под помостом. Вандермонд распорядился показывать только постную часть афиши, то есть «Искушение святого Антония».

Сам он, наклеив длинную бороду и облачась в монашескую рясу, играл роль святого пустынника. Гаргиль и Нандо, в масках льва и волка, представляли бесов, его терзавших. Дьявола в обличии прекрасной женщины изображала Грета в некоем подобии мавританского наряда. Густо посыпанная мелом и обвешанная ожерельями из монет, она жестикулировала, как заводная кукла, и была такой храброй, что я не удержался от улыбки.

— Все эти обольщения не по ее части, — сказал заклинатель огня за моим плечом. — Я и то был бы лучше. Бедняжка играет, как на деревенском празднике. Зато как стреляет!

— Стреляет?

— Из лука, — пояснил Гаргиль. — Мушкета у нее в руках я не видел, врать не буду, а с луком у них был чудесный номер с одним парнем. Стреляла в него с завязанными глазами. Жаль, долго он не протянул.

— Застрелила? — поразился я.

— Почему? Нет. Женился на мельнице, то есть на дочке мельника, и бросил это дело.

Я смотрел на Грету с возрастающим уважением.

— И стреляет, и фехтует — откуда только взялась такая необыкновенная девушка?

— В этих-то краях? После войны? Не так уж это необыкновенно. Между прочим, тут неподалеку есть известное селение, называемое Укле, в котором с давних пор имеется союз женщин-лучниц. Рассказывают, что в незапамятные времена тамошние женщины взяли луки своих мужей и перестреляли две сотни разбойников, которые напали на их деревню.

— Неужели?

— Всю шайку наповал! Но то легенда, а в жизни, сами понимаете, не всегда получается постоять за себя так удачно. Так что, — Гаргиль обернулся ко мне с выражением участия на лице, — не огорчайтесь, если вы не нравитесь Грете, ведь это не ваша вина, что вы испанский дворянин.

— А я не нравлюсь Грете? — спросил я. — Я не заметил.

Он хлопнул себя по лбу.

— О Господи, я все время забываю, что вы рыцарь ручейной нимфы. Хотел бы я быть настолько очарован… чем-то. Ведь любопытно, каково это, когда действительность не имеет никакого значения.

С этими словами он, надев позолоченные крылья на лямках, отправился заканчивать пьесу в образе ангела, который возвещает святому Антонию, что тот выдержал испытание.

Броселиандский Медведь в представлении не участвовал. Все это время он не спускал с рук свою обезьянку. Зверушка выглядела неважно, но, что обнадеживало, вцепилась в силача как приклеенная.

Поэтому Медведь сидел позади сцены, нахохлившись, как кормилица, и поил обезьянку снадобьем из рожка. В нужный момент он отрывался от этого занятия, чтобы прокрутить лебедку, поднимавшую святого Антония в воздух. Это была известная и самая эффектная часть мытарств отшельника с бесами.

Мистерия святого Антония разыгрывалась по кругу снова и снова, раз шесть или десять подряд. Наконец, подъемный механизм заклинило, — возможно, от расстройства Медведь приложил к нему слишком много силы — и мэтр Вандермонд повис в воздухе.

Зрители встретили этот конфуз с восторгом. Под радостные крики публики занавес задернули, чтобы отцепить Вандермонда. Но, как мы ни старались, это не удалось проделать благополучно, и он все же грохнулся на доски с приличной высоты.

Пришлось свернуть представление и уложить Вандермонда в повозку.

— Чувствую себя, как яйцо-болтун, — морщась, сказал он. — Что ж такое! Всегда говорю, что такому театру, как мой, следует избегать громкого успеха. Но, к счастью, для успеха нам все время чего-то не хватает: то ли удачи, то ли рук, то ли мозгов.

Однако тем же вечером переменчивый успех снова настиг Вандермонда. В дом вдовы явился человек из Верхнего города. Он назвался слугой очень важной особы и принес записку, в которой труппу призывали завтра же выступить в доме этой особы, причем не со святым Антонием, а непременно со всеми Потрясающими Диковинами.

Назавтра после неудачного полета мэтр Септимус Вандермонд слег с прострелом в спине.

— Это не от старости, а от молодости, — заявил он. — Смолоду во мне нет ни одной целой кости, вот позвоночник и трещит чуть что, как хвост у гремучей змеи.

Лежа в постели, в гнезде из подушек и грелок, он перечитывал давешнюю записку с ангажементом.

— Усадьба Экстернест? Баронесса ван Хевелл? Таких не знаю. Ну что сказать, катитесь, дети мои. Верю, вы и без меня не ударите в грязь лицом в самом лучшем обществе. Особенно если наш друг кавалер де ла Хойя к вам присоединится.

Я помедлил у его постели.

— Вы все еще намерены присматривать за мальчиком? — спросил мэтр В.

— Намерен, — ответил я. — Меня только смущает вопрос, в каком качестве я туда явлюсь.

— Это конечно, — согласился он. — Дело щекотливое. Не всякому дворянину войдет в голову фантазия примкнуть к бродячей труппе. Но такие случаи известны. Вы можете взять себе какое-нибудь прозвище, чтобы сохранить тайну имени.

— Сказать по правде, такой фантазии у меня нет, — возразил я. — А так-то я ведь не родовит. Мой прадед был мельник, а дед солдат. И даже если представить себе всю галерею моих предков, как они выстраиваются в очередь, чтобы дать мне тумака за участие в бродячей труппе, — то наберется человек шесть-семь вместе с бабушками, потому что больше я не могу представить. А здесь меня и вовсе никто не знает.

Под взглядом мэтра Септимуса я почувствовал себя пони-математиком или какой-нибудь заспиртованной русалкой в банке.

— Тогда и тревожиться не о чем, — заметил он. — Думаю, вы всегда можете назваться нашим драматургом. Вы ведь драматург?

— Вообще-то да. А кто нет? У меня две трагедии и три комедии. «Неистовый Камилл», «Энона», «Столетний жених»…

— Вот и отлично, — просиял директор театра, — значит, драматург. Тысяча извинений, но раз уж такой разговор — хотите, я найду вам плоеный воротник? Размером с блюдце или с жернов, любой, какой вам по вкусу.

Я почувствовал себя уязвленным.

— Благодарю, у меня есть, — ответил я сухо. — Только он сплющен где-то в сумках с самого начала путешествия. В дороге, знаете ли, лучше и не связываться. Дорогой Вандермонд, больше всего на свете мне хотелось бы понять, чем я занимаюсь на самом деле. И что меня по-настоящему тревожит — так это мальчик. Кажется, относительно него вы что-то недоговариваете, а ведь мне нужно…

Но стон и скрежет зубовный были мне ответом. Мэтр В. неловко повернулся в постели, слезы градом хлынули из его глаз, и он бессильно откинулся на подушки и простился со мной слабым взмахом руки.

Выйдя от него, я с грустью подумал о том, что вернуть к жизни проклятый воротник в такое короткое время мне не удастся. Располагая ручным зеркалом, хотя косым и облезлым, я спросил на кухне горячей воды, побрился, почистил свой колет и на том оставил эту тему.

Под вечер комедианты собрались в путь — малым порядком, уложив необходимые декорации и прочие вещи в расписной шпильваген.

Заминка вышла с Броселиандским Медведем, который не знал, что ему делать со своей мартышкой. К слову, она была очень хорошенькая: размером с кошку, серая с прозеленью. Глаза ее горели, как два топаза, и она издавала по временам нежный стрекот, ползая туда-сюда по фигуре Медведя.

Было подозрение, что все это нравится мне до той поры, пока обезьянка не совсем окрепла и не начала жить полной жизнью.

— Оставь обезьянку мне, я о ней позабочусь. Я накормлю ее орехами, сошью ей шапочку из золотой парчи, удочерю ее! Только займись уже, ради Бога, своим делом! — наконец воззвал из своей комнаты мэтр Вандермонд.

И Медведь так и сделал, вернув свои заботы ученому пони, которого тоже нужно было взять с собой.

Грета сидела на козлах своей нарядной повозки, одетая под плащом в то самое желто-розовое домино, в белых чулках, с бумажной розой в волосах, ленточкой на шее и так далее. Я убедился, что она действительно смотрит на меня не больно-то ласково, ну да оно и к лучшему.

— Что ж, поглядим, как проводят карнавал отвратительно богатые люди! — сказал Гаргиль, подсаживая в повозку сестер. — От всего сердца надеюсь, что они отвратительно богаты.

Нужный нам дом располагался на возвышенности, в аристократических окрестностях церкви Саблонской Богоматери, которая поразила художественную натуру Гаргиля.

— Этим брабантцам все равно, плести ли кружева из ниток или из камня, — провозгласил он, снимая шляпу и обозревая просвечивающие на вечернем солнце белые шпили. — Вы только поглядите, это те же линии.

Непонятное чувство стеснило мне грудь; мне захотелось зайти в церковь, если не сейчас, то по крайней мере завтра. Но не успел я додумать эту мысль, как мы уже приехали.

Усадьба Экстернест оказалась хорошеньким, будто игрушечным домом из розовато-серого камня, в два этажа, с островерхой крышей. По обе стороны ограды росли старые деревья, усаженные птичьими гнездами.

Мне объяснили, что Экстернест и означает «сорочье гнездо».

Кованые ворота отпер черный слуга, который не выказал в нашу сторону никакого интереса и не издал ни звука.

Перед домом было что-то вроде парка в регулярном стиле: на это намекали расчерченные куртины и тисовые деревья, которые кто-то пытался подстричь в виде шаров и пирамид, но, похоже, давно это было. Статуи на дорожках были закрыты на зиму и выглядели не более приветливо, чем зашитые в саваны покойники. Кроме одной, особенно угловатой скульптурной группы, с которой сползла мешковина: кажется, это была прелестно исполненная Дафна, спасающаяся от Аполлона.

Ни карет, ни людей не было видно, но окна дома были освещены, и изнутри доносилась приглушенная музыка.

— Похоже, тут всего лишь домашний вечер, — сказал заклинатель огня. — Ну и ладно, меньше работы.

Я спешился. Передать поводья было некому, и я остановился в замешательстве.

— Никого нет. Нам что, следует поискать тут черный ход?

— Еще чего. Мы прославленная труппа Вандермонда, — ответил Гаргиль. — Нас должны встретить хозяева дома, если это люди образованные. Ну а нет так нет, стучимся!

Он взбежал на крыльцо, я последовал за ним, и в тот же миг двери отворились. Изнутри брызнуло нежной струнной музыкой. Навстречу из передней показался новый отряд черных лакеев, которые молча указывали нам путь.

Дом был освещен, но не слишком ярко, скорее уж здесь был наведен приятный полумрак. Со шпалер на стенах смотрели нимфы и дриады. Из-под ног по шахматному полу разбегались маленькие собачки.

Мы остановились перед широкой лестницей, ведущей наверх. Послышались шаги, и на ней появилась дама, вся в черном, в кружевах — вероятно, хозяйка. Ее лицо было скрыто полумаской, волосы поблескивали, как индейское золото. Дама замерла в изящной позе, улыбаясь, держа на отлете кружевной платок.

Гаргиль отступил на шаг, беря разгон для самого изысканного театрального поклона, который только можно вообразить.

Я тоже отступил, но, скажем, как человек, пропустивший удар в челюсть. Потому что это совершенно точно была Инеса, если угодно — графиня Абенамар де Терсейра, с которой я расстался в Саламанке в прошлом году.

Не могу утверждать, что Инеса при виде меня не повела и бровью; может, и повела, но под маской этого не было видно.

Во всяком случае, она громко произнесла:

— Ах, вот и вы, господа! Прекрасно; мы ждем не дождемся, чтобы вы показали нам свое искусство. Вас проводят в зал для игры в мяч, там будет удобно. Если нужны какие-то вещи, требуйте их без стеснения.

И скрылась.

Зал для игры в мяч нашелся в саду — отдельная постройка, узкая и длинная. Там действительно было удобно: вдоль стен имелись места для зрителей, скрытые дощатым барьером, а пол был достаточно побит, чтобы со спокойной душой ввести туда пони.

Гаргиль потребовал в зал свечей и велел слугам передать баронессе, что не далее как через полчаса всё будет готово.

Мы сняли игровую сетку и натянули поперек зала два полотнища: занавес и раскрашенный задник. На последнем была изображена звездная ночь, дополненная дворцом и двумя померанцевыми деревьями. Жестяную луну с двумя лицами тоже удалось повесить, для этого Нандо ловко заарканил потолочную балку.

Участвуя в приготовлениях по мере сил, я решил, что в этих обстоятельствах мне остается только не узнавать Инесу, так же, как она не показала, что узнала меня. В конце концов, моим твердым желанием было никогда с ней не встречаться. За время нашего знакомства я сделал много такого, чего ни за что не повторил бы; потерял, между прочим, нескольких друзей и кучу денег, в основном чужих.

Сейчас всё это казалось таким далеким, и лучше бы оно так и оставалось.

Но вышло по-другому.

Баронесса появилась в сопровождении пяти или шести молодых людей фатоватой наружности. Они тоже были разряжены в черное по испанской моде, и тоже в полумасках.

— И вот вам карнавал богачей, — тихо сказал Гаргиль. — Скука.

Хлыщи расселись по местам, но баронесса, вместо того чтобы занять свое кресло, пожелала вначале посмотреть, как устроен импровизированный театр, включая ту часть, которая скрыта от публики. Это было против правил, но кто бы стал ей отказывать, верно?

Поэтому Инеса прошла за занавес, обмела хвостом своего платья все углы, непринужденно пощупала мускулы силача, потрепала пони по холке и поманила рукой меня.

— Что с тобой, милый Панчо? — шепнула она. — Ты будто привидение увидел.

Видя, что разговора не избежать, я решил держаться непринужденно и кивнул ей.

— Неожиданная встреча. В вас что-то изменилось, донья Инеса.

— Вызолотила волосы венецианским способом, — ответила она. — Но это секрет!

— Никому не скажу. Значит, ты теперь баронесса? А барон ван Хевелл — он существует?

Инеса пожала плечом.

— Вероятно. Но сейчас я свободна и действую сама от себя.

— А куда девался откупщик? — не выдержал я.

— А ты думаешь, это мой предел?

— Похоже, что нет. Что же ты делаешь здесь, Инеса?

Она улыбнулась.

— Ну что-что… Предположим, пытаюсь весело провести зиму. Лучше скажи, ты здесь откуда взялся?

— А я драматург, — сказал я. — Драматург этой труппы.

Инеса приблизилась ко мне, играя глазами — они сужались, расширялись, как у кошки, один из нелепых фокусов, которые я так ненавидел.

— Драматург чего? Кого? Уродов? Мне-то не рассказывай. Я тебя знаю, милый Панчо. Которой из девиц ты поклонник? Которой из… трех? — со своим обычным грубым лукавством спросила она.

— Перестань.

— Или может…

— Хватит, — сказал я. — Ничей я не поклонник.

Инеса отстранилась.

— Тем лучше. Может, я предложу тебе кое-что, но пока — не вмешивайся в мои дела, дорогой. Тсс! Это политика! — прошептала она и выскочила на половину, предназначенную для публики.

В ответ на взгляды Гаргиля и Греты, которые если не слышали, то видели этот разговор, я мог только пожать плечами.

Представление шло довольно гладко. Пони решал арифметические задачи, выражая правильные ответы кивками, подскоками и фырканьем. Медведь рвал цепи. Гаргиль и Грета подрались.

Главным номером было появление Двуликой Лунной Инфанты. Оно обычно производило наиболее волшебный эффект. Я смотрел эту часть с особенным вниманием еще и потому, что в ней участвовал Нандо. В отсутствие Вандермонда мальчишка представлял Инфанту публике, рассказывая легенду о том, как она совершила высадку на Землю с эскадрой летучих кораблей, чтобы найти на нашей планете жениха себе под стать, или что-то в этом роде.

Появляясь, сестры услаждали зрителей в меру чарующей музыкой, играя на флейте и виоле-да-гамба, а после отвечали на вопросы о том, как устроена жизнь на Луне.

При этом они рассказывали всякие отчаянные небылицы, каждый раз новые.

— Ваше лунное высочество, что едят жители Луны? — спрашивал Нандо.

— Мороженое из белого тумана и сальные свечки, — отвечала Лупита.

— Какие государства существуют на Луне?

— Корасон, Безансон, Ганглия и Новая Океания, — отвечала Лунинья.

— Враждуют ли они между собой?

— Да, но только по почте, потому что каждое государство окружено куполом, из которого жители никогда не выезжают.

— Как же Луна управляет приливами и отливами на Земле?

— Присылает рыбам по воздушной трубе соответствующие указы.

— Все ли лунные жители похожи на вас?

— Да, никто из них не разлучен со своей второй половиной, потому что луняне никогда не вызывали гнева богов.

Когда дошло до этого места, вдруг раздались хлопки. Инеса встала из кресла, хлопая в ладоши.

— Поистине это чудо природы, в которое трудно поверить! — объявила она. — По правде сказать, я и не верю. Уж не дурачите ли вы нас, господа?

Все смешались.

— Вы спрашиваете о жизни на Луне, мадам? — спросил Гаргиль, выступая вперед. Он успел снять только половину своего королевского наряда, но его такое не смущало. — Это не более чем поэтическая фантазия, к которой не стоит относиться серьезно, но которая вполне может оказаться и правдой, если люди когда-нибудь доберутся до Луны.

— Нет, — ответила Инеса. — Я спрашиваю о том, действительно ли соединены эти девочки. Могу я убедиться, что тут нет обмана?

Гаргиль переглянулся с сестрами и махнул рукой.

— Разумеется, мадам, вы это можете. Мы закроем занавес.

Сопровождавшие Инесу молодчики наблюдали за этой сценой в полном молчании. Кажется, там не было никого, кто бы хотел или мог осадить ее. Молчал и я, гадая, что за дикую каверзу она затеяла.

Не оставалось сомнений, что за закрытым занавесом она полезла сестрам под юбку.

Раздалось восклицание, Инеса вышла из-за занавеса. Я уже видел раньше, как глаза этой женщины заволакивало этакой пеленой, всегда говорившей о том, что ее несет волна интриги.

— Представьте себе, да, господа! — возвестила она. — Какой печальный случай. Но ведь здесь не Луна. Как вы думаете, не будет ли благом для этих созданий разделить их?

— Несомненно будет, баронесса, — ответил один из замаскированных хлыщей, к которым она обращалась.

— А вы ведь немного хирург?

— Совершенно верно, — сказал он, подходя. — Я хирург, немного.

— Мадам, представление окончено, и мы уходим, — сказал Гаргиль.

Инеса рассмеялась.

— Ну нет, ничего не окончено! — воскликнула она. — Хватайте их!

Негодяи повскакивали с мест и ринулись к нам. Краем глаза я увидел, как Грета повисла на силаче, не давая ему ввязаться в драку. И с облегчением понял, что кто тут может свободно подраться, так это я.

Гаргиль тоже схватил свою турецкую саблю, и началась свалка. Раздавая удары направо и налево с ничем не оправданным восторгом, я совершенно забыл про Нандо.

С какого-то времени мальчишка просто торчал у кулисы, дрожа крупной дрожью, и мне казалось, что он напуган.

Но вдруг будто зарево полыхнуло в той стороне, где я оставил сына Серафины. Люди в испуге отпрянули, и мне открылось невероятное зрелище.

Фигура Нандо осветилась изнутри и обернулась чем-то вроде клетки из горящих прутьев. Несколько мгновений эти огненные линии еще сохраняли очерк тела подростка, но затем изогнулись, удлинились, взметнулись вихрем и сложились заново — в гигантское существо с хищным клювом, четырьмя мохнатыми лапами, бронзовым хвостом и чудовищным размахом крыльев.

Браво, Серафина, подумал я. Это от души.

Чудище забило крыльями, рассыпая искры, и яростным клекотом огласило зал для игры в мяч.

Инеса завизжала — и завизжала радостно, чего я никак не ожидал.

— Это он! — крикнула она. — Он показал себя! Ловите!

Тем временем ее подручные, отскочив подальше, застыли как громом пораженные.

Но, как видно, Инеса адресовалась не к ним, а к тем своим слугам, что засели под крышей и теперь сбросили на сына Серафины обширную рыболовную сеть.

Проделали они это ловко, преображенный мальчишка запутался в сети. Но не сдался и тут же стал рвать ее своим орлиным клювом.

Недолго думая, мы с Гаргилем принялись ему помогать — рубить сеть: я ножом, он — саблей.

Все эти удручающие события сменялись очень быстро, и вот — как будто событий без того было мало — на пороге зала вдруг появилось новое действующее лицо.

То был человек средних лет, одетый в серое. На его бледном правильном лице словно бы раз и навсегда застыло горестно-брезгливое выражение.

Эта физиономия мне сразу не понравилась, тем более что я узнал и этот орлиный нос, и тяжелый взгляд.

Незнакомец в капюшоне — на сей раз без капюшона — подошел к бьющемуся в сети Нандо и осмотрел его со всех сторон, как некую крупную неприятность. С тем же скорбным заломом бровей он сказал:

— Ну что ж. Заканчивай, мальчик, ты должен пойти со мною.