Кто убил Риту Хойда?

Проклятое колено ныло. И ладно бы бандитская пуля, как подобало бы хорошему криминальному психологу, а то ведь просто упала. Поскользнулась давным-давно на какой-то тухлой помидорине в переулке, когда удирала от рецидивиста Петраке. От этого колена теперь только одна польза: оно начинало зверски ныть перед дождём и перед штормом, и можно было смело полагаться на него, а не на местный прогноз погоды, который всегда врал. А сегодня, судя по ноющей боли, октябрьские небеса уготовили многочасовой ливень. Оставалось только проглотить какой-нибудь анальгетик посильнее и приступить к забытым навыкам допроса. Потому что Игнат Ковач, следователь и по совместительству старый друг, сейчас в местной больнице с серьёзным переломом шейки бедра. И мы с его стажёром Сабиром Дибре, одни на весь этот дождливый городишко. Сабир как раз патрулирует, а мне достался допрос.

Парень, который сидел передо мной, был красавчиком. Непозволительная такая красота, знаете? Когда смотришь на нечто эдакое, от чего захватывает дух и сердце начинает ныть, когда пытаешься отвернуться от такого дива. Как рассвет в Карпатах. Или, допустим, звёздное небо в августе над нашим каналом «Дунай – Чёрное море». Только вот у этого мальчишки лет двадцати такие глазищи: наглые, серые, как осеннее небо утром, подведённые густыми мохнатыми ресницами, тень от которых скрывает мешки под глазами. Помнится, в городе он не так давно: год всего. И всё бы славно, да вот чернявый красавчик в жемчужно-серой рубашке – первый подозреваемый по делу об убийстве. И руки, скованные легированными наручниками, завёрнуты за спину. А вокруг унылые серые стены камеры. Сколько себя помню, Министерство так и не выделило на ремонт хоть сколько-нибудь леев. А Игнат считал, что тёмно-серые стены уборщице после допросов отмывать проще, чем белые. Ну и его любимое «стены должны давить на преступника, чтобы он раскаялся побыстрее», «стены нам должны помогать».

Убитая – Рита Хойда, ведущая прогноза погоды. Этот смазливый хлыщ, Мариан Робу, был её любовником. По крайней мере, именно это записал в деле Сабир. В пластиковой папке хранились и фото пары, и самое главное: фото с места преступления. Сорокалетняя Рита, моя одноклассница, лежит на кухонном полу, раззявив рот и сжимая в руках здоровенный крест (и где она его только добыла? Не в баре же, где каждый вечер тусила со своим хахалем). На лице посмертная маска ужаса, будто увидела себя без косметики. Мы с ней никогда не были подругами, но в этот момент её стало жаль, уж слишком жуткое Рита увидела перед смертью. По-хорошему надо было двигать в Пригородный морг, к Леви, чтобы иметь дело уже с хорошим отчётом патологоанатома на руках. Но первичный допрос есть допрос.

Я достала свой диктофон и включила запись.

– Пятое октября две тысячи шестнадцатого года. Допрос проводит Кассандра Деменитру. Подозреваемый в убийстве Риты Хойда Мариан Робу.

Мариан вздрогнул и скрестил со мной взгляд. В котором отражалось ясное майское небо.

«Ау, Каська. Приём. Земля вызывает госпожу Деменитру».

– Итак… Мариан, в каких отношениях вы состояли с убитой?

– В близких.

– Насколько близких?

– Дружеских.

«Врёшь ведь… с чего тебя тогда в любовники-то записали?»

А глаза большие такие. Честные.

– Где вы были в ночь с третьего на четвёртое октября?

– Работал.

– Где работали? Кто может подтвердить?

– Тоби Хереску. Фотограф. Мы в павильоне работали… Съёмки для «Хайнс».

«Фотомодель, значит. Ну, правильно. С таким-то фейсом… Надо проверить этого Тоби. И в редакцию «Хайнс» звякнуть».

– Мариан, почему умерла Рита Хойда?

Каверзный вопрос. На нём многих удалось подловить. Проговаривается народ, особенно когда с лёту отвечает. А этот только глаза опустил.

– Во многом знании много печали.

Такого ещё не отвечал никто. Никогда. Всякое бывало, но такое – нет. И это крайне странно. И это дело не нравилось мне всё больше и больше.

– А как она умерла?

Он вскинул на меня свои глазищи:

– Почему у меня спрашиваете?

Не прокатило. Проклятое колено, чтоб его… Должно быть, на улице сейчас вселенский потоп.

– Потому что вы её нашли. Вы позвонили в полицию. Вы последний видели её живой. Это вы её убили?

Нет, не убежала я тогда от Петраке. Он догнал меня и всадил пулю в колено. Вот оно, кровоточит, простреленное адской болью.

Я сунула руку в рюкзак, отыскивая таблетки. Плевать, какие. Анальгетики, спазмолитики – хоть что-нибудь. Ничего. Пусто. Слишком торопилась сюда после звонка Игната. Просто забыла положить. А проклятый Петраке всё стреляет и стреляет в коленную чашечку.

– У вас колено болит, Сандра, – вдруг заявил Мариан. – И сильно.

– С чего вы взяли?

– Я могу помочь. Если наручники снимете.

– Мариан, вы – врач?

«Как же больно, как больно-больно-больно!»

– Если не верите, можно не снимать наручники. Мне нужно просто дотронуться до колена. Вам нужно подойти сзади.

И я подошла. Потому что в колено уже всадили целую обойму, и кровь залила пол. И всю меня. А свинец пульсировал в разорванных связках.

Его касаний не чувствовалось. Только лёгкость, потому что пули из ноги вдруг исчезли, и боль мгновенно ушла. В это нереально было поверить, но я видела, как его пальцы, развёрнутые подушечками вверх, дотрагивались до моей ноги сквозь ткань джинсов. И снова можно ходить, дышать и думать.

– Как ты это сделал?

Он запрокинул голову, чтобы снова посмотреть в глаза.

– Я просто умею.

Какое-то время я просто смотрела в них, будто надеялась получить ответ. А потом опомнилась и нажала «отбой» на диктофоне. Нащупала табельный на поясе.

– Пошли в камеру, умелец. И да… спасибо.

***

Я вышла на крыльцо в сумерках, когда Сабир уже подъехал. Ливень уже отбушевал, и чернильные лужи разлились по всем ямам на подъездной дорожке. Остатки хлябей небесных с тихим рокотом утекали сквозь сливные решётки. Толстенький и смуглый Сабир в полицейской форме был похож на ручного цыганского медведя. Он кивнул, молча спрашивая, как всё прошло.

– Не нравится мне всё это. Завтра съезжу к Леви за отчётом. И к дружку этого Мариана.

– Что сама-то думаешь? Убил он её?

Я на минуту представила, как Мариан склоняется над Ритой и благожелательно предлагает: «У тебя болит спина. Я могу помочь». А та орёт благим матом и отмахивается полутораметровым крестом.

– Не сходится что-то. Саб, есть закурить?

– Ты же бросаешь.

– А, да. Как дежурство?

– У старого Петру весь дом крестами измалёван. Говорит, нечистый к нему ночью заглядывал.

– Кресты, значит.

– Угу. То-то и оно.

Отрубилась я сразу, как только голова коснулась подушки. До самого утра в качестве издевательства снился Мариан Робу. Он сидел на краю кровати и гладил голую коленку, которая опять разнылась к ночи. Гладил тёплой рукой и приговаривал:

– У кошки боли, у собаки боли, а у Каси не боли…

***

Утром я стояла у плиты и, помешивая кофе в турке, смотрела в окно на соседний дом. Там жила древняя старуха, Памела Хойда, а когда-то и её дочь – покойная Рита. Рита с детства слыла самой красивой в этом городишке. Королева класса в школе, королева бала на выпускном, мисс жудеца – со всеми вытекающими отсюда проблемами. Если вы, конечно, понимаете, о чём я: корона у Риты задевала облака. Лет в двадцать я уехала отсюда в поисках хорошей карьеры, а вернувшись, застала Риту сорокалетней молодящейся старухой со следами былой красоты. Кумушки на почте сплетничали, будто оба мужа её бросили, первый увлёкся каким-то парнем, а другой нашёл кого-то помоложе, вот Рита и вышла в тираж. Она увеличила себе грудь и губы, начёсывала когда-то густые волосы, от которых теперь мало что осталось. Словом, держалась мёртвой хваткой за уходящие молодость и красоту. Потому что прекрасно понимала – это всё, что у неё есть. Вот и работала на местном канале, улыбаясь во все тридцать два отбеленных зуба. И держали её там, как я отлично знаю от оператора Плеймна, только за внешность и опыт. Риту в городе никто не любил за злой язык и брезгливость, с которой она снисходила до общения с простыми смертными.

Я помню, как в городе появился Мариан. Год назад я встретила их с Ритой у речного вокзала, и удивилась. Потому что не узнала Риту, она помолодела лет на пятнадцать. Она смеялась. Это был первый раз, когда я слышала её смех за двадцать лет.

К Мариану в городе отнеслись неоднозначно. Всё-таки городок провинциальный, одни фермеры в округе, а Мариан сразу поселился у Риты. Ходили слухи, что в баре красавчику пытались начистить морду несколько наймитов, таких крепких ребят для работы в поле. Драки так и не состоялось. Смазливый хлыщ поговорил по душам с работягами, и те мирно пошли допивать своё пойло, по недоразумению гордо именуемое пивом. Местные дамы, ищущие крепкого мужского плеча или хотя бы тепла в холодной постели неоднократно подкатывали к Мариану. Кто ловил у забора. Кто бросался под ноги. Кто угощал пирогами с приворотным зельем. Одна вдова стерегла голышом на крыльце. Самые смелые напирали при всём честном народе. Одних писем от старшеклассниц, говорят, хватило, чтобы топить котёл всю зиму. Робу ко всеобщему удивлению и досаде женского населения все покушения на честь с достоинством пережил. И даже заслужил уважение от мужской части. «Ну и что, что как баба рожу продаёт. Зато под баб не прогнулся», – любили повторять в местном баре у Гэнэди. На том сердце и успокоилось. А три дня назад Мариан набрал номер полицейского участка и сказал, что нашёл дома мёртвую Риту.

Потягивая кофе, я всё думала о том, как Мариан узнал про моё больное колено. С желанием помочь-то как раз всё ясно: это явная попытка расположить к себе, не больше. Он знал и как-то снял боль. Нейроманипуляции? Гипноз? Ну не экстрасенс же он, в конце концов?

И почему его красота так странно влияет? Ну что я, мужиков красивых не видела? Видела. Только красота Робу не просто завораживает. Она – чистое произведение искусства. От неё сердце останавливается. А если…

Я бросилась к мобильнику и набрала патологоанатома. Вряд ли он ещё на работе, но…

Леви не отвечал. В морге он появлялся не раньше десяти, а сейчас, скорее всего, бреется. Или уже за рулём на пути в царство смерти и самых главных улик.

Зато вдруг позвонил Сабир. Я прижала мобильник к уху.

– Привет. Ты уже там? Я щас подъеду. Только нам пасту захвачу. С пармезаном.

– Слушай, Кась, такое дело, – голос Сабира был низким и растерянным. – Такое дело… Выпустить его пришлось.

– Куда? – и даже не стоит спрашивать, кого выпустить. – Ты сдурел? Экспертизы же не было! И…

– Отец за ним приехал. Устроил тут скандал. Пока вина не доказана, не имеем права. Сама знаешь.

– Да как он… Куда… – возмущение сожрало все слова. А потом меня осенило: – Кто он?

– Папандреу.

– Твою-то мать.

– Да.

Местный олигарх, чтоб его. Чёртов грек. Винный король. Владелец сети ресторанов «Piata Romania». А туда только туристы и ходят. Мало кому из наших такие места по карману. Помнится, бывший муж меня туда водил как-то раз в одну годовщину.

Я схватилась за последнюю ниточку:

– Фамилии разные, смекаешь? Робу. Папандреу.

– Приёмный сын. Он мне паспортом в морду тыкал. И фотографией.

– Как-то это всё странно, не находишь? А Игнат что? Звонил ему?

– Да. Сказал отпустить. И не ерепениться. Мол, у Папандреу вся Добруджа в кармане.

– Ясно. Заеду сегодня к нему. Но сначала к Леви. Всё. Отбой!

Леви был венгром и старым пердуном. Притом, что старше меня всего лишь на три года. Он вечно ворчал, ныл и скрежетал. Он даже обзавёлся преждевременной лысиной и круглыми старомодными очками. А ещё к нему бесполезно соваться, пока он не выпьет чашку горького премерзкого цикория. И теперь я вышагивала от нетерпения по узкому коридору со скучными зелёными стенами, дожидаясь, пока патологоанатом опустошит в кабинете свою чашку. Под ногами мелькали пятнисто-мраморные плиты, отполированные тысячами подошв, тусклый свет казённых ламп оставлял на них круглые жёлтые лужицы.

А я пыталась сосредоточиться на том, что может таиться в заключении Леви. Потому что тошнотворный запашок из секционного зала с трупами всё-таки проникал в коридор, казалось, стены пропитались им навсегда – столько тел здесь провезли на каталке. Он смешивался с запахами формалина, хлорки и антисептика, но всё же был. Леви на мои жалобы только презрительно фыркал: «Кажется – креститься надо!» По мне так старый пердун просто принюхался к мёртвым и не чуял разницы между ними и живыми.

Эту сторону работы я не слишком-то люблю. Поскольку работать интереснее больше с живыми, чем с мёртвыми, пусть и бояться как раз стоит только живых. А вот Леви любит молчаливые трупы, которые «могут рассказать гораздо больше твоих болтливых идиотов». Для меня же труп – то, что уже не вернуть. Посмертная записка. А хуже всего убитые. Особенно дети. До сих пор помню труп цыганёнка Дэчила – весь в синяках, со сломанными рёбрами… отец постарался. Всё. Хватит псевдоностальгии!

Итак, труп Риты забрал Леви. Описал Сабир. И описал именно как убийство, хотя ножа из груди жертвы не торчало. Его насторожила эта посмертная маска и крест. Если бы это был несчастный случай, Игнат вряд ли попросил меня расследовать это дело. И действительно странно: с чего вдруг здоровая тётка вдруг отбрасывает коньки? Можно, конечно, списать на сердечную недостаточность, а потом обнаружить дыру в черепе, спрятанную среди густых волос.

***

Поэтому когда Леви приоткрыл дверь и неохотно буркнул: «Заходи», я ринулась внутрь и смела по пути крутящееся кресло.

Леви мой энтузиазм, конечно, ещё больше рассердил, учитывая то, что он раньше полудня вообще похож на злобного лешака в очках. Он принялся бормотать проклятия, адресованные мне, отыскивая среди документов нужный отчёт.

– Вы, полицаи чёртовы, меня, старого человека, отвлекли от субботнего матча. «Быстрее, Леви! У нас труп! У нас убийство!» А всё ради чего? Ради глупой бабы, которая померла от последней стадии рака!

Я застыла.

– От какого ещё рака? Леви, ты сердце смотрел? Сосуды? Это кровоизлияиние? Или по башке ей чем-то дали?

– Вот! Вот, глупая женщина! – Леви сердито потряс передо мной бланком анализов и заключением. – Сомневаешься в моём профессионализме? Да я тут тридцать лет как сыч! Что я, «раковую» не узнаю, что ли?!

Я схватила документы.

«Опухоль лёгких… Кт-признаки с-г верхней доли левого легкого, мтс в легкие. ЭЭД-3… жидкость, плевры… метастазы… четвёртая стадия…»

– Леви, ты меня за дуру держишь? Веди! Показывай труп!

В трупной секции холод обжёг кожу, но мне было не до этого. Леви неторопливо прошёлся вдоль каталок, три из которых оказались заняты, и остановился у последней. Он картинно откинул простыню, и я охнула от удивления и отвращения одновременно. На металлической постели покоилась высохшая мумия, которая ещё три дня назад была самой красивой женщиной в городе: тело, обтянутое коричневой кожей, сшитая после вскрытия грудная клетка, редкие волосы, жутко скособоченная будто в крике челюсть. На всякий случай я обошла каталку, натянула перчатки и приподняла затылок. Травм не было. Переломов тоже. Под ногтями ни кожи, ни волос убийцы.

– Леви… – я охрипла от такого зрелища. – Ты же её забирал не такой. Разве может труп так измениться за сутки?

И наш циничный Леви, который насмотрелся за свою патологоанатомическую карьеру всякого, Леви, невозмутимость которого была притчей во языцех, вдруг повернулся ко мне с дикими глазами. Придвинулся и шепнул на ухо так тихо, будто боялся, что покойники подслушают:

– Я ночью на закрытый форум в сети фотки этого тела выкладывал. А там лучшие патологоанатомы со всего света. Все наши в одном сошлись: трупу уже не меньше месяца! Тут дело нечисто, Каська. Это всё лидерц.

Я зажмурилась. Лидерц – это ведь чёрт у венгров. Бес. Демон. А ещё детские сказочки, которыми пугают детишек, которые канючат, что не хотят спать.

– Так…

И тут зазвонил телефон. Тревожно так, что у меня аж сердце в груди подпрыгнуло. Я сдёрнула перчатку и взяла трубку.

– Кассандра Деменитру, слушаю.

– Каська, ты-то мне и нужна. Хочешь загадку? – теперь в голосе Сабира нехорошее веселье, и это нехило так напугало.

– Ну это смотря какая загадка…

– Помнишь старого Петру? Он на днях на чёрта жаловался, мол, в окна заглядывает.

– Ну!

– Так сегодня под окнами его спальни все грядки истоптаны. Конскими копытами. А на стене вдавленные следы. Следы копыт.

Я схватилась за голову: она пошла кругом.

– А почему… – ой, какое же нехорошее предчувствие! Ой-ой… – Почему ты сюда-то звонишь?

– Мёртв Петру. А теперь дай-ка мне Леви.

Я молча передала ему трубку и вышла. Нужно уехать из этого дурдома и отвезти заключение в участок, чтобы подшить к делу.

***

Я сидела в участке над делом Риты и меланхолично жевала брынзу с лепёшкой. Чёрно-белый принтер методично выплёвывал фото с места преступления, которые Сабир отправил мне на почту. После вкусного чорби мыслей стало больше, и они продолжали плодиться со страшной скоростью. Вообще вести расследование на сытый желудок гораздо сподручнее.

Рак – это плохо. Рак – это не преступление. Обвинение в болезни никому не вменишь. Только Рита умерла не просто так, это и идиоту ясно. А Робу ушёл чистым и незапятнанным. А может, он любовницу чем-то облучил?

Что-то не то с этим Марианом. И с Папандреу тоже. Вот дочь Папандреу знают все: а как не знать её красный порше и лошадиный смех на заправках. А вот про сына я и не слышала. Понятно, что я-то больше по Бухаресту мотаюсь, два года в Тулче провела по делу Родику, а здесь, в Чернаводэ, набегами. Но всё же не слышать про сына местного олигарха из новостных сводок, соцсетей, слухов… странновато. Подозрительно. Оно стоит того, чтобы разведать прежде, чем закрыть дело.

Подленький внутренний голос тут же заскабрезничал: «а что это ты одного Мариана убийцей-то считаешь? Весь город Риту не любил, а ты на паренька ополчилась. Небось, мужика давно не было, а тут добралась до молодого тела, а, Каська?»

– Пошёл вон, придурок, – гордо ответила я вслух. – Этот Мариан даже не расстроился, когда Рита умерла. Значит, был злой умысел. Знать бы ещё, какой. Но Плеймну я позвоню.

План в голове вырисовался чёткий. Я набрала Леви.

– Это Кася. Бери вакуумный полиэтилен, пакуй Ритин труп. И шли его в областную лабораторию на дополнительное исследование. Направление с печатью я тебе сейчас вышлю.

– Одурела ты, что ли? – удивился Леви. – Засмеют ведь областные. И так бюджет урезают, а ты тут…

– Принимай по факсу направление. Я там укажу угрозу неизвестной инфекции, которая портит трупы за трое суток как за месяц. Если будут вопросы, как всегда нажалуешься, что у Деменитры климакс обострился.

Он хрюкнул в трубку и для вежливости обиделся:

– Вообще-то я к тебе всегда с уважением…

– Отбой, Леви. По коням!

Я принялась складывать распечатанные фото в папку с делом старого Петру Михая. Сабир обстоятельно сфотографировал место преступления, на снимках чётко виднелись отпечатки копыт. Причём крупные, не козьи. Козы в Чернаводэ у семьи Чореску, коровы – у Драгу. Следы хорошие, чётко отпечатались. И начинаются они у окна, там же и заканчиваются. Будто коровы Драгу телепортируются или летать умеют. А Сабир вообще стучал себя пяткой в грудь, будто следы лошадиные. Он на ферме с лошадьми вырос, лошадиное копыто с другим не спутает. Вот только в Чернаводэ ни одной лошадки вот уже лет тридцать не водится – незачем.

Фото мёртвого Петру мало чем отличалось от фото Риты: Сабир перевернул старика на спину и стало видно, как его перекосило от неведомого ужаса, аж глаза закатились.

Кого ж ты увидел, Петру Михай?

«Тут дело нечисто, Каська. Это всё лидерц».

Вдруг меня будто что-то подтолкнуло. Я махом вытащила из рюкзака ноут и подключилась к местному вай-фаю.

Вторая же ссылка по поиску «лидерц» заставила зависнуть и перечитать на второй раз статью.

Третья разновидность лидерца – дьявольский любовник, ördögszerető, крайне похожий на суккубов и инкубов. Эта разновидность лидерца прилетает по ночам в образе огонька-обманки, огненной птицы или просто огонька. В северных регионах Венгрии его знают под именем ludvérc, lucfir. А в Трансильвании и Молдавии – lidérc, lüdérc, иногда ördög, что буквально означает Дьявол. В полёте лидерц разбрасывает искры. Очутившись на земле, он принимает облик человека – как правило, мёртвого родственника или любовника, возлюбленного. Его следы напоминают следы лошади. Он проникает в дома через печную трубу и замочные скважины, принося с собой болезнь и беды. Ладан или дым от берёзовых поленьев не позволяют этому существу пробраться в дом. В восточных регионах Венгрии есть поверье, что лидерца невозможно перегнать. Он носится по кладбищам и исчезает на рассвете с первым криком петуха.

– Какая прелесть. Копыта и болезни.

Вообще-то у нас, в Румынии, дьявола называют скараоцке. А кое-где – микидуц. Но вот в Венгрии, откуда родом наш Леви – он лидерик, лидерц. Причём лидерца в Румынии называют збурэтором – за умение летать. И почему-то крысником. А там, где я родилась – просто чёрт, но вот бабушка называла чёрта полазником.