Кудесница для князя

Девушку втолкнули внутрь юрты. Она откинула с лица пряди чёрных и густых, словно грива буланой кобылы, волос и выпрямилась. Посмотрела на Сайфи-бия без страха, презрительно кривя губы. Что ж, скоро это выражение без следа сотрётся с её лица. Пока она храбрится, но тонкие пальцы девушки чуть подрагивают и глаза блестят от подступающих слёз. Она знает, что теперь с ней может случиться всё. Даже самое страшное.

Стражи, что привели пленницу, повинуясь короткому жесту, спешно отпустили её и встали у входа, задёрнув кошму. Сделался глуше шум аула снаружи, померк мелькнувший копьём дневной свет - остались только полумрак юрты и тихие голоса женщин в отделённой ткаными занавесями правой её части.

- Здравствуй, Магсума.

Сайфи-бий неспешно сел на ковёр у очага, угли в котором уже едва шаяли, и указал девушке на место по другую его сторону. Взмах руки не был резким, скорее плавным и исполненным снисходительности, но пленница отшатнулась, словно её хотели ударить. Ни слова не сказала в ответ. Да и с чего бы ей желать ему здоровья? Нашёл даже за столько сакрым[1] от давно покинутого аула, силой привёл обратно. И с дочерью разлучил... Но так надо.

За всё надо платить.

- Сядь! - грянул Сайфи-бий, теряя терпение.

В голосе невольно прорезался гнев, и Магсума всё же опустилась напротив, подвернув под себя ноги. Сжала губы ещё плотнее, словно внутренне приготовилась молчать, что бы он ни говорил. Всё так же хороша, как и четыре лета назад, и всё так же горда, словно хотя бы единое слово, сказанное ему, замарает - не отмыться.

- Что ж ты, Магсума, думала, убежишь подальше от бийства, и тебя не найдут? - Сайфи-бий глотнул воды из бурдюка: жарко становится, подступает лето - и вновь посмотрел на девушку.

Та невольно проследила взглядом за утробно булькнувшим мехом, и всё ж ответила чуть хрипло - знать уже жажда замучала:

- Думала, искать не станете.

- У Хамат-хана везде глаза и уши, - развёл руками Сайфи-бий. - Нужда заставила, вот и нашли.

Он встал, оправил отделанный согдийским шёлком чёрный бешмет и, обогнув очаг, встал рядом. Махнул, подзывая, стражу. Тот приблизился бесшумно и встал за спиной у девушки.

- Что же за нужда у тебя появилась, почтенный Сайфи-бий? - с нарочитой вежливостью поинтересовалась Магсума. Виду постаралась не подать, но напряглась, ощутив позади нависшую опасность.

- К чужеземцу твоему, под которого ты легла, словно кобыла охочая, у меня просьба есть. А без тебя, боюсь, не согласится.

- Не согласится, - качнула головой пленница, едко улыбаясь.

- Так значит, я заставлю его меня выслушать.

Магсума улыбнулась ещё шире, словно издевалась. Такая же ухмылка играла на её губах, когда он предлагал стать его женой. Не предлагал - нижайше просил, почти умолял - так сильно терзала его сердце чернобровая дочь уважаемого батыра из соседнего катайского рода. А она смеялась над ним, уже тогда будучи тяжела от чужака. От одного из захватчиков с запада, что много лет пытаются потеснить его народ с земель на южных отрогах Рифейских гор. Племя не простило ей связи с врагом, и Магсума ушла без сожаления, не попыталась извиниться, не упала в ноги отцу, чтобы позволил остаться.

Сайфи-бий готов был принять её даже с ребёнком от другого мужчины. Но она отказалась. Теперь всё становится на свои места: она всё равно будет ему принадлежать - не женой, так пленницей.

Не сейчас. Сейчас для неё уготовано другое.

- Тебе всё бы заставлять кого-то плясать под твою дудку, - фыркнула Магсума, искоса наблюдая за ним. Сжала кулаки на коленях, будто защищаться собралась.

- Что поделать, времена нынче такие. Люди с запада хотят согнать нас с наших пастбищ, хотят строить здесь свои крепости, собирать с нас дань. Сердце матери в ребёнке, сердце ребёнка - в степи. Мы не хотим отдавать свои земли. А такие, как ты, подстилки для чужаков, только помогают им пустить здесь корни.

Магсума нахмурилась, пытаясь разгадать, к чему он ведёт. Разговор женщин в соседней половине юрты стал тише - прислушались. Ничего, пусть знают, к чему ведёт своеволие и желание пойти против заветов предков и сложенных самими богами правил.

Сайфи-бий, заложив руку за спину, кивнул стражу. Тот тяжёлым толчком в спину повалил Магсуму на ковёр и придавил, заломив руки. Та вскрикнула и дёрнулась: но куда ей тягаться с воином. Он держал крепко и даже не шелохнулся от её попыток освободиться. Ничего не отразилось на его неподвижном лице.

- Мой отец уважаемый человек! Он отомстит тебе за всё, что ты сделаешь! - ненавидяще прошипела девушка, щуря чёрные, словно угли, глаза.

- Коли ты не покинула бы родной аул, то, верно, знала бы, что твой отец погиб в последней битве с людьми княжича Ижеслава, - спокойно остудил её Сайфи-бий. - Теперь за тебя некому заступиться.

Он опустился на одно колено, задрал до пояса платье девушки, сдёрнул штаны. Внутри горячо дрогнуло при виде её обнажённых ног, он легко провёл ладонью по колену пленницы, но убрал руку и поспешно отвернулся. Вцепился, как в опору, в рукоять загодя опущенного в угли очага тавро.

- Ты, волчий вымесок! - выплюнула Магсума и снова рванулась из хватки стража, не сводя взгляда с клейма, охваченного бледным алым свечением.

Не ответив на грубость, Сайфи-бий приложил железо к ее бедру. Тихо зашипело, удушливо пахнуло в нос опалённой плотью. Девушка закричала, но дыхание предало её, и она захлебнулась. Всхлипнула и замерла, прижавшись щекой к ковру, на грани беспамятства. На её коже осталась багровая тамга[2] рода кара-катай.

Сайфи-бий бездумно оглядел дело своих рук и отложил тавро, стараясь сделать это не слишком быстро.

- Станешь глупить, попытаешься сбежать, и на теле твоей дочери появится такое же. А тебя я пущу в круг пастухов, а затем - воинов. И каждый удовлетворит с тобой свое желание. Любое.

Девушка уткнулась лицом в пол, пряча слёзы. Страж, убрав колено с её спины, встал и вернулся на свое место. Сайфи-бий отряхнул ладони. В юрте повисла тяжёлая и плотная, словно дождевое облако в горах, тишина. Только и слышно было, как Магсума давится рыданиями, пытаясь поправить одежду. Ничего, боль пройдёт, а память останется. Так всегда бывает.

Сайфи-бий повернулся в сторону женской половины юрты и громко приказал:

- Помогите ей!

Тихое шуршание всполошившейся жены и её сестры стало ответом. Он удовлетворённо кивнул сам себе и вышел прочь.

[1] Сакрым - мера длины у древних башкир. Примерно равна 1 километру.

[2] Тамга - знак рода у башкир.

Странно на душе после предательства своего рода. Странно и муторно. И не греет даже мысль о том, что любимый, с кем всю жизнь прожить можно, сейчас неподалёку, готовит справный ночлег под сенью старых лиственниц.  

Их первый ночлег вместе. Только вот веток надо набрать для костра - даже поздней весной в предгорьях Ялпынг-Нёра ещё холодно. Подмораживает. Земля не торопится сбросить с плеч снежное покрывало, а солнце не балует лишним теплом. Но рядом с Унху так сильно колотится сердце, что вмиг жарко становится. Никак не замёрзнуть.

Таскув сбросила задумчивость и вновь двинулась вдоль тропы, широким охотничьим ножом срезая сухие нижние ветки с елей да редкий тонкий сухостой. Она не боялась заблудиться: места с детства знакомые, хоть и далеко от дома успели уйти. К тому же духи помогут выбраться, куда нужно, коль ноги всё же уведут не туда. Шаманки всё видят по-другому, ведают скрытое от глаза обычного человека.

Ветер донёс до слуха шаги - Таскув замерла, невольно приготовившись защищаться ножом. Показалось? Но повторный звук нарушил неподвижную тишину древнего леса. Мелькнул средь стволов отдалённый огонёк - совсем в другой стороне от их Унху стоянки. Пронеслись эхом мужские голоса. Много. Кто же это? Не решила ли вновь самоедь напасть, или зырян нелёгкая принесла? Вон, приезжали давеча, с шаманом своим во главе, хмурые да кряжистые все, по сторонам, точно разбойники, зыркали - чем бы поживиться. Но - смешно сказать - свататься приходили. Сроду такого не было между их племенами: всё враждовали больше, земли холодные и неприветливые, делили. А тут шаман их, Лунег, вдруг жену себе попросил. И не абы кого, а Таскув.

Сама она того не видела и разговоров их не слышала - люди потом рассказали - но, верно, долго отец над ним смеялся. Уж чего удумал, окаянный. Пришлось зырянам домой возвращаться не солоно хлебавши. Вот только матушка после долго печалилась, словно испугалась чего.

Как бы шаман настырный вернуться не пожелал.

Опустив на землю связку веток для костра, Таскув тихо пробралась между толстых стволов елей и лиственниц, стараясь не тревожить кустов. Приблизилась к тому месту, где поблескивал скупой огонёк. Оказалось, горит факел, а в круге света от него собралось с десяток мужей, один другого выше да внушительнее. Чуть дальше, в тени, стояли, потряхивая гривами, их лошади.

Не зыряне это, а уж тем более не самоедь, ростом от пней недалеко ушедшая.

На обширной поляне стояли люди с запада, которых здесь нынче нечасто увидишь. С ними вогулы тоже дружбы не водили: старые обиды забыть не так-то просто.  Но всё ж платили ясак пушниной их вождю. Он много южнее уже возводил крепостные стены, обещал народ ему подвластный от башкирских племён защищать.

Пожалуй, такие и правда кого угодно защитить смогут. Могучие и широкоплечие все, как один.  Волосы их даже в холодных сумерках отливали бледным золотом. Вытянутые лица и необычно большие, светлые глаза приковывали взгляд... Таскув не могла насмотреться. От незнакомцев веяло далёкими землями, пыльными дорогами запада. И паулами, такими большими и многолюдными, что можно ходить там весь день, да так и не обойти.

И что только привело их на тайную тропу, о которой знали лишь вогулы да их соседи - остяки? Как они вообще её нашли?

Таскув шагнула прочь - надо бы Унху предупредить - но зацепилась за ветку подолом плотного гуся[1]. Замешкалась на миг, высвобождаясь и поглядывая в сторону чужаков: лишь бы не услышали возни.

Вдруг чьи-то сильные руки схватили за плечи. Таскув замерла, чувствуя, как сердце прыгнуло к горлу.

- И что ж это за пташка тут в ветвях прячется? - раздался позади насмешливый голос. Странно, но говорил его обладатель по-вогульски, хоть и не чисто.

Её развернули, и перед взором возник один из тех незнакомцев, которые теперь, похоже, собирались устраиваться на ночлег. Сначала Таскув увидела перед собой широкую грудь, вышивку на распашной, не такой, как у вогулов, малице и серебристую застёжку плаща. И только задрав голову, встретилась с пленителем взглядом.

Он неожиданно улыбнулся, рассматривая её лицо. Молодой. Если бы не курчавая, чуть рыжеватая борода, так больше двадцати зим и не дашь. Светло-русые волосы его, встрёпанные и спутанные с дороги, падали на плечи. А голубые глаза казались вовсе не злыми, весёлыми даже. Да вот только что за этим взглядом кроется.

Таскув прижала руки с ножом к груди и попятилась - а он и удерживать не стал, только предусмотрительно отобрал оружие. Легко, одним коротким движением. А ну как теперь в ход его пустит - и поминай, как звали? Кто его, этого чужака знает... Разве мало люди с запада горя вогулам причинили, когда с исконных земель гнали на север? И убивали, и мучали, бывало.

- Ещё поранишься, - сказал незнакомец нарочито строго, словно неразумному дитю. - Как ты тут оказалась? Паул далеко?

И нахмурился, гадая, верно, понимает ли она его. Таскув осторожно сделала шаг назад, потом ещё один, повернулась и бросилась бежать. Сквозь собственное дыхание она прислушалась, нет ли погони, но молодой чужеземец преследовать её не взялся.  

Напрочь позабыв о собранных ветках, она неслась, только и успевая огибать деревья. Вскоре показалась впереди другая поляна, а на ней - Унху, сидящий у разведённого костерка. Таскув ввалилась на прогалину и остановилась отдышаться, а то и слова не вымолвить. Унху, не глядя на неё, поправил ветки в костре.

- Тебя коли дожидаться, так и замёрзнуть можно насмерть, - и тогда только повернулся.

- Там, - выдохнула Таскув, - люди с запада на тайной тропе. К нам в паул идут.

Охотник вскочил на ноги и посмотрел зорко в ту сторону, откуда она прибежала. Таскув и сама невольно обернулась, хоть и знала, что никто за ней не гонится.

- Много? - Унху поднял с земли лук и колчан со стрелами.

- Человек десять.

Таскув шагнула к нему в желании удержать от глупостей. С него станется пойти да попытаться их перестрелять, не разобравшись, что к чему. Быстрая рука у охотника, да на всех его умений не хватит: там, небось, тоже не простаки собрались.

- Вернёмся домой, - проговорила она тихо, беря его за локоть, и в глаза посмотрела пытливо, чтобы и думать забыл с чужаками поквитаться.

Унху свёл черные брови и даже рукой дёрнул - высвободиться. Распалилась уже кровь, гонит в схватку.

- Мы давно сбежать думали,ждали только, как снег чуть сойдёт, - возмущённо начал он. - А теперь возвращаться?

Таскув мягко улыбнулась, провела ладонью по его спине, успокаивая. Негоже сейчас яриться и пылко доказывать правоту, хоть и хотелось.

- Родичей предупредить надо. Вдруг со злом чужаки идут? Если сейчас в путь отправимся, как раз к утру успеем. А там пусть старейшины решают, что с этим знанием делать.

- А снова бежать когда? - охотник совсем помрачнел.

Уж сколько ждал, что они наперекор всем уйдут вместе, не позволят другим людям судьбу свою решать. Да и Таскув жизнь связывать с воином из рода Мось, которого ей давно уж в мужья прочили, вовсе не хотела. Пусть и говорили, что достойнее спутника ей не найти. Всем он хорош: и в схватках оружных силён, и в охоте ловок, и собой хорош. К тому же внук одного из старейшин. Скоро должен был он приехать - знакомиться. Только не нужно ей то знакомство: Унху всех милее.

- Да хоть на следующий день сбежим! Предупредим всех - и сразу. А то ведь я ночей спать не буду...

Охотник скривил обветренные губы, но лук снова наземь уложил. А затем принялся костёр забрасывать. Таскув быстро собрала вещи, которые успела достать, и встала поодаль в ожидании.

- А нож-то где? - не забыл спросить охотник, когда она так его и не вернула.

- Видно, по дороге где-то обронила, - непонятно зачем солгала Таскув.

Отчего-то не хотелось ей о встрече с чужеземным воином рассказывать. Ну его!

Унху вздохнул - хороший нож был, с костяной рукоятью, ещё его дедом вырезанной - но ничего не сказал. Закинул за спину лук да и пошёл обратно по исчезающей в темноте тропе. 

***

Таскув постояла немного в дверях, глядя, как клок рыхлого тумана спускается с холма в сырую низину, и вернулась в дом. Здесь горел вырытый в земляном полу очаг, даря щедрое тепло,  но скоро снова придётся его покинуть. И лишь светлая богиня огня Най-эква знает, где придется разжечь другой. Тот, что станет согревать Таскув и Унху. И, правду сказать, она боялась, что боги не станут благоволить предательнице.

С утра они с охотником успели вернуться в паул до того, как их хватились. Забот по весне много, не сразу и заметишь, кто давно на глаза не попадался. Конечно, родовая шаманка - человек заметный, но и за ней по пятам никто не ходит. Унху пошёл к старейшинам один, сказал, мол, на охоте был, вот чужаков и заприметил. Те сразу людей в путь снарядили - и, говорят, незваных гостей всё ж встретили. Чем дальше обернулось, Таскув не ведала и  ведать не хотела.

Она свой долг выполнила, и душа её хоть чуть-чуть да успокоилась.

Самые нужные вещи, без которых не обойтись в дороге, она уже собрала. И много раз перепроверяла тучан, не столько из-за беспокойства что-то забыть, сколько для того, чтобы унять волнение. Как будто в первый раз. Теперь даже страшнее.

Казалось бы, вернулась - и надо успокоиться, ведь неспроста те чужаки попались. Может, так духи ей верный путь указать хотели. Но нет, она вновь ступила на выбранную тропу.

Уйти в семью нелюбимого, будь он даже самым прославленным воином вогулов,  можно. Можно смириться и забыть. Можно обмануть себя, но богов не обманешь. Не страшилась Таскув гнева родичей и трудного пути в священные земли. Но страшилась одного - предать прабабку Ланки-эква, чей дар ей передался.  Та была сильной шаманкой, и отец возблагодарил богов, когда её дух поселился в теле пятилетней Таскув. Был большой праздник, к жертвенному столбу во дворе привязали оленя с самыми богатыми рогами.

Больше десяти зим минуло с тех пор.

Но теперь Таскув хотела, может, в последний раз воспользоваться силой Ланки-эква. Пройти шаманской тропой. Лишь бы вместе с Унху добраться до Ялпынг-Нёра и провести ритуал, чтобы навечно соединили их духи священной горы. Она знала, что, коли коснется её первым на брачном ложе не муж рода Мось, то и силу свою шаманскую она потеряет. Так говорили, стращали с самого детства. Но Таскув готова была на это пойти. Ради Унху.

Она переплела косы и связала их за спиной цепочкой, унизанной оловянными подвесками. Привычные движения успокаивали,  опустошали голову, иначе, коли приняться думать обо всём грядущем, можно и умом тронуться. Таскув ждала, когда сядет солнце. Они с Унху снова встретятся у старой лиственницы и отправятся в путь, теперь уж, верно, без возврата.

Вот последние отблески заката вспыхнули над серыми очертаниями каменистых холмов. Туман залег между ними, точно комки вылинявшей по весне собачьей шерсти. Ветер стих, расплескав силу по бескрайним просторам предгорий. Скоро паул уснет до следующего утра.

Пора.

Таскув натянула через голову плотный гусь из оленьих шкур, накинула капюшон. За спину она закинула бубен, что достался ей от Ланки-эква, большой и желтоватый, словно летняя луна. А вот тучан и в руку взять не успела.

Снаружи послышались торопливые шаги. Сначала они прочавкали по влажной от только сошедшего снега земле, а потом застучали по камням у порога. Таскув сразу их узнала. Она принялась было торопливо скидывать бубен с плеча, но только запуталась в ремне.

В дом ввалилась раскрасневшаяся от бега и вечернего морозца Эви. Она стряхнула с плеч капли осевшего тумана и застыла в дверях, удивлённо оглядывая Таскув.

- И куда это ты собралась?

Никогда от младшей подруги и сестры двоюродной ничего не удавалось утаить. А расскажи ей Таскув о своих намерениях раньше, старейшины, глядишь, выставили бы у её дома соглядатаев. Да и в небо приказали бы им поглядывать: вдруг улетит. Недаром считалось, что в её роду все женщины-шаманки умели обращаться соколицами.

Не стала Таскув делиться с Эви своими планами, думала, уберегут боги от её вездесущего любопытства. Да куда там! Та всё одно прознала. Будто чуяла, где и когда надо появиться.

- Чего тебе? - сердито проворчала Таскув, всё-таки снимая бубен. - Я пришла только.

Эви подозрительно её оглядела и тряхнула косами цвета березового дёгтя.

- Ага. Пришла. А чего сапоги чистые? И подол. Или над землёй летала? Там такая грязь - по колено.

- Может, и летала, - бросила Таскув. - Тебе почём знать.

- Да куда уж мне. Во мне шаманской крови нет.

Эви надула было губы, но, видно, весть, что она принесла, была уж больно интересной или важной, чтобы обиженно о ней не сказать.

- Надень лучше парку понарядней, - немного помолчав для порядка, посоветовала она. - Старейшины к себе зовут.

Чего это вдруг да на ночь глядя? Таскув пожала плечами, скинула гусь и достала новую, только по осени сшитую парку. Мать подарила. Наверное, много вечеров провела она, кропотливо украшая подол и рукава полосками меха и цветным сукном. Заботилась,  хотела, чтоб смотрелась дочь в парке не хуже дочери вождя, одежду которой шьют самые лучшие мастерицы племени.

Эви с завистью на неё поглядывала. Ей такую красоту и не носить - лишь для шаманок обычно так стараются. А Таскув теперь ещё и невеста - ей положено.

Тоскливо посмотрев на оставленный у очага тучан, она пошла за подругой. Будет ждать её Унху на холоде, да зря. Разозлится. Непонятно пока, что старейшинам понадобилось, и надолго ли придётся задержаться. Лишь бы не ушёл, разобидевшись и решив, что Таскув окончательно передумала. Прельстилась жизнью в другом роду, почтением, которое ждёт её там. Будто бы кто-то здесь мало её уважал или Унху был не так достоин её, как сын старейшины Мось. Глупости.

На долину тёмным, холодным коконом опускалась ночь. Эви едва не бегом припустила вниз по склону к паулу. Вот он, кажется, рядом, а по такой грязной каше попробуй дойди. Оно-то хорошо, что дом шаманки стоит на отшибе. Таскув всегда это нравилось: Унху мог приходить незаметно. Но в такие моменты казалось, что идти до селения уж больно долго - изгваздаешься, пока доберёшься, по самые уши.

Подруга загадочно помалкивала всю дорогу. По всему видно, что знала она гораздо больше, чем сказала. Её круглое, скуластое лицо так и светилось хитростью - мол, в кой-то веки ей ведомо что-то, что неведомо шаманке. И той это нравилось всё меньше и меньше. Но расспрашивать подругу Таскув не торопилась. Неприятное предчувствие томилось в груди, и потому хотелось отодвинуть момент знания подальше.

В пауле было едва уловимо неспокойно. Слишком громкие разговоры слышались из домов, слишком много людей попадалось навстречу для ночного времени. И все, как один, с любопытством поглядывали на Таскув, и чудилась в их глазах такая же таинственность, как в глазах Эви. Будто сговорились...

В чуме старейшин горел огонь, отчего его стены из оленьей кожи и войлока слегка светились теплом. Покрывали его крупные узоры из меха волка, чтобы привлечь добрых духов и отогнать злых. Чтобы не могли они смутить умы людей, что находились внутри. Слишком важные дела там порой вершились.

Жили-то вожди рода в таких же избушках, что и другие вогулы, а вот проводили советы по-старинке - в чуме. Его и собрать можно да с собой увезти, коли придётся с места сниматься. Такое в стародавние времена случалось часто, когда теснили их племя на север кочевые захватчики с южных Мугоджар и зыряне с запада.

Таскув уже приоткрыла дверь чума, когда заметила, что подруга, проводив её,  повернула назад.

- Ты куда?

- А мне там быть нельзя. Так сказали, - Эви с сожалением развела руками и тут же убежала прочь.

Таскув только и глянула ей вслед, а потом вошла внутрь.

Трое старейшин полукругом сидели на циновках у костра, разведенного в серёдке чума. Тихо они о чём-то говорили между собой. У стен стояли самые уважаемые люди паула. Тут же был и отец. Он сразу перевёл на дочь взгляд,  и там отразилась непонятная ей надежда.

Неспроста всё. Никак с теми чужаками всё связано. Неужто Унху проговорился, что и она их видела?

Старейшины замолкли и все одновременно посмотрели на Таскув.

- Здравствуй,  светлая аги, - с кивком обратился к ней почтенный Альвали.

Пусть его волосы уже подёрнулись паутиной седины, в свои лета он по-прежнему сохранил ясный разум и силу тела, хоть давно уже не охотился вместе с молодыми.

Таскув склонила голову.

- Пусть никогда не оскудеют пастбища, где пасутся твои олени, Альвали. И не тронет огонь лесов, где сыновья твои ловят зверя.

Старик одобрительно улыбнулся. От набрякших век в стороны разбежались благодушные морщины. И другие старейшины покивали на уважительное приветствие.

- Прости нас, аги.  Но мы позвали тебя в столь позднее время, чтобы ты помогла оградить наш паул от беды.

Он махнул рукой воинам у двери. Они вышли, но скоро вернулись, ведя под локти двоих чужаков из тех, кто на тайной тропе ей встретился. И внутри похолодело, когда в одном Таскув узнала своего давишнего пленителя. Руки мужей были связаны за спинами, но казалось, они настолько могучи, что лишь небрежно двинут плечами - и верёвки разорвутся, точно травинки. Ростом они оказались на полголовы выше всех, кто здесь стоял.

Второй пленник был старше невольного знакомца Таскув, но чуть помоложе её отца. Он мрачно смотрел перед собой и достоинства не терял, несмотря на то, что связан. Его пепельно-русые волосы до плеч не несли нитей седины, лицо, рубленое и твёрдое, как у идола, ещё не покрывали морщины, но глаза выдавали каждую нелёгкую зиму, что ему довелось прожить. Так обычно выглядят вожди.

Схваченные вогулами мужчины явственно походили друг на друга. Знать, родичи. Оба по виду воины, хоть оружие у них уже отобрали: но это всегда заметно по особому наклону головы, осанке и выражению глаз. А ещё по силе, что упругими,  точно тетива, волнами всегда исходит от мужей, не раз за свою жизнь проливших кровь. Свою или чужую.

Молодой пленник с живым интересом оглядел Таскув и улыбнулся. Узнал. Да к тому ж маленькая по сравнению с ним - едва до плеча достанет - шаманка, верно, казалась ему забавной. Приятная та улыбка вышла, добрая и только слегка лукавая, будто то, что он оказался в плену, его, скорее, веселило. И Таскув вдруг стало совестно за то, что родичей переполошила, неприятности на гостей навела.

- Охотник Унху сказал, что они пришли тропой, которую знает только наше племя и остяки, - позволив всем вокруг хорошенько разглядеть пленников,  продолжил старейшина. - Их больше, мы привели только вожаков. Мы не знаем замыслов их и не видим истинных лиц. А за этими личинами могут скрываться злые духи.

- И чем же я могу помочь, почтенный Альвали?

- Ты видишь то, что не видят другие. Мы хотим, чтобы ты выяснила, кто они на самом деле: люди или духи. И тогда мы сможем решить, как поступить дальше.

Таскув и так видела, что незнакомцы вовсе не злые духи, но старейшины не поверят,  если она скажет об этом без проведения нужных ритуалов. Среди них есть “знающий” - и он проследит, чтобы всё прошло, как надо. И если возникнет хоть тень сомнения, пленников вряд ли ждёт завидная участь.

- Скажите, кто вы есть, - обратилась Таскув к старшему на их языке.

Говорить на нём её научила мать, а ту - бабушка Тори-эква. Когда-то, ещё до переселения в долину Ялпынг-Нёра, вогулы много знались с чужеземцами,  которые тогда пришли с запада на больших лодках по рекам и верхом на лошадях - по земле.

Воин, кажется, удивился. Но с должным уважением он наклонил голову и проговорил размеренно:

- Я воевода Муромского князя. Зовут меня Отомаш. Я со своими людьми пришёл с юга по велению дружины княжича Ижеслава Гордеича. С ним случилась беда. Его всё больше одолевает неведомая хворь. Он много дней лежал в лихорадке,  и до нашего отъезда ему не стало лучше. Мы боимся опоздать. Дружинный лекарь бессилен, как и волхв. Но мы услышали,  что есть в вашем племени умелая кудесница, которая может излечить от многих болезней. Потому и пошли сюда. А тропу показали нам ваши соседи из рода Мось. По ней мы добрались гораздо быстрее. Со мной мой сын Смилан, - он кивнул на второго пленника. - Мы никому не хотим зла. И уж, верно, мы никакие не духи.

Старейшины мрачно выслушали рассказ того, кто назвался воеводой Отомашем. Не все поняли каждое его слово, но любой из них хоть немного, но знал чужеземный язык.

- А откуда нам знать, что вы соседей наших не околдовали? - высказал сомнение другой старейшина. Тот самый “знающий”, старик прескверного нрава. На его сморщенное, словно осенний лист,  лицо легла тень подозрительности. Остальные согласно покачали головами.

Таскув подавила вздох. Не дождется её сегодня Унху... И обиду в чёрных глазах затаит неизбежно.

- Нечем нам доказать это, верно,  - повёл плечами Отомаш, а сын его сдвинул брови, но взгляда не опустил, мол, нечего нам скрывать.

С вызовом он посмотрел сначала на старейшин, а затем и Таскув, будто она тоже в чём-то их обвинила. Хоть она просто хотела предупредить родичей. А теперь получается, от неё их судьба зависит. От шаманки, которая по молодости даже бубен себе ещё не смастерила - прабабкиным пользовалась, покуда восемнадцать зим не справит. Как она скажет после обряда, так и будет: скажет - люди,  извинятся старейшины,  примут гостей с радушием,  а скажет - духи, живыми им из паула не выйти.

- Ведите их к месту камлания, - поразмыслив, повернулась она к вождям. - Всех ведите. 

Люди одобрительно загомонили. Пленников вывели из чума. Таскув вышла следом и отправилась к себе; место камлания находилось недалеко от её дома - всего-то за бубном сходить придётся.

Паул наконец накрыли тишина и спокойствие. Теперь уж остаётся только ждать, что скажет родовая шаманка, а на камлания и вовсе никому хода нет, кроме “знающего” и “хранителя”. Таскув поднялась на пригорок,  где стоял её дом, и огляделась. Не реши она вернуться в паул, чтобы родичей от возможной беды уберечь, уже шла бы об руку с Унху через древний лиственный лес и дальше через каменистую равнину до величественной Пурлахтын-Сори. Надо ли было? Думается, вряд ли чужаки, коли зло в сердце несли, дали бы запросто себя скрутить. Но там видно станет.

У самого порога кто-то перехватил Таскув за руку. Она вздрогнула и в первый миг попыталась высвободиться. Но тут же крепкая знакомая до теплой лёгкости в голове рука обхватила её за талию. Унху нетерпеливо и зло прижался губами к её губам, прошептал между поцелуями:

- Что ж ты обманула меня, милая Таскув?  Сказала - сегодня.

- Не сердись, - она упёрлась ладонями ему в грудь и отстранилась,  заглядывая в лицо. - Неужто не слыхал, что старейшины задумали?

Унху улыбнулся, на смуглом лице сверкнули белые зубы.

- Слышал только, как кричала в небе моя соколица, звала в дорогу, а сама не пришла.

Он снова прильнул поцелуем. И стоять бы так всю жизнь, чувствуя прохладу ночи на щеках и его губы на своих,  да время не ждёт.

- Старейшины меня позвали. Просят пойманных в лесу чужеземцев открыть,  не духи ли злые.

- А и пусть бы на них, - беспечно усмехнулся Унху. - Ты всех предупредила, а что с чужаками дальше станется - не наша забота. Сейчас уйти можем. Немедля.

- Что ты такое говоришь? - Таскув нахмурилась и отступила.  - Хочешь, чтобы невинные люди пострадали?

- Такие ли они невинные?  Что ж ты тогда домой неслась, сломя голову. Верно, потому что в злом умысле их подозревала? Да они нас долго обижали. Когда наш народ зыряне на север гнали, в гиблые земли, те не отставали.

- Давно это было, не нам судить. И уж тем более не мстить их потомкам.

Таскув совсем расстроилась,  не так она хотела с Унху разговаривать и не о том. Не думала, что так всё обернётся с чужеземцами, что их без разговоров пленят, да ещё и духами посчитают.

- Так значит,  не идём сегодня никуда? - разочарованно вздохнул охотник.

- Нет. Домой возвращайся. А меня старейшины ждут. Ещё хватятся. В другой раз решим, что делать.

Решительно она открыла дверь и скрылась внутри. Но как же хотелось вернуться! Она знала, что Унху ещё стоит снаружи и ждёт. Но скоро раздались его шаги и затихли вдалеке.

Таскув обошла очаг и сняла со стены бубен, который всегда висел над её постелью. Осторожно она провела пальцами по упругой коже, что за все лета, кажется, даже ничуть не истёрлась. Что сказала бы Ланки-эква,  узнай она, что правнучка, унаследовавшая её великий дар,  решит им пожертвовать?

Верно, по голове не погладила бы. Да и, правду сказать, во время камланий Таскув очень сомневалась,  сможет ли бросить всё. Но когда думала об Унху, вновь обретала уверенность.

Ночной лес обступил со всех сторон тёмной бесчисленной ратью елей и лохматых лиственниц. Тихо позвякивали от каждого шага амулеты на шее, фигурки людей и животных на особой, обрядной, парке и цепочка с оловянными подвесками на косах. Полузаросшей тропой, где каждый торчащий из земли корешок был знаком, Таскув дошла до места камлания. Там уже разожгли костёр, который разбрасывал во все стороны желто-оранжевые отсветы. Людей было много, и всего двое из них - вогулы из старейшин. Остальные - люди с запада,  высокие и громадные, точно осколки гор. Каждый из них - воин,  который пришёл сюда для того, чтобы спасти своего вожака. И на лицах их не было страха. Чего бояться, коли душа чиста и голова не отягощена злым умыслом?

Таскув отыскала взглядом Отомаша и его сына, поманила их рукой: подойдите. Старейшины глянули недовольно, но препятствовать не стали. Чужеземцы приблизились к костру, за ними подтянулись и остальные их люди. Встали вокруг него, повинуясь её молчаливому жесту. Оранжевый свет ещё больше вытянул лица чужаков, бросил бронзовые блики в их глаза. Теперь они ещё сильнее походили на идолов. Верно, такие, с чертами, вырезанными твёрдой рукой, стоят на их капищах. Таскув достала из маленького поясного тучана горсть сухих трав и бросила в огонь. На неё они не подействуют, а вот им помогут отрешиться от всего и раскрыть свою суть. Мужчины отшатнулись было, когда пламя взметнулось коротким всполохом,  но снова покорно замерли. Сейчас у них выбора нет.

Таскув обошла костёр, мягко и часто ударяя кончиками пальцев в  бубен. Тот отзывался тихим гудением, спокойным, мерным, мелодичным. Он почти пел, пробуя голос, обещая раскрыть любые тайны. Она приняла от “хранителя” еду для совершения “кормления огня”: строганину и собранные по осени кедровые орехи. Вернулась по своим следам и бросила подношение в пламя. Шипение стихло, качнулось в стороны тепло,  будто в попытке обнять всех вокруг. Таскув сняла с пояса колотушку и снова ударила в бубен. Мерно постукивая то по коже,  то по ребру его, обошла уже впавших в безразличие чужеземцев, тихо напевая без слов, а потом закрыла глаза и обратилась к духам-покровителям.

Она звала их, просила милости и совета. Как помогали они её прабабке, а до неё ещё многим пращурам. Духи не ошибаются и не причиняют зла, коли обращаться к ним с уважением и не гневить. Таскув вскинула руки к чёрному, обсыпанному звездным крошевом небу, гортанно крикнула, призывая покровителей. И они отделились от огня сначала короткими вспышками, а затем размытыми фигурами, закружились-заплясали в воздухе, увлекая за собой. То припадали к земле, то взмывали над самыми верхушками елей. Голос бубна под рукой Таскув становился всё увереннее и громче. Бился в груди вместе с сердцем, отдавался в голове утробным пением.

Порхали над огнём искры, словно сорванные с ветвей листья, и гасли,  сыпались на лицо и волосы пеплом. Духи-покровители вихрями носились между елей, покачивались и звали. Рвалась душа вместе с ними расправить крылья и взмыть высоко-высоко, с птицами. Упасть камнем вниз и снова вспорхнуть, не достигнув земли, смеясь и ликуя,  что это выходит так легко. Легче, чем дышать.

Звенели фигурки людей и зверей на одежде в такт ударам колотушки о бубен. Таскув не смотрела кругом, закрыв глаза, но видела всё. Тёмные, окутанные маревом фигуры чужеземцев не шевелились, не отвечали на зов, не рвались присоединиться к их огненному танцу. А значит, люди они, не духи - нечего бояться.

Она вдохнула, медленно опустила бубен, ударяя в него всё реже, и остановилась. Постояла неподвижно, приходя в себя, а затем огляделась. Воевода Отомаш и Смилан смотрели на неё со смесью удивления и почтения. Иногда Таскув становилось любопытно взглянуть на себя со стороны во время камлания, и казалось, что ей легко это удастся, если захотеть. Но она боялась. Страшно было увидеть вместо обычной семнадцатилетней вогулки полубезумную шаманку, которая будто бы ходит по краю человеческого мира и мира духов. А ну как оступишься?

Таскув подошла к старейшинам и проговорила негромко - в горле после пения совсем пересохло - кивнув на застывших у костра мужчин:

- Они не духи.  Им можно верить.

“Хранитель” и “знающий” кивнули даже как-то разочарованно. В пауле не столь часто случается что-то из ряда вон,  а вышедшие из леса чужаки - уж и подавно. И жаль, что они оказались всего лишь людьми.  А сколько было бы разговоров - до следующей весны!

Не дожидаясь разрешения, Таскув отправилась домой. Дело к утру, а после ритуала сил и вовсе не осталось - добраться бы до лежанки, завернуться в покрывало из волчьих шкур и проспать до рассвета. А что решат старейшины - это уже неважно. После пляски духов, после полёта и огня, после поцелуев Унху. Она сделала всё, что могла. Теперь не ей решать судьбу чужеземцев.

Пришедшие к месту камлания воины уже развязывали их, люди с запада озирались, будто только что обнаружили,  что стоят здесь. Таскув последний раз оглядела их лица и едва заметно кивнула Отомашу, тот благодарно наклонил голову в ответ. Смилан потёр освобождённые руки, оправил овчинную малицу и привычным движением провёл по поясу,  но оружия там не нащупал и только сжал кулак на том месте,  где оно должно было висеть.

- Спасибо, пташка, - мягко сказал он, когда Таскув проходила мимо.

Его голос будто огладил по спине тёплой ладонью. На миг их взгляды встретились, Смилан сдержанно улыбнулся. Вот же привязался... Пташка.

Таскув ускорила шаг и с облегчением скрылась в темноте знакомого леса.

[1]Гусь - глухая дорожная одежда из зимних оленьих шкур темного цвета без украшений.

Таскув ещё спала, и холодный рассвет только-только начал разливать багрянец по небу,  когда пожаловал первый ранний гость. Тихой поступью он подошёл к порогу, прислушался и постучал в дверь особым стуком. Сердце встрепенулось, и сон слетел с тела, словно подхваченное ветром перо. Таскув открыла глаза, но вставать не стала.

Унху прошёл в дом, потёр руки,  поглядывая на почти потухший очаг.

- Ты ещё в ледышку не превратилась?  - усмехнулся.  

Таскув только натянула одеяло повыше, наблюдая за ним и пряча улыбку. Правду сказать под утро стало зябко, но вставать ночью,  чтобы подкинуть в огонь веток, частенько было лень. Непросто выбраться из мягкой топи сна, особенно после камланий. Они всегда забирают много сил. Тогда спишь крепко, без сновидений, и порой не сразу почувствуешь, что замёрзла.

Унху скинул капюшон и в пару мгновений снова развел огонь; тени заплясали по стенам и причудливо легли на его лицо. Волосы охотника, разделённые на пробор и связанные в два хвоста, показались на миг рыжими. Но нет, они чёрные, точно зимнее небо ночью. Как и глаза. Можно вечно любоваться его коренастой, но в то же время ловкой фигурой да слушать тихие шаги. Как будто он вернулся домой после долгой разлуки. Хоть и виделись вчера. Когда-нибудь у них будет общий дом... Даже совсем скоро.

Унху подошёл, распахивая ворот малицы. Таскув протянула ему навстречу руку, коснулась запястья и тут же оказалась в его объятиях, которые после прохладной ночи показались такими горячими. Унху принялся гладить её ещё не собранные в косы волосы, покрывать поцелуями лицо и ладони.

- Мы должны были встретить это утро вместе, - прошептал он ей в висок. - Далеко отсюда.

- Будет другое утро, - улыбнулась Таскув. - Надо немного подождать.

Пока чужеземцы в пауле, им не уйти, ведь не просто так пришли: она им понадобилась. В случае чего её скоро хватятся. А значит, достаточно далеко сбежать не получится: погоню быстро снарядят.

Унху понимающе промолчал. Он лёг рядом и обнял Таскув прямо вместе с одеялом, уткнулся лицом в её шею. Она положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как та приподнимается при дыхании, и невольно задышала в такт с ним. Иногда в такие моменты сердце охотника начинало неистово колотиться, а кожа раскалялась, словно железо в огне. Неспешно блуждающие по её спине ладони становились смелее, а поцелуи - глубже и нетерпеливее. Но Унху всегда брал себя в руки. И за это Таскув была ему благодарна. За то, что не торопит, хоть и знает, что она готова принадлежать ему безраздельно.

- Не боишься? - чуть сонно пробормотал охотник.

- Чего?

- Без дара своего остаться. Наверное, это как часть себя потерять. Был целым, и вот...

- Ты - часть меня, - слегка коснувшись кончиками пальцев губ Унху, прервала его Таскув.

И почувствовала, как он беззвучно улыбнулся. Они вновь затихли, прижавшись друг к другу.Небо медленно светлело, и утренняя промозглость отступала из дома под натиском разгоревшегося во всю силу очага. Закаркала где-то проснувшаяся ворона, голос её подхватила вся стая, пронеслась над крышей и стихла.

Кажется, они оба задремали, но первым встрепенулся Унху. Охотничий слух не подвёл. Несколько человек неспешно шли к дому,  тихо переговариваясь. А на улице-то совсем рассвело! Таскув оттолкнула Унху, и тот едва не скатился с постели кубарем, но вскочил на ноги и оправил малицу. Сел у огня, будто там и был всё время, вороша угли. Таскув встала тоже, поспешно накинула поверх тёплого суконного платья халат и перехватила его расшитым поясом. Вот только занятие себе придумать не успела, а потому,  когда в дверь заглянул отец, просто встала посреди комнаты, чувствуя себя невероятно глупо.

Тот окинул её и Унху взглядом, нехорошо нахмурился и процедил тихо:

- Кажется, я сказал, чтобы ты и близко к моей дочери не подходил! - его глаза яростно сверкнули.

Грозен бывает славный воин Ойко, если его за живое задеть, пусть такое случается нечасто. Тогда лучше поостеречься: пронесётся гневом, как ураган по осени - только клочки потом собирай, что от обидчика останутся. А дома-то с дочерьми,  точно добрейший пёс, хоть на загривок к нему залазь. Но Унху невзлюбил сразу,  как тот, едва повзрослев, повадился возле Таскув околачиваться.  Да и как позволить, если старшая дочь другому обещана? По всем обычаям двух родов - Пор и Мось. Никогда и никто не нарушал их. Бывало, проводили обряд без любви, да разве этим кого удивишь... Время после кого угодно в одну связку свяжет. Не любовь появится, так уважение и привычка - порой для справной семьи и не надо ничего больше.

А заверения в том, что, кроме дружбы, между Таскув и Унху ничего нет, проницательного отца не убедили. Как мог он огораживал дочь от ненужных ухаживаний: всё равно ничем они не закончатся, только сердце зря терзать. Правда, помешать так и не смог.

Да и Унху его не больно-то боялся. Чего таить, любил позлить нарочно, сколько Таскув его ни одёргивала. Вот и теперь глянул уверенно, оскалился:

- Да где ж я подошёл?  Вон как далеко сижу.

Ойко только зубы сжал, но ничего не ответил. Видно стоял сейчас кто-то за его спиной в ожидании - не время для семейных распрей. Он вошёл в дом, а за ним степенно шагнули старейшины и вчерашние чужеземцы. Теперь рук им никто не вязал, даже воины не сопровождали. Знать, договорились всё-таки. Помогла им Таскув и уберегла от смерти - свою же ошибку исправила. Неужто благодарить пришли?

Старейшины с удивлением посмотрели на Унху, которого отец безуспешно пытался заслонить собой,  но выгонять не стали. Стало быть, ничего, что для его ушей не предназначено, говорить не собирались.

Таскув жестом пригласила их сесть у очага, те с благодарным кивком устроились у огня, оттеснив Унху в тёмный угол. Чужеземцы встали рядом с ними, ухватившись, видно, по давней привычке за пояса, где уже снова висели мечи в ножнах. Доброе оружие, да не всегда для добра предназначенное.

- У этих людей есть к тебе просьба, светлая аги,  - снова обратился Альвали к Таскув. - Вчера мы их не выслушали толком, но они за важным делом пожаловали. И отлагательств оно не терпит. Но сначала мы хотели спросить у тебя, захочешь ли ты просьбу ту исполнять. Мы-то можем решить, нужно оно или нет, но неволить тебя не станем.

Отомаш напряжённо вслушивался в то, что говорит старейшина,  но, видно, почти ничего не понимал,  а потому недоверчиво хмурился. Знать, боялся, что не так передадут его слова,  исказят по недоброму умыслу. Хоть и приняли их теперь, как гостей, а застарелой, словно копоть на стенах, неприязни всё одно не скроешь: давала о себе знать вражда, которая и утихла с течением лет, но не пропала совсем, как загнанный травами внутрь груди кашель. Сын Отомаша, напротив,  беспокойства не выказывал и даже кивнул,  когда Альвали замолчал. И любопытно вдруг стало, откуда он вогульскому обучен? И зачем?

После Смилан наклонился к отцу и что-то ему сказал. Лицо Отомаша тут же разгладилось. Все обратили взгляды на Таскув.

Она провела рукой по волосам, жалея,  что не успела заплести косы - стыдоба! - и неспешно подошла к муромчанам. Придется, хоть такой растрепухой, всё равно держаться подобающе. Но от пристального взгляда Смилана предательский жар бросился к щекам. Что ж он всё время её разглядывает, как зверюшку какую чудную? А совсем подурнело, когда Таскув увидела заткнутый за его пояс нож Унху.

Она подавила вздох и невольно сцепила перед собой руки.

- Я слышала вчера, что хворает ваш вождь...

- Княжич Ижеслав, - кивнув, уточнил воевода. - Старший сын нашего князя Гордея Мирославича.

Как будто это было для него очень важным, чтобы шаманка запомнила их мудрёные,  никакому разумению не поддающиеся имена. Она коротко улыбнулась.

- Стало быть, вы хотите, чтобы я помогла вам? Излечила его?

- Истинно так, светлая... аги, - Отомаш коротко глянул на сына.

Тот подавил едва заметную улыбку. Знать, учил чему-то отца,  чтобы хоть какую-никакую дань уважения оказать девушке, у которой о спасении просить приходится. Да немногое тот запомнил, а потому боялся ляпнуть что-то не то.

- Не может она поехать с вами, - тихо буркнул Ойко. - Скоро к ней приедет жених, а ваш княжич где - неведомо. Не пущу!

- Не вмешивайся, Ойко, - повернулся к нему Альвали. - Не тебе решать. Как она надумает, так и будет. Если захочет с ними ехать, поедет. Захочет остаться - так тому и быть.

Отец резко махнул на него рукой:

- Да неужто вы к её судьбе руку не приложите? У вас из-под носа шаманку самую сильную на всё племя увести хотят. А вы и уши развесили!

- Хватит, - отрезал старейшина. - Дай ей хоть слово сказать. А жених твой никуда не денется. Да и свадьба не завтра. Успеет вернуться, если поехать надумает.

Ойко недобро глянул в сторону Унху, а затем перевёл взгляд на Таскув. Неужто догадывался, что они что-то задумали, потому из виду её выпускать боялся? Отца обмануть сложно. А ну как решит наблюдать за ней, а там уж никак не скроешься. Не ко времени Унху пришёл, за короткие мгновения радости теперь приходилось расплачиваться тревогами и страхом за то, что ничего не получится.

- Далеко ли ваш княжич? - стараясь не терять лица, обратилась Таскув к чужеземному воеводе. - Почему он сам не приехал сюда?

- Как только поплохело ему, мы выехали на север все вместе, думали, успеем, - развёл руками тот. - Но по дороге ему стало совсем худо. Побоялись, не довезём. И оставили Ижеслава в деревне ваших соседей остяков. А сами отправились дальше налегке.

- До остяков ехать далеко, - рассудил Альвали и вопросительно посмотрел на Таскув. - Не случится ли так, что ты покинешь паул зря?

В его словах было разумное зерно. Если уж княжич был так плох, как о том говорит Отомаш, он мог умереть ещё до того, как чужеземцы добрались сюда. Ведь от ближайшего паула остяков ехать больше седмицы. Таскув оглядела свою избушку, сомневаясь, что делать. Ей было жаль незнакомого княжича: если уж о нем так заботятся его люди, знать, и человек он хороший. В голосе и словах воеводы слышалась искренняя тревога за вождя. Но уехать сейчас - значит, отложить их с Унху побег боги знают насколько. Вон уже, смотрит охотник сычом, чует её колебания и чуть что не задумываясь осудит. А то и ссоры не избежать. Терпение его не безгранично.

Взгляд зацепился за бубен, висящий на стене. Теперь молчаливый и неподвижный. А вчера он пел и танцевал в её руке, точно живой, словно было у него своё собственное дыхание и своя воля. Таскув вздохнула и оглядела мужчин, замерших вокруг неё в ожидании. Как бы поступила Ланки-эква?

- Есть у вас что-то, что принадлежало вашему княжичу? - она подошла к Отомашу. - Или хотя бы то, чего он касался достаточно долго?

Воевода растерянно почесал бороду. А вот Смилан, не раздумывая, снял с запястья широкое серебряное обручье, всё в замысловатых узорах, и протянул ей.

- Вот, оно раньше принадлежало Ижеславу.

Отомаш почему-то сердито глянул на него, но тот и бровью не повёл. Таскув приняла украшение, повертела в руках, разглядывая. Богатое обручье, мастерская работа. На серебре вырезаны переплетённые дубовые ветви и жёлуди, украшенные тёмным янтарём. Поистине княжеская вещь. Вот только откуда она у воеводского сына? Хотя все они воины - может, в награду досталась за какие заслуги.

Таскув кивнула Смилану, обхватила обручье ладонями и закрыла глаза. Прошептала короткое обращение к духам, чтобы показали они, жив ли ещё тот, кто касался этого серебра. То быстро нагрелось от её тепла, а потом стало горячим.

Толкнулась в пальцах волна силы, разнеслась по телу до самого нутра, обдала волнующим жаром: настолько огромная мощь была в ней. Взметнулась, обжигая, от пят до макушки. Таскув не удержала вздох, мысленно подалась навстречу чужой воле, такой притягательной, что хотелось окунуться в неё с головой. Если хворый княжич обладает такой силой, то беспокоиться о нём нет нужды - проживёт ещё много седмиц. Но стоило потянуться глубже, оказалось, что это плескалась бурным потоком жизнь Смилана. Кипучая, словно нагретый земными недрами источник. Таскув смутилась и, приоткрыв глаза, невольно украдкой посмотрела на него. Но сын воеводы всё равно заметил и вопросительно приподнял непривычно светлые брови.

Таскув снова обратилась к обручью, и на этот раз духи указали ей на тонкий и незаметный поначалу ручеёк жизни Ижеслава. Он давно уж не заполнял до краёв старое русло, но продолжал течь по самому его дну, неровно и медленно. Плохо дело.

- Он жив, - проговорила Таскув, открывая глаза.

Протянула обручье назад Смилану. Их пальцы на миг соприкоснулись, лёгкое покалывание пронеслось до запястья - отголоски жизненной силы, которую она только что чувствовала. А показалось, словно по коже скользнуло его дыхание.

- Что же за хворь с ним приключилась? - нетерпеливо спросил Отомаш.

- Это я смогу сказать, если увижу его. Пока только я узнала, что жизнь его не иссякла. Но времени осталось немного.

- Так ты поедешь с нами, светлая аги? - искоса глянул на неё Смилан, поправляя снова надетое обручье.

- Можешь просить, что хочешь, - добавил воевода. - Любой твой наказ уважим.

- Что бы я ни попросила, -  вздохнула Таскув, - мы не успеем доехать до остяков. Он умрёт.

Отомаш открыл было рот, чтобы, верно, возмутиться, но смолчал. Такое не каждый день услышишь.

- И что же делать? - проговорил он, озадаченно проведя ладонью по затылку. - Мы так торопились...

Таскув не смогла сразу придумать, что ему ответить. Правду сказать, такое случалось с ней впервые. Первый раз она осознавала, что не успеет излечить человека, хотя за свою не слишком длинную жизнь помогала многим и справлялась даже со страшными ранами, которые получали порой мужчины на охоте, столкнувшись с медведем или вепрем.

- Мне нужно подумать, - наконец сказала она.

Ведь под десятком ожидающих взглядов даже мысли вместе собрать трудно, где уж дать дельный совет. А просто так отмахнуться она теперь не могла. Что-то царапнуло внутри от вида иссыхающего ручья жизни в огромном русле. Насколько же полноводна была река раньше! Она была такой же могучей, как у Смилана теперь. Жалко, если зачахнет совсем. Ланки-эква не оставила бы сильного человека в беде.

- Подумать?! - вдруг взвился Смилан. Уж этакого пыла от него трудно было ожидать, он только и молчал почти всё время. - Ты же сама сказала, светлая аги, что ему недолго осталось. Куда же тратить время еще больше?

Отомаш взял его за плечо и, склонившись к уху, что-то тихо сказал. Тот только сбросил отцовскую руку и дёрнул желваками.

- Что ты требуешь от нас? - громко и угрожающе возразил Альвали. - Вам благодарить нужно всех ваших богов за то, что мы вас приняли и выслушали. Ваш вождь нам никто. И ещё свежа память о том, как вы гнали нас с наших земель. Убивали наших людей и забирали наше добро.

Другие старейшины осуждающе посмотрели на него. Негоже поминать былое. Но Альвали ещё сам помнил, как по чужой воле вогулы едва не стали кочевниками и с трудом смогли найти себе достойное место для жизни. Таскув улыбнулась ему спокойно - и гнев его тут же утих. Старейшина только вздохнул и опустил взгляд, шевеля губами.

- Сегодня я дам ответ, - снова обратилась она к чужеземцам. - Дайте мне срок до вечера.

Смилан упрямо поджал губы, но от новых упреков удержался. А Отомаш благодарно кивнул. Верно, у них не было другого выбора.

Один за другим мужчины повернулись уходить. Но Унху вдруг зашевелился на своем  месте, с подозрением разглядывая Смилана.

- Эй, постой! - он встал и двинулся к нему. Добавил, щедро плеснув пренебрежения в голос: - Постой-ка, Смилан Отомашевич!

Воин остановился, вскинув брови.

- Можно просто Смилан.

Охотник ехидно усмехнулся и ткнул пальцем в его пояс.

- А откуда же, просто Смилан, у тебя нож моего деда?

Тот проследил за его движением и вынул клинок. Подбросил ловко, так, что тот взлетел, словив лезвием рыжий блик от очага, и упал точно рукоятью в его ладонь.

Смилан сверкнул глазами на Таскув - сейчас расскажет!

- Да нашёл вот... Он, получается, твой?

Унху кивнул, не сводя взгляда с оружия.

- Мой. Обронил на последней охоте.

Воин цыкнул, словно по носу щёлкнул, и протянул охотнику нож на раскрытой ладони.

-  Плох тот муж, что своё оружие теряет.

Унху резким движением забрал его, едва заметно багровея: на смуглой коже не сразу и увидишь, как расползается по лицу  краснота. Смилан растянул губы в нехорошей ухмылке. И будто дубиной по загривку ударило: всё, невзлюбили друг друга. Однако отвечать колкостью на колкость охотник не стал.

- Впредь внимательнее буду, - сказал, словно льдом прозвенел.

Сопровождающие воина мужчины захмыкали снисходительно и, тихо переговариваясь, вышли на улицу. Только Унху, сжимая в руке возвращенный нож, задержался. Но он не успел ничего сказать: Ойко, вовремя о нём вспомнив, вернулся и едва не за ухо вывел наружу.

Таскув осталась одна, наедине с собой и пламенем очага, в котором при желании можно было бы многое увидеть. Спросить совета прабабки, обратившись к духам-покровителям. Уж они выпустили бы её из своего мира ненадолго. Не отказали бы. Но хотелось понять самой, что сейчас для неё важнее.

Она накинула на плечи простую, без вышивки и украшений шубу из оленьего меха, что всегда висела у двери, под рукой, и вышла под навес.

Сегодняшний день не отличался радостной погодой. Всё так же неспешно и даже торжественно плыли по небу серые, словно заячий мех, облака, и не поймёшь, чем одарят землю, дождём или снегом. И так же кутались в туманы ближние холмы, которые Таскув знала, казалось, до самой последней крапинки лишайника на них. Она вдохнула ядрёно-холодный поутру воздух и пошла вниз по тропе к той лиственнице, у которой должна была вчера встретиться с Унху. Вчера, и в то же время будто бы сотню лет назад.

Появление муромчан всё поставило с ног на голову. Чужеземцы проделали большой путь, чтобы помочь своему вождю. Знать, велико теперь их разочарование, когда услышали они из уст шаманки, на которую возлагали надежды, приговор для него. Таскув не чувствовала себя виноватой, нет. Она сказала всё, как есть. И ей хотелось узнать, что так истончило поток жизни наверняка сильного мужчины. Могла бы она всё исправить? Но Унху не простит, если она теперь бросит всё и уедет с муромчанами.

Таскув остановилась под лиственницей и подняла голову к её кроне, пышной летом, а сейчас только-только покрытой молодыми иголками. Как далёк становился Ялпынг-Нёр, а казалось отсюда, до него всего пара шагов, лишь бы Унху за руку держал. Когда теперь доведётся туда попасть? Только лишь по важному поводу шаманы обращались к трем священным горам величественного хребта: Хусь-Ойка[2], Ойка-Сяхыл[3] и Эква-Сяхыл[4].

И приносили в седловине гор лишь самые большие жертвы, чтобы свершилось великое чудо.

Таскув замерла, приложив ладонь к бугристой коре лиственницы, будто только что её озарило лучом солнца из-за туч. Она даже взглянула в небо, чтобы убедиться, что ей показалось. И верно, там всё было по-прежнему. Солнце не могло пробиться ни в единый просвет.

Подхватив полы шубы и жалея, что не надела парку, она поспешила в паул. Не придётся чужеземцам дожидаться вечера. Решение нашлось на удивление скоро.

На счастье, родительский дом оказался к ней ближе всего. Таскув едва оббила у порога грязь с сапог и вошла внутрь. Как бы редко она ни появлялась теперь дома, а ничего там не менялось, и возвращаться сюда было чем-то вроде отдохновения. Будто после неудобной одежды надеваешь старую, давно разношенную и мягкую.

Никого не оказалось внутри, и Таскув вновь вышла наружу: верно, мать кормила собак во дворе с другой стороны избы. Почти обойдя её, она услышала голос отца, а гнев в нём заставил остановиться и спрятаться за углом дома. Она лишь выглянула осторожно: Ойко сидел на чурбаке и чинил сеть. Нужно готовиться к лету, когда будут надолго мужчины уходить на рыбалку и охоту. Матушка и правда кормила собак, которые, нетерпеливо поскуливая, крутились у её ног.

- Нельзя её отпускать, я тебе говорю! - грянул отец. - Видел я сегодня у неё Унху. Рожа хитрая. Удумали они что-то.

Мать с укором посмотрела на него и, вздохнув, ответила спокойно и негромко:

- Пусть лучше с чужеземцами едет. А то вдруг шаман зырянский вернуться вздумает? Что тогда будет? А мужи те муромские сильные, с ними в пути безопасно. Отец фыркнул, складывая руки с сетью на колени:

- Ты что ж, так всем его угрозам поверила, что дочь теперь неведомо куда готова отпустить? И неведомо с кем.

Алейха прищурилась и упёрла руки в бока, оттолкнув коленом слишком настырного кобеля, что сверх своей пайки пытался выклянчить ещё.

- Вот ты всё печёшься о том, чтобы Мось не обидеть. А коли Лунег за Таскув пожалует, так большая беда приключится.

Ойко поиграл желваками и вновь опустил взгляд на сеть.

- Не верю я им. И Унху не верю, - повторил упрямо. - Но, знать, верно ты говоришь, что подальше от паула в окружении воинов ей безопаснее будет. Только надёжных людей с ней отправить надо. Чтоб приглядывали.

Матушка улыбнулась, обрадованная тем, что муж всё же с ней согласился. А Таскув  быстрым шагом вышла из укрытия, словно только прибежала.

- Где живут чужеземцы? - сходу выпалила она.

Отец посмотрел спокойно и снова обратился к своему занятию. А мать с укором окинула взглядом её распахнутую шубу.

- Ты, точно Эви, носишься, - проговорил Ойко так невозмутимо, словно и не спорил с женой пару мгновений назад. - Думал даже, что она пришла. На окраине паула их поселили. Даже чум расставили нарочно. Больше-то им жить негде.

Таскув выдохнула:

- Ага, - и уже хотела было уйти.

Но отец бросил в спину:

- Стой! - Пришлось возвращаться. Он глянул строго. - Что это вы с Унху задумали?

- Задумали? - вполне искренне удивилась Таскув, но в горле мигом встал липкий комок. Она беспомощно посмотрела на мать, а та лишь головой покачала. Мол, отца лучше не злить.

- Чую, не зря он утром у тебя ошивался. И лица у вас были хитрющие.

Отец отложил сеть, и его взгляд стал острым, точно гарпун, только и трепыхаться остаётся, как насаженной на него рыбёшке.

- Ничего мы не задумали, -  дёрнула плечом Таскув. - Не выдумывай, отец.

- Смотри, - предупредил он. - Откажешься от  свадьбы, вообще ни за кого не выйдешь. Будешь в избушке своей до старости одна сидеть! Я даже сотню лет проживу, чтобы за этим проследить.

Таскув улыбнулась, подбежала и коротко обняла его.

- Можешь и просто так прожить. Кому от этого плохо?

И тут же убежала прочь, не оборачиваясь. Лучше такие разговоры долго с отцом не вести: ничего хорошего не выйдет. Она прошла через паул насквозь; на южной его окраине и правда стоял большой чум. Но как там помещались огромные муромчане, и представить трудно. Таскув замедлила шаг, борясь с вдруг напавшей на неё робостью. Как к друзьям каким заявилась, в самом деле. Но уже перед дверью взяла себя в руки. И только она собралась войти, как навстречу ей вышел Смилан - чуть не зашиб. Таскув ойкнула и отскочила в сторону. Муромчанин, почему-то решив, что она сейчас упадёт, ловко подхватил её под локоть, склонился к самому лицу.

- Жива? - слегка улыбнулся. - Думал, затопчу.

Сердце вновь трепыхнулось, как тогда, при первой встрече. Таскув зло выдернула руку из пальцев Смилана. Ишь ты, затопчет. Важный больно!

- С отцом твоим проговорить хочу. Кажется, я знаю, что надо делать, чтобы княжича вашего спасти успеть.

Смилан изменился в лице: мгновенно сошла с него вся несерьёзность, и он быстро вернулся в чум. Послышался среди общего гомона отрывистый разговор, и наружу вышел Отомаш, такой же взбудораженный, как и сын.

- Заходи внутрь, светлая аги, - приглашающей указал он рукой на дверь.  Но Таскув покачала головой, краем глаза заметив, сколько мужчин там. И все они с любопытством на неё поглядывают. Уж лучше на улице потолковать.

- Я знаю, что сделать, чтобы ваш вождь дождался помощи. Нужно отправиться к Ялпынг-Нёру и принести щедрую жертву на Пурлыхтан-Сори. Я могу попросить духов дать ему сил, чтобы побороться с хворью до того, как мы приедем.

Пока Отомаш внимательно её слушал, выражение его лица становилось всё более недоверчивым. А под конец он и вовсе посмурнел.

- Я услышал много непонятных слов, аги. Поясни, где этот... - он щёлкнул пальцами.

- Ялпынг-Нёр, - подсказал Смилан и добавил: - Молебный Камень по-нашему.

Таскув кивнула. Вот уж много он о вогулах знает. Небось, даже больше, чем сидящий в Муроме князь.

- Это наше священное место, оно обладает большой силой. Идти туда три дня. Но это быстрее, чем добраться до остяков, - начала она разъяснять свою придумку.

Но воевода её прервал.

- С чего бы вашим духам помогать нам, если наши не сумели? Волхв-от бился-бился, а всё бестолку.

- Они помогут не вам, а мне. А я через обручье смогу передать ему часть жизненной силы. Тогда у нас появится время на дорогу до остяков, - терпеливо продолжила Таскув.

Воевода с сомнением глянул на Смилана. Человеку несведущему всё это и правда околесицей покажется. Но сын его, похоже, уже внутренне одобрил предложение Таскув. В нём был резон, хоть в помощи духов для чужеземца она крепко сомневалась. Сказать по-правде, больше в том пути было выгоды для неё самой. На Ялпынг-Нёре они смогут встретиться с Унху и всё-таки провести ритуал.

- А что насчёт жертвы? - поразмыслив, уточнил Отомаш.

- Лошадь - самая лучшая жертва для такого.

- Ладно хоть не человек, - неуклюже пошутил воевода. Под суровым взглядом сына с его губ тут же сошла виноватая улыбка.

Таскув только бровь приподняла. Неужто чужеземцы считают их жестокими дикарями, которые приносят в жертву людей? Бывало, конечно всякое в разные времена. Но то давно минуло. Сейчас уж не осталось в живых тех, кто помнил последние человеческие жертвы.

Отомаш громко и удовлетворённо вздохнул, хлопнув себя по ляшкам, снимая повисшую неловкость.

- Что ж, тогда завтра выезжаем? Ты согласна пойти с нами?

Таскув задумалась напоследок. Она уж и не помнила, когда последний раз покидала паул. Не считая недавней попытки бежать с Унху. А теперь и вовсе собралась отправиться в дальний путь с незнакомыми мужчинами, спасать другого незнакомца, о котором ничего и не знала. Пожалуй, на месте отца она тоже разозлилась бы.

Осталось только с Унху поговорить.

Таскув сильнее подвязала пояс шубы и снова подняла взгляд на Отомаша.

- Да, я еду с вами.

[1]Малица - одежда глухого покроя из снятой под осень оленьей шкуры мехом вовнутрь.

[2]Хусь-Ойка (вогульс.) - старик-слуга

[3] Ойка-Сяхыл (вогульс.) - старик-гора

[4] Эква-Сяхыл (вогульс.) - старуха-гора 

День близился к ночи. Тоскливо пел в листах бересты на крыше ветер. И тихо сыпал мелкий снег, шурша по прошлогодней траве. С утра отправляться в путь, и хорошо бы отдохнуть, да не спалось. В доме пахло лечебными и ритуальными травами, которые Таскув собиралась взять с собой, а потому перетряхнула все мешочки с ними. В воздух тогда поднялась мелкая пыль и оседала теперь на языке горечью. Или горько было от другого? Оттого, что нужно покинуть дом и провести в дороге невесть сколько, да и кто знает, придётся ли вернуться в родной паул. Почему-то ещё недавно осознание этого не ложилось на сердце такой тяжестью.

- Это подло, - резким движением Эви подала свёрнутую шерстяную рубаху.

Таскув аккуратно уложила её в тучан и с непониманием посмотрела на подругу. Показалось, та едва не глотает слёзы. Да неужто так переживает за неё? Жизнерадостная Эви, которая во всем всегда видит только хорошее.

- В какой подлости ты меня обвиняешь?

- Соврать чужеземцам, чтобы вместе с Унху попасть на Ялпынг-Нёр. Они ведь надеются на тебя...

Таскув только бровями дёрнула. И чего это вдруг Эви обеспокоила судьба чужеземцев? О родных-то она не всегда вперёд себя самой думала, а тут мужи незнакомые.

- Что за глупости ты несёшь? Я их не обманывала. Принесение жертвы на Пурлахтын-Сори может помочь их княжичу.

- Знаю я всё, можешь не прикидываться, - фыркнула Эви. - С Унху сбежать задумала. Знаешь, что будет, если твой отец поймёт? Или матушка моя. Она-то зорко за тобой приглядывать станет.

Конечно, Таскув знала, что случится, если отец доподлинно убедится, что они с Унху в сговоре. Под замок посадит, чтобы подумала хорошенько. Да жениха из паула Мось поскорей вызовет: пусть приезжает и забирает непутёвую, пока других дел не натворила. С охотником быть он никогда не позволит. А уж если Евья, мать Эви, которая отправлялась вместе с ней к остякам, что-то поймёт, будет куда хуже. Она ещё и от себя что-нибудь добавит, чтобы краше рассказ вышел. А без взрослой и мудрой женщины паула Таскув никто в путь не пустит, одну-то да среди десятка мужчин.

- Но ты же им не скажешь, - Таскув ласково улыбнулась Эви.

Та скривилась было на миг, но успокаивающе погладила её по плечу.

- Конечно, не скажу, - она помолчала немного, перебирая в пальцах конец своего расшитого пояска. - Хотела б я тоже... Как ты. Чтобы с любимым сбежать.

По избе пронёсся тяжкий вздох. Словно и правда какая-то печаль терзала сердце Эви. Сама на себя нынче не похожа.

- Думаешь, хорошо это? Бегать и скрываться? - покачала головой Таскув. Она не хотела, чтобы когда-то младшая подруга поступила так же. Лучше бы ей полюбить жениха из соседнего рода, когда время придёт. Так всем будет проще. Зачем её матери и отцу такой же позор в семью?

- А разве это важно, когда он рядом? - мечтательно проговорила Эви, возведя глаза к потолку.

Конечно, неважно. Таскув уложила в тучан ещё одни штаны - без них в седле путешествовать по горам та ещё мука. Придётся носить мужскую одежду. Не в соседний паул добираться - предстоит проехать много вёрст сначала на север, а там на восток. Тут уж не до красоты.

Правду сказать, лошадей Таскув страсть как боялась. Сидела она верхом один раз в жизни, когда перебрался к ним в паул брат матери с женой и дочерью Эви. У Мось лошади в большем ходу. Тогда отец усадил десятилетнюю дочь на её широченную спину, а зверюга извернула шею и попыталась цапнуть за ногу. И зубами так громко клацнула, что Таскув испугалась и страх этот в сердце сохранила по сей день. Глупо, конечно, но придётся пересиливать себя. Ждать её, пешую, никто не станет.

- Жаль, что они так скоро уходят, - тихо проговорила Эви, когда Таскув, погрузившись в сборы, успела про неё позабыть.

- Кто? - растерянно спросила она.

- Чужеземцы, кто ж ещё! Они так не похожи на наших парней. Такие большие, белокожие. Красивые...

Таскув застыла с маленьким котелком в руках и обернулась на Эви. Ох, не к добру такие речи, что-то тут нечисто.

- Говори, кого увидала?

Подруга потупилась. И показалось, что заупрямится, ничего не скажет, но нет. Хотелось ей поделиться, потому и завела этот разговор.

- Я не знаю его имени. Он из людей этого воеводы... Он воин.

- Оставь! - строго прервала её Таскув. - Может, они больше сюда не вернутся. А ты будешь слёзы лить по тому, чьего имени и узнать не успела.

Эви снова опустила загоревшийся восхищением взгляд в пол. И сама, небось, понимает, что пустое это дело. Муромчане больше поверх голов вогуличей смотрят или мимо, и уж девушки здешние им вовсе без надобности. Верно, и свои красавицы, высокие да статные, их дома дожидаются.

Эви осталась на ночь. Они с Таскув улеглись, обнявшись, да так и проспали до самого рассвета.

А утром их громогласно разбудила Евья. Всполошила, погнала умываться в окутанный холодным туманом двор.

- Воины ждать не будут. Давайте, девоньки, побыстрей! - то и дело приговаривала она.

Будто муромчане, проделавшие ради встречи с шаманкой большой путь, и правда вдруг соберутся и уедут без неё.

Боясь впопыхах что-нибудь забыть, Таскув похватала вещи и едва не бегом пошла за Евьей, которая, будучи гораздо более полнотелой и коротконогой,  двигалась, казалось, намного проворнее неё. Эви поплелась следом, кутаясь в парку и ворча, что она-то страдает зазря.

С чужеземцами встретились у чума старейшин. Отомаш и Смилан со своими людьми, кажется, уже давно стояли под начавшимся снегопадом и озирались, словно в последний раз, стараясь запомнить здешние места. Их лошади были снаряжены в долгий путь, воины одеты тепло, настроенные на неприветливую погоду. А воеводе Альвали даже подарил добротную малицу, которую тот не преминул сегодня же и надеть. Уж отчего старейшина решил проявить такую щедрость - боги ведают. Но, знать, был у него с Отомашем какой-то договор, о котором другим знать не дозволялось. Иначе так просто Таскув не отпустили бы, даже под угрозой мести зырянского шамана.

Посмотреть на отбытие давишних гостей пришёл едва не весь паул. Только Унху не было, но можно не сомневаться: он сейчас наблюдает за всем, что происходит. Чтобы дорога была доброй, во дворе принесли в жертву петуха. А для большого ритуала на Пурлахтын-Сори подготовили белого жеребёнка. Такой всегда есть в селении на случай, если понадобится обратиться к Мир-Сусне-Хуму[1] с большой просьбой.

Понятное дело, старейшины не отпустили Таскув и Евью без мужчин из паула. Вместе с ними отправлялись трое воинов. Их она знала хорошо, с самого детства. Самый старший - охотник Елдан - был хорошим другом отца. Да, видно, тот и настоял, чтобы он поехал: не иначе, дочь под пущим присмотром держать. Словно ей Евьи не достаточно. Обилие соглядатаев могло помешать, когда случится встреча с Унху, но Таскув надеялась, что всё удастся сохранить в тайне.

Отзвучали последние прощальные и напутственные речи - пришло время выезжать. Мать долго обнимала Таскув и даже тихонько всплакнула, пряча слёзы. А отец только по спине погладил и улыбнулся.

- Ты осторожнее будь. Чужакам особо не верь. И по сторонам гляди.

Таскув лишь кивнула - а что тут скажешь?  И сама знала, что надо стеречься. Чай не маленькая.

Смилан помог ей подняться в седло - как сказал, самое удобное из всех, что у них были. Как только он убрал руки, она едва не вывалилась из него, но вцепилась в повод, чем сильно досадила терпеливому гнедому мерину, которого ей поручили. Да и воеводов сын подхватил снизу, сказал, посмеиваясь:

- Ты узду не дёргай, коленями держись. А то быстро на земле окажешься. И куда мы без тебя?

Таскув высвободилась из его рук и села уже гораздо уверенней. Так, глядишь, к концу дня и привыкнет.

Первым выехал Отомаш, а остальные - за ним гуськом по тропе, уходящей на север к холмам. Скоро паул затерялся за снежной стеной, и путники вошли в плотное, веками недвижимое безмолвие.

Даже всю жизнь находясь рядом, Таскув не потеряла трепета перед величием и суровостью этих мест. Перед бескрайним лесами, что покрывали низовья рек Вишера и Вижай, перед пустынными равнинами и горами, что становились тем выше, чем дальше на север рискнёт забраться путник. И даже в тех гиблых краях было больше жизни, чем кажется на первый взгляд. Всё здесь имело душу и шептало голосами пращуров. Таскув не терпелось добраться до священных гор, и она боялась их. Боялась не справиться с той силой, что обрушится на неё там.

Весь первый день Таскув ехала рядом с Евьей и Елданом. Охотник молчал, как истинный страж, который не разменивается на разговоры, чтобы не упустить важного. Зато его сыновья, не слишком-то зная язык чужеземцев, всё равно пытались с ними заговорить. И всё-то им было интересно: как живут люди на западе, как куют сталь для мечей и топоров, и сложно ли попасть на службу к княжичу. Уж неизвестно, что они себе вообразили, но их рвение завести дружбу муромчанами Елдану вовсе не нравилось - он-то их не жаловал, ещё помня рассказы своего отца и деда о том, как пришлось бежать в тайгу от западных захватчиков.  А потому становился всё смурнее. Значит, быть серьёзному мужскому разговору на ночевке. А то парни были сейчас больше похожи не на воинов, а на восторженных щенков: того и гляди напрудят от чрезмерной радости. Таких надзирателей Таскув не боялась. А вот их отца стоило опасаться.

И всё время она будто бы чувствовала спиной взгляд Унху, который отправился вслед за ней. Хотелось увидеться хоть на миг, но лучше не торопиться. У них впереди будет много времени вместе, коли всё удастся.

Путь к Пурлахтын-Сори шёл через крутые каменные осыпи и густой кедровый да березовый стланик. Не везде удавалось проехать на лошадях. Тогда все спешивались и преодолевали препоны на своих двоих. И лишь к позднему вечеру, когда в небе уже догорали последним пурпуром облака на западе, удалось добраться до озера Лунтхусаптур. Со всех сторон его окружали невысокие древние горы, а питали ручьи со снежников Отортена. Вода в нём была прозрачной и такой ледяной, что, кажется, палец сунешь - отмёрзнет вмиг. Но муромчане того вовсе не испугались. Устроили на берегу стоянку, развели костры, о ветках для которых по указке Елдана позаботились заранее, чтобы не блуждать в сумерках. Самые смелые, оголившись по пояс, пошли ополоснуться на ночь. И Смилан вместе с остальными отправился, забросив на плечо сухую рубаху. Отсветы огня причудливо играли на его бугристых от крепких мускулов спине и руках: кусачая прохлада междугорья, похоже, вовсе не тревожила воина. И, глядя на него, хотелось закутаться в парку сильнее. Вот же, вроде, с юга мужи, а застудиться не боятся.

Сын воеводы усмехнулся, проходя мимо:

- Перышки не хочешь почистить, пташка? - и, не дожидаясь ответа, поспешил за товарищами.

Евья, которая хлопотала над вечерей, подозрительно глянула - и что это за речи панибратские? - но, заметив, как нахмурилась Таскув, ничего выспрашивать не стала. Только бросила вслед ему:

- Ты иди-иди! Неча тут.

Чего неча, не пояснила, а воеводов сын громко хмыкнул на её угрозу. Скоро многолетнюю тишину здешних мест нарушил плеск воды и ядрёные ругательства мужчин, познавших настоящий холод горных озёр.

Не долго-то забавляясь, они один за другим возвращались и рассаживались у огня. Потекли в полумраке обычные дорожные разговоры. А вогулы держались чуть в стороне. Евья и вовсе смотрела на муромчан с нескрываемым недоверием и подходить к ним близко отчего-то остерегалась. Но как только Елдан отошёл от Таскув, чтобы поговорить с сыновьями, его место занял Смилан. На возмущенное выражение лица Евьи совсем внимания не обратил, а потому тётка так и не облекла своё негодование в слова. Только и продолжила пристально за ним следить. Воеводов сын присел рядом и немного помолчал, поглядывая искоса, будто подбирал слова.

- Я очень рад, что ты согласилась помочь нам, - проговорил он наконец серьёзно. - Но, если честно, я думал, что хвалёная кудесница окажется старше... Совсем чуть-чуть.

- Боишься, не справлюсь? - Таскув глянула на него, отогнув край капюшона.

Воин пожал плечами, глядя на сияющую огненными отблесками гладь озера.

- Нет. Просто я всегда представлял себе, что шаманы - это старики или старухи, которые видели многое за свою жизнь.

- Но ведь когда-то они были молодыми, - спокойно возразила Таскув. - И родились не с бубном в руке.

- Тоже верно, - усмехнулся Смилан. - Теперь я вижу...

Таскув встретила его взгляд и тут же потупилась. От чего-то ей стало неловко. Будто она разочаровала кого-то, сама того не зная.

Они посидели еще немного рядом, пока не пришлось укладываться спать. И Таскув было интересно, о чем думал воеводов сын всё это время, хоть она и догадывалась. Он хмурился, смотрел вдаль да всё крутил на запястье под рукавом то обручье с дубовыми листьями. Вот ведь как за княжича своего переживает, каждому вождю таких бы воинов.

Всю ночь мерещились в темноте шаги Унху. Как он там, один в лесу? Или тоже вышел к горам? А ну как налетит на диких зверей? Но он умелый охотник, знает тропы - а значит, сможет выбрать безопасный путь и место для ночлега. Но Таскув всё равно вздрагивала и открывала глаза, когда мерещился ей шорох травы. Но никого не было. Лишь дозорный сидел у огня.

Утро выдалось слегка морозным. И не верилось, что ещё вечером мужи всё же отважились ополоснуться в озере. Всё вокруг покрылось инеем и поблескивало в лучах ленивого солнца. Лунтхусаптур укрыло огромное облако тумана, которое плыло неспешно и гордо, собираясь пожрать всё междугорье.  Но стоило светилу подняться повыше - ветки и трава обтаяли, а в воздухе повисла дымка. В ней рассеивался утренний свет, отчего всё вокруг будто бы парило над землёй, и путники ехали не по тропе, а по облаку.

После полудня перешли вброд безымянную речушку, один из многочисленных притоков Печоры, что торопливо и бурно бежал с гор несколько десятков вёрст, чтобы раствориться в её водах. К вечеру, вновь миновав полосу каменных осыпей, слегка увязли в неглубоком болоте.

Старая вогульская тропа вела путников по суровым местам, где деревья так и норовят подставить под ноги корень, а топкая от сошедшего снега земля - сдёрнуть сапоги. Лошади мучались не меньше всадников, которым чем дальше, тем чаще приходилось идти пешком.

То начинался снег, как эхо ушедшей в горные ледники зимы, то принимался накрапывать холодный дождь. Но никто не роптал, словно вела их всех вперёд цель, важнее всех мелких неудобств. Последний дневной привал устроили у истока Печоры. Отдохнули, вдоволь напоили лошадей - и вновь снялись с места.

А к вечеру мужчины, которые до того не стесняясь шумно переговаривались в пути и на привалах, смолкли. Не от усталости или от того, что не о чем стало говорить, а от того, что всё вокруг будто бы пронизало потоками особой силы. Во всяком случае, Таскув казалось, что почувствовала это не только она. В подтверждение её мыслей, к ней подъехал Отомаш и спросил тихо и почтительно:

- Мы уже подъезжаем?

- Да, - кивнула Таскув. - Но ещё не совсем туда, куда надо. Впереди Мань-Пупу-Нёр.

- Что это? - влился в разговор вопрос Смилана.

Елдан, который весь день снова сопровождал Таскув, громко хмыкнул.

- Увидите, - и переглянулся с Евьей.

Та кивнула с подобающей в таком случае степенностью. Ни охотник, ни тётка ни разу на той вершине не были - им не положено - но знали, как она почитаема.

Их загадочный вид заставил мужчин озадаченно обменяться взглядами. Даже Смилан, уж насколько на язык острый, ничего в этот раз не сказал.

Когда солнце склонилось к окоёму, они выехали из леса в узкий просвет, с которого открывался вид на долину. Все воины один за другим замерли, вглядываясь далеко вперёд. Ветер трепал жухлую траву, что покрывала склоны высокого плоского холма. А на вершине его в закатном свете горели багрянцем семь огромных каменных столбов. Их не воздвигло упорство людей или желание приблизиться к богам, но были они местом силы, куда разрешено ходить только шаманам. А остальным - лишь издалека глазеть.

- Это ж надо... - выдохнул Отомаш. - Никогда такого не видал.

- Мы можем остановиться у холма. А ночью я пойду туда, чтобы набраться сил перед ритуалом на Пурлахтын-Сори, - не сводя взгляда с каменных болванов, которые полыхали алыми факелами, произнесла Таскув.

- Это и есть Мань-Пупу-Нёр? - наклонился к ней Смилан.

- Да. Это особое место для нас. И всем детям у нас рассказывают одну легенду,  - мужчины взглянули выжидательно, и Таскув продолжила: - Когда-то давным-давно наше племя славилось, как  великое и могущественное. И правил нами могучий и мудрый вождь Куущтай. Была у него дочь Айюм, и говорили, что нет никого на свете прекраснее неё. О невиданной красоте девушки прознал великан-шаман Торев, который жил на другой стороне Рифейских гор. Пришёл Торев к Куущтаю и потребовал у него Айюм себе в жены. Но красавица сама отказала ему и прогнала, сказав, что есть у неё жених, которого любит она больше жизни. Торев рассердился и позвал своих братьев-великанов, чтобы силой забрать Айюм, а всех до единого вогулов уничтожить. Пришёл он к каменному городу, и началась долгая осада его. А затем случилась великая битва, но сила была на стороне великанов. Они разрушили величественный город и хрустальный дворец, где жила красавица. Айюм пришлось бежать с остатками своих людей, и обратилась она к духам-покровителям, чтобы донесли они весть о том, что случилось, до ее жениха Пыгрычума, который был в это время на охоте. И когда великаны почти уже поймали Айюм, появился Пыгрычум с золотым щитом и мечом, которые ему дали духи Ялпынг-Нёра. Охотник направил луч солнечного света, отраженный от щита, в лицо Тореву, тот откинул в сторону свой бубен и окаменел. Так же окаменели его братья. С тех пор они и остались на этом холме навечно.

Выслушав легенду, которую в вогульских паулах все знали с детства, мужчины помолчали.

- Великаны, значит, - вдруг покачал головой Отомаш. - А не оживут?

Смилан с укором посмотрел на отца, как и Таскув, услышав в его словах пренебрежение.

- Говорят, это случится в конце времён, - серьёзно ответила она. - Или когда на гору взойдет кто-то, кроме шамана.

- Поверим тебе на слово, аги, - улыбнулся воевода, - и соваться туда не станем. Таким войском нам с великанами всё одно не совладать.

Он тронул пятками бока коня и двинулся дальше по исчезающей среди камней тропе.

Следом поехал Елдан, недобро посматривая ему в спину. А кому понравится, когда над поверьями его племени посмеиваются, словно над выдумкой? Смилан придержал коня, отпустил мужчин и поспешившую за ними Евью вперёд, они с Таскув тронулись за ними чуть погодя.

- И ты пойдёшь туда одна ночью?

Она пожала плечами.

- Пойду. Мне нечего бояться.

- Высоко, - смерив взглядом холм, протянул воин.

- Не я первая туда пойду. Многие шаманы до меня там бывали. Все дошли и вернулись назад. Духи помогут.

- Вы очень чтите своих духов...

Таскув искоса посмотрела на Смилана, но в его глазах не было насмешки.

- Они не управляют нами: мы живем бок о бок, как друзья. И они укажут мне лёгкий путь наверх.

Воин с сомнением глянул в сторону Мань-Пупу-Нёра, будто не веря, что туда вообще есть лёгкий путь. Закат отгорел на каменных изваяниях, и они жуткими громадами чернели теперь на фоне неба. И чем ближе подъезжали путники, тем тяжелее становилось от их вида. Даже всегда спокойный мерин Таскув начал прядать ушами и тревожно похрапывать.

Ватажникам Отомаша не понравилась мысль заночевать вблизи холма. Но приказа воеводы они ослушаться не решились. Долго никто не мог уснуть. Воины расселись у костра и тихо говорили о чём-то, косясь на Таскув и Елдана, что коршуном сидел рядом и зорко высматривал не добычу, но какую-нибудь напасть. А рядом по обыкновению притулилась Евья да принялась вышивать кусочками сукна парку для Эви. Как закончится путь - совсем готова будет. Коли рассудить, то против дюжины мужчин, каждый из которых намного крупнее Елдана, ему не выстоять. Даже вместе с сыновьями. Но, несмотря на это, рядом с ним было спокойнее. Вовсе не потому, что Таскув боялась, что кто-нибудь из людей Отомаша обидит её, а просто потому, что он был сейчас частью оставленного за спиной дома. И даже напоминал отца, такой же строгий и немногословный.

Когда совсем стемнело, Таскув собралась идти на холм. Она взяла с собой бубен, а ещё прихватила мешочек с травами и факел, чтобы разжечь на вершине огонь, да и не заблудиться. Ведь тропа, уверенно ведущая через лес к Мань-Пупу-Нёру на равнине исчезла, как по колдовству. Вот была, широкая и вполне хоженая, а потом резко пропала за очередным торчащим из земли камнем. А уж на вершину той тропы и сроду не было. Идти придётся, слушая голоса духов, которые и от скользкого склона уберегут, и короткий путь укажут. Идти на вершину долго и утомительно, зато, оказавшись там, от прилива силы захочешь взлететь. Елдан пообещал, что никто на холме Таскув не побеспокоит - он с сыновьями проследит - но и так может было не сомневаться, что никто из чужеземцев пойти за ней не решится.

Она отправилась наверх по невидимой другим тропе, освещая путь факелом. Каждый шаг по крутому скользкому склону давался тяжелее предыдущего и казалось, что силы оставят полностью ещё до того, как сумеешь пройти хотя бы половину пути. Грязь расползалась под ногами, пару раз Таскув падала на колени и пачкала руки. В голове гудело, будто бы тяжёлым камнем обрушивалась на неё злая воля великана Торева. Скоро Таскув вышла из леса, где от ветра и непогоды укрылись её спутники, на голый бок горы. Сумасшедший ветер едва не сдёрнул одежду, зазвенели оловянные фигурки на парке. С головы слетел капюшон, перехватило дыхание, и заслезились глаза. Захотелось повернуть назад, под надёжное укрытие тайги, где среди густо растущих елей и лиственниц едва протиснется даже самый лёгкий ветерок.

Но Таскув перевела дух и пошла дальше, крепко держась за ремень бубна, словно за единственную опору.

Несколько раз она садилась отдыхать, укрываясь с подветренной стороны холма, берегла огонь, чтобы его, не дай Най-эква, не задуло. Вставать на ноги с каждым разом становилось всё тяжелей, лёгкие сжимались в тугой горячий комок. Но она шла, стараясь не думать, сколько ещё саженей впереди.

Поднялась на вершину Таскув только к середине ночи. Уже зашлось слабым свечением небо на востоке, одна за другой начали гаснуть звезды среди облаков. Перед глазами словно вырастали каменные идолы. Каждый не меньше десяти саженей в высоту, а самый большой - и все двадцать. И как будто бы не было тяжёлого пути сюда - из самой земли здесь сочилась сила, омывала невидимыми потоками каждый камень.

Таскув пошла к столбам, чувствуя себя несчастной пылинкой, самой маленькой веточкой мха по сравнению с ними. Она отыскала старое кострище, почти совсем размытое дождями, уложила на него собранные по дороге ветки и от факела разожгла огонь.

Затем расстелила на земле войлок и села у костра, медленно обводя взглядом огромные ребристые изваяния вокруг. Вот одно, стоящее чуть в стороне - это Торев-медведь. А остальные, рядком расположившиеся за ним - его братья. Если пройти чуть дальше, можно увидеть вдалеке плоскую гору Койп, где упал его бубен.

Таскув дышала медленно, глубоко и ждала. Скоро будто бы упругие змеи обвили тело. Всё туже сжимались их кольца, проникали сквозь кожу в самое нутро. А она становилась больше, росла, ширилась, и скоро сравнялась с истуканами. Взглянула вокруг с их высоты, и огромные лёгкие заполнились свежим, пьянящим воздухом. Она понеслась вперёд над бескрайней тайгой, над обширными равнинами, поросшими белым мхом. Увидела земли, которые раньше принадлежали её племени, небрежно брошенные ленты рек и зубцы старых гор. И обхватывала её со всех сторон мудрая тишина.

- Не торопись стать женой Унху, - словно эхо, прозвучал чей-то голос. И Таскув узнала - это Ланки-эква - хоть никогда с ней не встречалась.

- Но почему? Ведь я люблю его.

- Тогда ты не сможешь сделать большое дело. Унху спеленает тебя, не даст развернуться силе, что живёт в тебе. А её нельзя сдерживать.

- Я сама откажусь от неё, если будет нужно.

- И будешь жалеть...

Таскув упала в свое тело, и оно будто разбилось на сотни осколков, но всё же собралось воедино с большим трудом. Она открыла глаза. Совсем рассвело. Солнце расплескалось по лесам и горам, одаривая наконец по-настоящему весенним теплом. Камни разогрелись, а костёр давно потух, сожрав все до единой ветки.

Наверное, в становище её уже схватились. Таскув встала, бодрая, словно крепко проспала всю ночь, и отправилась вниз по холму. Обратный путь показался гораздо короче. Ещё не минул полдень, когда склон закончился, а чуть погодя среди тёмных еловых стволов завиднелся и лагерь. Издалека Таскув обострившимся чутьём почувствовала, что там что-то случилось. Она прибавила шагу, и первыми увидела Отомаша с Елданом, которые крепко о чём-то спорили. Вогулу не хватало чужеземных слов, чтобы высказать воеводе всё, что о нём думает. А тот и вовсе его языка не знал, а потому не всегда понимал, что ему говорят. Оттого оба злились ещё сильнее.

- Лучше не подходи к ним сейчас, - Смилан перехватил Таскув, когда та уже собралась вмешаться.

- Да что случилось? - она вопросительно посмотрела на воина, а потом огляделась вокруг, стараясь понять.

Внутри похолодело, когда среди муромчан она увидела мрачного и крепко побитого Унху, а рядом с ним - напуганную донельзя Эви.

- Их поймали сегодня под утро недалеко от лагеря, - пояснил Смилан. - Все ждут, что ты нам расскажешь, откуда они тут взялись.

[1] Мир-Сусне-Хум (вогульс.) - “за миром наблюдающий человек”. Главный покровитель людей. Он наблюдает за жизнью людей, заботится о них, выступает посредником между людьми и богами. К нему обращаются шаманы.

Таскув шагнула было к пленникам, но вперёд неё поспела Евья, вцепилась в воина, что придерживал под локоть Эви - не слишком-то, надо сказать, крепко. Та и сама от страха с места двинуться не могла. А тётка налетела на стража неистово, словно тот руки дочери выкручивал, и будь у неё клюв, в мгновение ока заклевала бы насмерть.

- Пусти её, чего схватил ручищами своими! - прокаркала она по-вогульски.

Муромчанин лишь взглянул на неё удивлённо, ни слова не разобрав. Отмахнулся небрежно, но тётка вновь впилась пальцами в его рукав, дёрнув на себя. На этот раз муж оттолкнул её сильнее.

- Да сгинь ты, дурная! - рявкнул, посмотрев на Смилана, опасаясь, видно, его неодобрения.

Но тот останавливать его не стал. Всё благодушие сошло с лица воеводова сына, суровая складка залегла между бровей. Он не сводил с Таскув выжидающего взгляда, а она не знала, куда от него деться. Сквозь землю провалиться сейчас была бы непрочь.

Евья продолжала нападать на воина, но никто ее не трогал, а тот вяло отмахивался. Стихал за спиной спор Отомаша с Елданом - знать, они так ни до чего и не договорились. Видно, охотник своих всё же защитить пытался, убеждал, что без злого умысла они за отрядом шли. А уж чего они сами наговорил успели - то боги ведают. Но что бы ни сказали, а муромчане им не больно-то верили.

Таскув подошла и отвела тётку Евью в сторону. Та, всхлипывая от обиды за дочь, повиновалась, встала под ближайшей елью, утирая слёзы рукавом.

- Всё хорошо будет, - шепнула ей Таскув и вернулась к пленникам, за короткий путь в несколько шагов пытаясь сообразить, как отговариваться будет. Она поймала взгляд Унху: охотник смотрел исподлобья, но без упрёка. Что ж, сами виноваты: плохо скрывались. На разбитой губе его набухала кровь, он то и дело слизывал её и пытался плечом достать рассечённую бровь, из которой по виску уже потекла алая струйка.

- За мной они пришли, - пытаясь придать голосу как можно больше беспечности, обратилась Таскув к Смилану. Тот лишь руки на груди скрестил. - Не хотели, видно, из дома отпускать. Друзья мои самые близкие, с детства самого. Вот, это Унху, охотник самый лучший в пауле. А это Эви. Сестра моя.

И глянула на них с весёлым укором, будто они безобидную шалость сотворили. А ведь муромчане Унху и убить могли ненароком. Особенно коли тот сопротивляться начал. Не может он без сопротивления. Ещё совсем мальчишкой слыл самым упрямым и задиристым среди ровесников.

- Таких верных друзей ещё поискать надо, - прогрохотал Отомаш. Подошёл и встал рядом с сыном, поддерживая его недоверие. - Столько вёрст вслед за тобой мотали. И прятались хорошо, только нынче мы их заметили. А коли прячутся, значит зло задумали?

- Не отпустим её в далёкую дорогу одну! - пискнула Эви и на мать покосилась. А та уже слёзы уняла и теперь один только её вид обещал дочери суровую расправу, коли всё утрясётся.

- Не пустим, - неожиданно пробасил Унху, решив присоединиться к лжи Таскув.

Она только улыбнулась благодарно на его слова. Чем проще всё объясняется, тем лучше. Вот только что Эви тут делает, до сих пор не разумелось. Неужто за своей нежданной зазнобой решила пойти?

- Так она же и не одна, - Смилан качнул головой в сторону Елдана с сыновьями, которые покамест в разговор не вмешивались. Охотник и вовсе с подозрением оглядывал Унху: знать, отец обо всех своих тревогах ему поведал. Вот они и подтвердились.

Таскув только руками развела, что, мол, с ними поделаешь. И правда - что? Самое плохое - обратно в паул отправят той же дорогой, что и пришли. Отомаш возвёл очи горе: задали вогулы задачку. Он подошел к Унху, придирчиво его оглядел от макушки до пят, забрал у своего воина его лук и повертел в руках. Цокнул языком, то ли разочарованно, то ли, наоборот, удовлетворённо.

- Положим, меткий охотник нам в дороге пригодится, - начал он. От сердца тут же отлегло. - А вот девица не пришей кобыле хвост. Домой её отправить надо.

Евья вдоволь насмотрелась и на виновато притихшую дочь, и на Унху да подошла к Таскув.

- Что он говорит? - указала она взглядом на воеводу.

- Говорит, Эви обратно в паул отправить надо.

Тётка хмыкнула и шагнула вперёд, обращая внимание всех на себя.

- Скажи ему, Таскув, что дочь я домой теперь не пущу. Раз уж духи её сюда привели, так тому и быть. Значит, рядом со мной ей идти надо и с сестрой. Такова воля Нуми-Торума, и не нам ей перечить.

Таскув всё передала Отомашу слово в слово. Тот посмурнел пуще грозовой тучи, но разве теперь время склоки затевать? Солнце упорно ползло вверх, к полудню, а лагерь ещё никто не собирал. Дорога впереди неблизкая и сложная, а они все тут простаивают без толку.

- Пусть идёт, в самом деле, - вздохнул Смилан. - Лишь бы обузой не стала. Да и кудеснице так привычнее будет, когда родичи кругом.

Отомаш глянул на Таскув, сощурившись. Знать только особое назначение уберегли её от гнева воеводы.

- Коль мешаться девица в пути будет, быстро её домой спроважу, - угрожающе пообещал он. - Через горы одна пойдёт, может, поумнеет, - и на Евью кивнул, передай, мол.

Да тётка в этот раз его и так поняла: не первое лето на свете живёт. Одно что в лицо воеводе не фыркнула, но удержалась. Чтобы вогулка, к горам и лесам привыкшая с детства, кому-то в пути помешала!

Воины отпустили незадачливых пленников да и тут же словно о них позабыли - принялись стоянку сворачивать. Эви бросилась к матери, обняла её, бормоча извинения. Евья что-то строго высказала ей да за косы дёрнула так, что та громко ойкнула. Не ко времени она своевольничать решила, и наверняка Унху, к которому в пути прибилась, выдала. Уж вряд ли тот позволил бы себя обнаружить.

А охотник, исподволь поглядывая на Елдана, подошёл к Таскув. И видно: дотронуться хочет, а то и к губам припасть в поцелуе, но держится. Пусть надзиратель, приставленный отцом, и догадался обо всём, а скрытничать нужно продолжать, чтобы мешать не начал.

- Может, оно и лучше так вышло, что нашли нас, - шепнул Унху и всё ж коснулся рукава Таскув. Коротко, словно украл что.

- Может, и лучше. А может, и хуже - там посмотрим, - пожала та плечами. - Как Эви с тобой оказалась?

- Да я её только к вечеру первого дня заметил. Всё вас боялся упустить, вот по сторонам особо и не смотрел. А там поздно стало её назад в ночь да одну отправлять. Ещё и мне пригрозила, коль прогоню, пойдёт и всё Елдану расскажет, что мы задумали, - он досадливо поморщился, глянув на Эви. - Потом рассказала, что за сердцем своим пошла. Глупая. И всё же выдала себя, когда на них глазеть полезла.

Охотник оглядел муромчан, что хлопотали вокруг, словно не понимал, как Эви вообще могла что-то в одном из них найти. Да ещё и такого, чтобы сломя голову неведомо куда за ним броситься.

- Отчего ж глупая, - Таскув улыбнулась. - Ты тоже за сердцем пошёл, разве нет?

Унху нахмурился, потрогал кончиками пальцев разбитую губу, а после и бровь.

- Так вот...

Таскув потянула его за собой, к пню, возле которого впопыхах бросила тучан. Усадила на него и тряпицы чистые, разрезанные узкими полосками, достала. Намочила водой из бурдючка да принялась ссадины промывать. И так стало хорошо от этого и спокойно. И правда, наверное, лучше, когда никто ни от кого за деревьями и в тени не прячется. А как на ритуал ускользнуть, они придумают. Может, и Эви пригодится.

Скоро снова выдвинулись в дорогу. Исполинские болваны на вершине Мань-Пупу-Нёра скоро измельчали до неразличимых точек, а там и вовсе пропали за верхушками елей. По небу потянулась кудлатая хмарь, заклубилась, точно раздумывала, стоит ли обрушивать на путников дождь. На сей раз муромчане всё больше молчали, приглядываясь к новым спутникам. Елдан и вовсе не отходил от Таскув, которая на время уступила своего мерина Эви, и шла нынче пешком. Ноги нещадно болели после нескольких дней в седле, и она была даже рада такой передышке. К тому же, чем дальше, тем дорога к Ялпынг-Нёру становилась труднее. То и дело всадникам приходилось спешиваться, чтобы пройти болотце в лесу или скользкую от вечного тумана каменную осыпь на склоне очередного холма. Края становились неприветливее, словно смывало с них даже скудную краску северной весны. Но время от времени в седловинах гор рассыпались яркими пятнами цветочные полянки, и тогда будто солнечный луч освещал душу.

Ялпынг-Нёр приближался. Таскув чувствовала его все сильнее с каждым шагом. Чаще среди густого пихтового и елового леса стали попадаться покрытые низкой травой холмы. Здесь камни росли словно из самой земли а поверх растущих в низинах лесов можно было увидеть захватывающий простор. Закат разбавленным золотом сквозь редкие облака обливал три вершины вдалеке. Самая высокая из них - Ойка-Сяхыл - ещё была покрыта снегом. Но на неё взбираться не придётся. Надо только дойти до седловины.

- Стоянку устроим поодаль, - Таскув нагнала Отомаша и поехала рядом с ним. - Вон в том перелеске.

Она указала рукой перед собой. Налетевший порыв ветра едва не унес её слова прочь, сбил дыхание. Воевода приподнял воротник подаренной старейшиной малицы.

- Не лучше подъехать ближе? - он окинул взглядом вершины, до которых и добраться, так к самой ночи.

- Вам нельзя туда. Сами вогулы почти не ходят. Очень редко.

Отомаш вздохнул, но перечить не стал. Да и от насмешек над излишней почитаемостью здешних мест удержался. Только подозвал одного из своих людей и отдал ему короткий приказ - тот кивнул и вернулся к своим.

Стоянку развернули, как только вновь въехали под влажную сень деревьев. Густые пихтовые кроны поглотили остатки света, и лишь проворно разведённый кем-то из воинов костёр разогнал мрак древнего леса, в котором редко кто появлялся из людей. Вогулы стараются не тревожить священные места попусту.

И когда все устроились на отдых да повечеряли приготовленной Евьей кашей с вяленой олениной Отомаш махнул Таскув. Она поднялась с расстеленного на земле войлока и подошла.

- Когда ты принесёшь жертву на Пурла... Там, где её надо принести? - вздохнул он, отчаявшись выговорить непривычное название.

- Завтра отправлюсь, как солнце взойдёт, - Таскув подняла взгляд на Смилана, который тоже приблизился, чтобы услышать всё, о чем говорить будут. - К вечеру обернусь. А сейчас всем отдыхать надо.

- Снова на самую вершину полезешь? - воеводов сын качнул головой в том направлении, где за частоколом древесных стволов пряталась теперь Ойка-Сяхыл.

- Нет, - спокойно возразила Таскув. - на этот раз высоко не полезу. Только на плечо чуть подняться надо.

Смилан кивнул серьёзно, словно эта мысль его вдруг успокоила. Странно, кажется иногда, что он всегда весел и не теряет хорошего расположения духа. Лишь один раз он повысил голос, когда не на шутку встревожился за судьбу своего вождя. Но теперь мало-помалу приходило к Таскув понимание, что многое он прячет за улыбкой - и непременно захотелось узнать, что.

- Стало быть, доброй ночи, кудесница, - холодно оборвал разговор Отомаш, недобро глянув на сына. Тот желваками дёрнул, словно молча они обменялись парой крепких слов.

Таскув наклонила голову на прощание и вернулась под строгий надзор Елдана. Хотя тот весь последний день будто бы больше за Унху приглядывал. Знать, от него вернее подвоха ждал. А пока внимание опытного охотника не ложилось грузом на плечи, Таскув подсела к Эви, которая после выволочки, что устроила ей Евья, и глаза-то лишний раз от земли поднять боялась. Та её будто не сразу и заметила.

- Сегодня ночью мы с Унху к Эква-Сяхыл пойдём, - просто сказала она, но Эви вдруг вскинулась, обожгла пристальным взглядом. Но быстро заставила себя придать лицу невозмутимое выражение. И правильно, понимает всё, значит.

- Сегодня решили? Уже?

- Ну, а куда же ждать? - Таскув натянула парку на колени и обхватила их руками. - Завтра жертву для чужеземцев принести надо. А там к остякам поворачивать. Больше никак не успеть.

Сестра задумчиво покивали и обернулась на Елдана, который сейчас разговаривал с сыновьями, уговариваясь, видно, о дозоре на ночь.

- Он ведь не пропустит вас. С Унху в палатке ночевать собрался - не чихнуть теперь.

- А ты его отвлечёшь. Или кто там из них надзирать в это время будет, - всё так же спокойно, будто говорит о погоде, продолжила Таскув. Со стороны так и должно казаться. - А остальным я сон-травы в питьё добавлю, чтобы до утра беспробудно спали.

Эви дёрнула бровями возмущённо - не хочет ввязываться - но тут же кивнула едва заметно. Больше они не стали об этом говорить: и так услышать могут ненужные уши. А с Унху они по дороге урывками да перемолвками  условиться обо всём успели. Сейчас охотник делал вид, что спать собирается, как и все, но то и дело кожу будто бы колол его нетерпеливый взгляд.

Таскув улеглась в одной из расставленных палаток вместе с Евьей и Эви. И замерла почти сразу, словно усталость скоро её сморила. Она лежала, тихо и спокойно дыша, и слушала, как ворочается подруга, точно ей острый камень под лежанку попал.

Нынче ночь выдалась тёплой, хоть и сырой. Унялся ветер, что гулял в седловине - и стало так тихо, что слышался треск пламени костра, у которого сейчас сидел дозорный. Таскув пыталась убедить Отомаша, что здесь бояться некого и стража не нужна, но воин ей не поверил.

Совсем измаявшись, Эви тихо встала и вышла наружу, мимоходом тронув Таскув за руку. Та и сама знала, что уже пора идти. Она подождала, пока сестрица усядется у огня и заведёт пустой и отвлекающий внимание разговор с сыном Елдана, чья стража сейчас как раз шла. Парень радостно отозвался на приглашение посудачить - скучно в одиночестве ночь коротать.

Таскув тихо выскользнула из палатки, пробралась за спинами дозорного и Эви да и скрылась в темноте леса. Не успела она и нескольких саженей пройти, как за руку её поймал Унху, напугав до полусмерти. Он приложил палец к губам, косясь в сторону лагеря.

- Веди, - шепнул и поправил на плече мешок из оленьей шкуры.

Таскув вздохнула, укоризненно покачав головой, и пошла по тропке, которой не видно было в темноте обычному человеку. Но знала, что не заблудится, хоть глаза закрой. Нужно подобраться ближе к Эква-Сяхыл: там много десятков зим стоит святилище Калтащ - богини земли и плодородия. Мудрая матерь Мир-Сусне-Хума поможет и поймёт. Она благословит два сердца, что хотят биться вместе вопреки воле других! Иначе и быть не может.

Чем дальше в чащу, тем темнее становилось вокруг, казалось теперь, что даже свет луны и звёзд не проникает сквозь плотный полог пихтовых ветвей. Воздух звенел от острого запаха хвои, который наполнял нутро несказанно свежестью. Невольно Таскув и Унху молчали. Грудь всё сильнее давило волнение. Оно прокатывалось волнами, разбегалось по телу покалыванием. Голову то и дело вело от собственного безрассудства и смелости. Никто раньше ни разу не решился пойти против воли старейшин, против воли рода.

Менквы[1] из лиственниц у святилища Калтащ встретили обычным молчанием. Богиня, окружённая дарами, что копились здесь испокон веку, появилась на залитой бледным светом поляне. Чёрное пятно кострища темнело в серёдке: его давно никто не касался. Не разводил священного огня, не кормил его, чтобы он открыл ход в мир духов. Вогулы уже несколько зим жили спокойно.

Таскув обошла поляну кругом, прислушиваясь, вдыхая здешний дух: она не собиралась камлать - нынче это не нужно - но хотела проникнуться этим местом, услышать его голос. Чтобы найти слова для обращения к Матери. Тем временем Унху нарубил веток для костра, уложил их по-особому, чтобы скоро запалить пламя, и встал в стороне, ожидая.

Таскув остановилась напротив Калтащ и склонила голову, приветствуя. Показалось, пронёсся над землёй не порыв ветра, а вздох, точно кто-то пробудился от долгого сна. Облака бежали по небу, то пряча луну, то вновь открывая. Неверное сияние скользило по умиротворённому лику богини, отчего мерещился блеск в её глазах. Совсем как живой.

Таскув развела огонь, бросила в него подношение и скинула парку, оставшись в одном шерстяном платье: так стало жарко. Она подозвала Унху. Охотник подошёл будто бы чуть робея: а ведь бежать рвался вперёд неё! А теперь волнение, знать, взяло и его храброе сердце. Он достал из заплечного мешка войлок, расстелил на земле у огня и тоже стянул через голову малицу. Таскув протянула к нему руки, нетерпеливо обняла и поцеловала: так долго и пылко, как никогда раньше. Соскучилась за эти дни до невозможности! Пусть и рядом он был сегодня с самого утра. Унху шумно задышал, сжал её в крепких объятиях, с нажимом прошелся ладонями по спине. От случайного касания звякнули оловянные фигурки на цепочке, что стягивала косы.

- Потерпи, - сбивчиво шепнула Таскув, отстраняясь.

Пробормотав что-то, охотник снова накрыл её губы своими, чуть покусывая их. Но всё же отпустил: негоже так, без благословения Калтащ. Без должного обращения и даров.

Таскув прижала ладони к его разгорячённым щекам и посмотрела в глаза. Обвела кончиками пальцев скулы и подбородок. А затем стянула шнурки с его волос, распуская их по плечам. Он весь её. Весь до последнего вздоха. На тряпичных ногах она вернулась к богине, уложила к подножию давно уж приготовленные куньи шкурки, ладные, блестящие, одна к одной. Их раздобыл Унху как раз для такого случая. Рядом поставила мешочек с кедровыми орехами, которые собирала сама. Достала из тучана маленький кинжал и слегка разрезала ладонь, провела ею по изваянию, оставляя багровый след. Сегодня она прольет и  другую кровь во славу Калтащ и для её милости. Но позже.

Таскув встала с колена и повернула к костру, обогнула его сбоку, наслаждаясь щедрым теплом, и остановилась рядом с Унху. Тот смотрел на неё неотрывно, улыбка то и дело трогала его губы. Отблески пламени плясали в его чёрных глазах, заострялись от резких теней рубленые черты его лица. Она взяла ладонь охотника и тоже резанула по ней - он и не поморщился. Сцепив окроплённые кровью руки, они повернулись к богине, и Таскув проговорила громко и уверенно:

- Мы стоим пред твоей волей, Матерь Калтащ. Просим, чтобы соединила нас, наши сердца и тела сегодня и до самой смерти. Не желаем мы иной доли, не мыслим иной жизни. Рассуди нас и наших родичей. Не гневись, ибо наши помыслы чисты, а намерения искренни. Прими наши дары, мы славим тебя, Калтащ-эква. И просим твоего благословения.

Отзвучало эхо последних слов между деревьев, качнулось вдалеке и стихло. Показалось, всё замерло вокруг, и даже пламя костра перестало неистово трепыхаться от лёгкого ветра. По телу дурнотно расползалась дрожь. И как понять, услышала ли Калтащ обращение? Или ждёт последней жертвы?

Будто бы что-то треснуло в глубине леса. Таскув обернулась и мельком заметила убегающего прочь оленя. Что-то в нём показалось странным, но сейчас это было так неважно, что и думать не хотелось.

- Смотри! - вдруг дёрнул её за руку Унху.

Она вновь повернулась к огню да так и обомлела. По траве расползалось бледное сияние, словно первый снег. Оно исходило от изваяния Калтащ, ширилось, играло на куньем мехе и на каждом из лежащих перед ней даре. Зыбкие крупицы света кружащей над землёй мошкарой обогнули костёр с двух сторон и, переливаясь, потянулись к ногам гостей. И вдруг вспорхнули, словно подхваченные ветром, хоть вокруг было тихо. Снизу вверх по ногам пронеслась прохлада, разбежалась до кончиков пальцев, опустошила голову. Оплела светящейся снежной паутиной запястья Унху и Таскув да и соединила их, словно тончайшей цепью. Высохла кровь, перестала сочиться из ран. И на миг в пляске холодных искр почудились очертания женского лица, озарённого улыбкой.

Она услышала. И хотела теперь, чтобы они были вместе.

Таскув медленно отпустила руку Унху, развязала пояс. Глубоко вдохнув и содрогаясь от волнения, сняла платье и бросила рядом с расстеленным на земле войлоком.

Сырая прохлада ночи объяла  тело, ещё не погасшее сияние повисло на каждом волоске, точно мелкая водяная пыль. Таскув в первый миг прикрыла обнаженную грудь руками, но нашла силы опустить их и поднять глаза на любимого. Унху сглотнул, обволакивая её взглядом. Без доли стеснения, с одним только бесконечным желанием в нём. Он шагнул к ней, неспешно и мягко провёл ладонью по щеке, беспрестанно любуясь тем, что открылось теперь его взору. Притянул к себе, согревая, завладел губами. Поцеловал неспешно и мягко, лаская, распаляя желание.  Лишь на миг отстранился, сняв рубаху, а затем опустился на войлок и потянул за собой. Таскув села рядом и мгновенно оказалась в кольце сильных рук.  Охотник опрокинул её на спину, пробежалась вереница его жадных поцелуев по плечам и шее. Они обжигали кожу, точно падающие с неба раскалённые хлопья пепла. Дыхание вдруг стало неровным, не помещаясь внутри. С каждым ударом сердца разбегались по телу горячие потоки и скапливались подрагивающим клубком внизу живота. Руки Унху, мозолистые и шершавые, на удивление бережно то скользили по талии, то спускались по бёдрам, сдавливая до легкой боли. Таскув обхватила охотника лодыжками, прижимаясь сильнее и чувствуя его напряжение. Запустила пальцы в волосы и выгнула спину, когда ртом он принялся неспешно ласкать её грудь. От умелых  прикосновений его языка и губ тело переполнялось неведомой доселе истомой. Невыносимой, жгучей, вырывающей стон из самого нутра. Тихий и дикий одновременно. Таскув сжала колени, заключая Унху в плен - “Не отпущу!”. Охотник лишь крепче обхватил её руками, приподнимая, словно хотел стать ещё ближе.

Сегодня они станут единым целым.

Но где-то в глубине разума билась одна мысль, не давая покоя. Словно мелкая заноза, которую не вдруг достанешь. Она почти погасла под напором жаркого вожделения, но тут Унху выпрямился, развязывая тесьму штанов - и колючее сомнение вспыхнуло с новой силой. Что если Таскув, впервые возлежав с мужчиной из своего рода, шаманский дар всё же потеряет? И благословение Калтащ-эква не поможет его сохранить? Таскув хотела верить в её милость, но знать бы наверняка... Ни разу ещё не случалось такого, потому как ни одна шаманка не шла против слова старейшин. А как же теперь? Назойливой колотушкой забились в висках недавние слова Ланки-эква: “Будешь жалеть...”

Таскув взглянула на Унху, такого близкого и желанного, и вдруг поёжилась от холода. К утру воздух совсем выстыл, ведь и днём солнце нагрело его не слишком щедро. Она схватила охотника за руку, останавливая. Тот, справившись с завязками, поднял на неё затуманенный взгляд, не понимая, что случилось.

- Я не могу... Не сейчас.

Унху нахмурился.

- Ты шутишь?

Таскув покачала головой. Не глядя, сгребла в охапку лежащее рядом платье и поспешно натянула его. Стало теплее и легче.

- Я не могу лишиться дара богов сейчас, - сбивчиво начала она объяснять. - Вдруг я всё же его лишусь? Как же я тогда помогу княжичу? Как излечу его? Они надеятся на меня. Они ждут, что я помогу!

Таскув огляделась в поисках парки. Унху вдруг больно схватил её за запястья и тряхнул.

- Посмотри на меня! - почти крикнул он. - Ты серьёзно?! А как же ритуал? Мы так долго шли сюда! И должны его закончить.

Таскув взглянула на охотника, выкрутила руки, освобождаясь. Его глаза полыхали, но не отражением огня, а распалённым желанием. И обидой. Наверное, еще более жгучей, чем неудовлетворённое вожделение.

- Если я не узнаю, что с княжичем Ижеславом... Я буду жалеть, что не помогла человеку. Дала ему умереть.

Унху ударил себя ладонями по коленям и встал, давя стон разочарования. Порывисто встрепал волосы, отвернувшись, а затем оглянулся через плечо.

- С каких пор тебе есть дело до людей с запада? Разве когда-то они заботились о нас?

Таскув поднялась и одёрнула платье, натянула скинутые раньше сапоги.

- Люди с запада тут ни при чём. Я умею исцелять, и худо будет, если я добровольно откажусь помочь кому-то. Подло! Права была Эви: всё, что я задумала - подло. А ритуал мы можем завершить и позже. Ведь Калтащ-эква​ уже соединила нас. Мы вернёмся...

Охотник прервал её громким хмыканьем. Он хотел ещё что-то возразить, но не стал, лишь хлестнул упрёком во взгляде и тоже принялся одеваться.

Затушив огонь, они в полном молчании вернулись в лагерь. А там уже многие не спали. Елдан шумно ругался с сыном, который всё проворонил. Смилан стоял тут же и наблюдал за их перепалкой с холодной усмешкой на губах. Эви сидела у костра, обхватив ладонями щёки, словно ужасалась тому, что натворила. Похоже, сонный отвар не всех свалил одинаково надёжно. Да какая теперь разница?

Лес полнился людским раздражением и злобой. От этого становилось тошно.

Таскув прибавила шагу и первой вышла на свет костра.

Елдан смолк и обернулся. Прошил негодующим взглядом насквозь, а затем упёрся в Унху. И, видно, что-то на лице охотника заставило надзирателя не убить его тотчас же.

- Что ж ты, пташка, обманула нас, выходит? - не двинувшись с места,  бросил Смилан. От его слов ещё не сошедший с тела озноб, вновь пронёсся по спине. - Завела нас сюда, чтобы с ним намиловаться? А Ижеслава лечить и не думала?

Таскув закусила губу, подошла к нему, словно под ударами палок, и чуть в сторону отвела. Не хотелось оправдываться перед всеми. Она другим ничего не обещала - только Смилану и отцу его.

- Я слово свое сдержу, - взглянула на воина твёрдо снизу вверх. - И постараюсь вождя вашего излечить. Простите, что обманула. Что утаила то, зачем сюда собиралась. Но от того никому теперь вреда не станет.

Лицо Смилана смягчилось. Он лишь коротко и недобро посмотрел вдаль на Унху, словно тот был виноват во всём. Но нет, виновата она. Воеводов сын вдруг крепко взял Таскув за подбородок, не давая опустить голову.

- Надеюсь, ты не станешь больше дурить нас, - в его голосе явственно послышался оттенок угрозы. - Ижеслав всем нам очень дорог. Мы не от безделья к вам в паул притащились, унижение от ваших старейшин вытерпели.

- Я понимаю.

- Ой ли...

Воин ещё мгновение разглядывал её, склонившись ближе. Таскув отчётливо видела все синие крапинки на радужке его светлых глаз. Внутри что-то оборвалось, когда Смилан вздохнул и отпустил её. Кожа ещё несколько мгновений хранила след его совсем не ласкового прикосновения.

Он развернулся и вновь скрылся в своей палатке, видно, досыпать. А Таскув вернулась к костру.

[1] Менкв - в ханты-мансийской мифологии антропоморфный великан-людоед и оборотень. Изваяния менквов (обычно семь штук) часто ставили около святилищ, которые они якобы охраняли. Их заменяли каждые семь лет, так как считалось, что их сила постепенно падает.

- Вот расскажу твоему отцу, что вы с Унху наделали, век тебя из дома больше не выпустит! - сверкнув сталью во взгляде, поговорил Елдан, когда подошла Таскув.

Она только рукой на него махнула. Какая, мол, теперь разница? Тот брови свёл, оглядывая её, и то, что он увидел, знать, ему не понравилось. По её виду теперь самое худое можно подумать, это верно. Косы растрёпанные, губы припухшие, нацелованные, и глаза, небось шало поблескивают разгоревшимся желанием.

- Оставь, дядька Елдан, - она коснулась его плеча. - Чему суждено случиться, то случится. А сейчас ничего непоправимого не произошло.

Елдан только недоверчиво покачал головой. Теперь в два раза усерднее блюсти ее станет, к Унху и на сажень не подойти. Пока, может, оно и к лучшему. После того, как они так близко друг к другу подобрались, сдерживаться станет совсем невмоготу.

Таскув присела у костра рядом с Эви, встретив и её изучающий взгляд. Они посидели молча: сестра ни о чём пока не расспрашивала, да рассказывать и не хотелось. Сокровенное это, зачем трепать лишний раз?

До самого утра они так и не уснули больше. Зато Евья от сонного отвара спала беспробудно, казалось даже, не шевелилась совсем.

Наконец после тяжкого вздоха на всю округу Эви шепнула:

- Ну, как. Ритуал провели? Соединила вас Матерь Калтащ?

И вдаль уставилась невидяще. Даже почудилось, что и ответа не услышит: настолько занимали её голову другие мысли.

Таскув медленно провела по чуть растрёпанной косе, затем по другой и принялась их расплетать. Надо бы хоть в порядок себя привести, пока воевода не проснулся. Уж сын ему обо всём, что ночью случилось, быстро расскажет. А там ещё от него упрёки да угрозы выслушивать.

- Соединила, - она покосилась на подругу. А та сжала бледные губы - услышала всё ж. - Да до конца ритуал мы не довели. Побоялась я, что княжича после излечить не смогу.

Эви повернулась к ней и недоверчиво оглядела всю с головы до ног. Прищурилась, разве только пальцем не погрозила.

- Ты что же, Унху до себя не пустила?

Таскув приложила ладонь к заполыхавшей вдруг щеке. Это уж с какой стороны взглянуть: раньше они себе такой близости не позволяли.

- Пустила, да не совсем.

Эви дёрнула бровями и тихо рассмеялась, не обращая внимания на смурного Елдана, который неподалёку сидел вместе с Унху. Никому из них теперь не спалось. Мужи прервали неслышный отсюда разговор и вперились недоуменными взглядами: что за веселье? Сестрица даже обернулась на них, хитро посверкивая глазами.

- То-то я смотрю, Унху лесной чащи мрачнее.

Таскув склонилась к ней ближе, ещё понизив голос.

- Теперь в любой миг завершить можно. Мне бы только до княжича того добраться.

Но Эви лишь рукой на неё махнула, улыбнувшись.

- Дался тебе этот княжич, в самом деле. Можно подумать, ради него ты в этот путь отправилась.

Таскув пожала плечами. Верно, не ради него. Ради себя, Унху и любви, что они несли в сердцах. Ради его дыхания рядом по утрам и взгляда, полного силы и ласки одновременно - так он смотрел всегда лишь на неё одну. Никакая девушка в пауле не привлекала его, хоть и жадные до внимания охотника находились - да и не удивительно. Пусть и сирота он с детства, а из хорошей семьи: обо всех его братьях да сёстрах всегда доброе говорили. Добытчик он справный, от работы никогда не отлынивал: за таким спокойно будет всю жизнь - и дом, оставшийся ему от родителей, он в порядке держал. Да и красив, чего уж скрывать: по-особому, неведомым  притяжением в глазах и улыбке он тянул  к себе. И с судьбой мириться он так же, как и Таскув, не хотел. Поэтому-то она и бросилась в дорогу, обо всём и всех позабыла - да чуть не наделала скверных дел. Как бы она сейчас в глаза Отомашу смотрела, как бы выдержала нападки Смилана, который теперь, похоже, ей вовсе не верил?

Они с Эви снова замолчали, глядя в разгоняющий прозрачный утренний туман костёр. Помалу начали выбираться из палаток воины, вяло озираясь. Зелье всё ж сильное Таскув накануне замешала - после него и худо бывает иной раз. Но ничего, продышатся скоро на утренней прохладе, остро пахнущей пихтовой хвоёй.

- А ты что же? - решила она заговорить о другом, разглядывая мужей вокруг. - Показала бы мне хоть того, за кем из паула ушла.

Лёгкая улыбка вновь сползла с лица Эви. Она помолчала, теребя в пальцах небрежно сорванную травинку, и отбросила её в сторону.

- Думается, не замечает он меня вовсе. Права ты была. Но теперь уж домой не поверну. С матушкой и тобой дальше пойду, пока не гонят.

Она разочарованно дёрнула уголком губ и отвернулась. Таскув тронула её за плечо, пытаясь заглянуть в лицо.

- Хочешь, у Отомаша спрошу, как зовут да кто таков? Или у Смилана. Расскажут, небось. А там, поди, найдём к нему дорожку.

Эви посмотрела на неё, словно на дурную. Хитрить да изворачиваться она не привыкла, у неё-то душа всегда нараспашку, лицо открытое: всё по нему прочесть можно. Это Таскув заигралась, сама себя перемудрила, а Эви ничего скрывать не умеет. А потому мысль о том, чтобы зазнобу в сети девичьи заманить, её, скорее, пугала.

- Брось, - она недоверчиво усмехнулась. Отмахнулась даже, словно подруга ей что непотребное предлагала.

- Так и будешь молчать, значит? - вздохнула Таскув. Ты ж погляди, какое упрямство её взяло. Не дождавшись ответа, она добавила ласково, коротко сжав локоть сестры: - Коль надумаешь, я помочь постараюсь. Не хотелось бы, чтобы это всё зря было.

- Надеюсь, не зря, - та благодарно улыбнулась.

Скоро среди остальных появился и Отомаш, чуть шало позёвывая.Он-то вечером отвара больше всех выпил, всё нахваливал, какой ароматный да вкусный получился - вовек не напиться! Знать, тяжко ему вставалось: только сын растолкать сумел. А Смилан будто бы растерял всю лучезарную приветливость и теперь посматривал на Таскув настороженно и ещё более въедливо, чем раньше. Мужи долго о чём-то разговаривали, стоя у палатки, воевода то и дело прикладывался к меху с водой, слушая отпрыска. Таскув не выдержала и сама направилась к ним. День разгорается. Пора и к Ойка-Сяхыл идти.

Отомаш встретил её насмешливой ухмылкой.

- Здрава будь, кудесница, - громко приветствовал он, отдавая мех Смилану и утирая влагу с усов. - Славно вы с Унху позабавились этой ночью, я слышал. Друг он тебе, значит... Хах!

Он беззлобно покачал головой: знать, намерения, с которыми Таскув в дорогу отправилась, не так тревожили и задевали его, как сына. А тот, вишь, осерчал прям до лютости, теперь всё в холод кутает, как ни взглянет.

- Здрав будь, Отомаш, - кивнула Таскув. - Рассвет уже разгулялся. Значит, мне нужно идти.

Воевода согнал с губ улыбку.

- Что ж, пора, пожалуй, коль не передумала. А то вон Смилан винит тебя в том, что ты людей моих в провожатые себе взяла, чтобы лишь сюда добраться.

Таскув посмотрела на его сына - словно в стену каменную лбом ударилась. Ох, не поверил её оправданиям, теперь нового обмана ждёт.

- Не передумала.

- Вот и хорошо, - Отомаш хлопнул в ладони. - Мне ж до ваших печалей сердечных, правду сказать, дела нет. Пусть и против рода вы пойти решили - то ваша воля. Мне только важно, чтобы ты Ижеславу помогла.

Его откровенность кольнула неприятно - хотя чему удивляться? У всякого племени свои устои и заветы, предками начертанные. Блюсти их или попирать, словно дорожную пыль, каждый сам решает.

Таскув собрала всё, что нужно для обращения к Мир-Сусне-Хуму, закинула за спину  бубен и тучан. По приказу воеводы ей привели белого жеребёнка, который без устали прошёл с ними весь тяжёлый путь. Она погладила животину по мягкой морде, пропустила сквозь пальцы короткую, только недавно остриженную гриву. Ни разу она не приносила кровавой жертвы: боги уберегли от надобности. А теперь почти своей кожей чувствовала остриё лежащего в тучане ритуального кинжала. Её рука не должна дрогнуть.

- С тобой точно не нужно никого отправить, светлая аги? - показалось, с искренним участием спросил напоследок Отомаш.

Она помотала головой.

- Никому нельзя туда ходить. Предупреди всех, воевода. Чтобы ни шагу в ялпынг-маа[1] никто не делал.

Тот вдруг опустил огромную тяжелую ладонь ей на плечо. Как будто понимал, что нелегко ей придётся. А Смилан всего лишь молча отдал обручье, через которое вновь на силу Ижеслава доведётся взглянуть, а ещё пополнить русло с милости Мир-Сусне-Хума.

Напоследок издалека Таскув посмотрела на Унху, который тревожно хмурился, бессильный подойти под надзором Елдана, и на Эви. Взяв жеребёнка за повод, она углубилась в лес.

Влажная от утренней росы трава скользила по лодыжкам, клочки тумана расползались по мелким низинам, туда, где их не мог достать тёплый свет, сочащийся сквозь кроны елей и пихт. Скоро даже шаманская, еле заметная под слоем опавшей хвои тропа истаяла, и пришлось идти к подножию Ойка-Сяхыл, поглядывая на солнце. Отсюда вершины не видать, ненароком отклониться и уйти не туда легко.

Она ещё не ушла далеко, когда первый раз почудился тихий шелест травы позади да потрескивание валежника. Неужто кто-то всё ж пошёл следом, не вняв предостережению? Таскув обернулась, но никого не увидела. Однако всего через несколько саженей звук повторился - и снова никого. Призрачные шаги преследовали её, заставляя сомневаться, в своем ли она уме, и стихали точно в тот миг, когда она останавливалась, чтобы прислушаться, не эхо ли это. Но когда Таскув уже почти убедила себя в причудливой игре отражённых от широких стволов звуков, как успела заметить движение за плечом, на освещённой солнцем поляне. Она резко обернулась. Стройный олень с непривычно тёмной шкурой и огромными ветвистыми рогами встал, глядя на неё и поводя чутким носом, словно это она его преследовала. Всего миг он раздумывал, бежать ли, а затем оттолкнулся тонкими ногами да и стрельнул в чащу. Больше его слышно не было.

Путь до Ойка-Сяхыл не показался длинным. Огромная пята горы засерела между стволов, круто уходя вверх. Осталось подняться на обширный уступ с западного бока - там и святилище стоит.

Жеребёнок начал упрямиться и дёргать повод, словно почуял, что его ждёт. Тащить его наверх стало невероятно трудно - Таскув взопрела, хоть парку скидывай. В какой-то миг подумалось даже, что она идёт не в ту сторону. Руки немели от борьбы с животиной, пот тонкой струйкой тёк по спине. Но вот среди скудной травы, что умудрялась расти на каменистом склоне, показалась другая тропка. Обогнув гору, она вывела наконец к святилищу.

Как и в обители Калтащ, встретили её семь менквов. Остроконечные головы лиственных изваяний уже растрескались от непогоды, что без устали обрушивала на них с неба своё негодование. Скоро минует семь лет, и менкв заменят.

Таскув вытащила жеребёнка за собой и привязала к жертвенному столбу. Без сил она села на землю рядом и замерла, переводя дух. Хотелось снова спуститься в лес и вернуться в лагерь. Но она должна выполнить обещанное.

Смахнув со лба растрёпанные пряди, Таскув встала и взглянула с высоты святилища поверх лохматых верхушек деревьев, что теперь несметным множеством раскинулись у ног, в самую даль. Огромная тень Ойка-Сяхыл протянулась с востока на запад, солнце ещё не выкатилось по небосклону из-за его бока, лишь очерчивало сиянием камни. Густо-зелёная тайга колыхалась, бескрайней рекой протекая между вершин Ялпынг-Нёра и ветер трепал над ней бесчисленные ленты, украшающие святилище.

Таскув вдохнула полной грудью, прикрыв глаза. Хватит медлить.

Она надела на руку слишком большое для неё обручье Смилана. Холод на миг тронул кожу, но тут же пропал, оставив только тяжесть серебра на запястьи. Достала из тучана длинные полосы ткани и, связывая из каждой человеческие фигурки, двинулась к идолам, что опирались на гору спинами. В каждую куклу она заключала по монетке - хороший дар для богов. Шептала обращение к Мир-Сусне-Хуму, просила его дать силы и мудрости, чтобы сохранить жизнь чужеземного княжича.

Закончив вязать кукол, Таскув положила их у подножия идола и опустилась перед ним на колени, опёрлась ладонями на камень, чувствуя его тепло.

“Услышь меня, За Миром Наблюдающий. Прошу твоей милости и помощи, чтобы спасти человека, чья жизнь вот-вот оборвётся. Испроси у Нуми-Торума​ сил, чтобы могла я передать их страждущему и страдающему. Верю в твою справедливость и жду слова твоего”.

Она замолчала и посидела ещё, склонив голову перед Мир-Сусне-Хумом. А затем встала, скинула бубен и двинулась к жертвенному столбу, ударяя по коже пальцами. Обошла его, медленно кружась, пытаясь услышать голос в мерном гудении. Ноги будто сами по себе переступали по камню, ветром подхватывало косы, и они ударяли то по одному плечу, то по другому при каждом повороте. Таскув поднимала руки с бубном и видела, как солнце подсвечивает его, затем опускала, едва не касаясь земли - тогда его пение становилось почти утробным. Она уже не замечала ничего вокруг, танцуя по краю пропасти: стоит чуть забыться, ступить в сторону - и переломаешь кости, рухнув с изрядной кручи. Её горловое пение звучало вместе с воем ветра в мелких разломах скал, а дыхание подчинялось теперь ударам колотушки по дублёной коже.

Всё теряло цвет, словно Таскув глубже уходила в другой мир. Она видела теперь умирающую реку жизни Ижеслава, берега которой медленно осыпались песком на дно, где ещё тихо журчал скудный ручей. После ринулась дальше, по руслу и вдруг налетела на плотину, высокую и крепкую - сотворенную кем-то княжичу во зло. Совсем узкий поток мог просочиться сквозь неё - ещё пара веток, вложенных в препятствие, ещё пара витков заклинания - и Ижеслав умрёт. Как бы поспеть.

Таскув встряхнула рукой, чувствуя, как вздрогнуло на запястьи обручье, бросила бубен наземь и достала из-за пояса кинжал. Глубоко дыша и продолжая напевать, подошла к жеребёнку, который от её кружения, кажется, успокоился - только зыркал по сторонам, прядая ушами. Она взялась за узду, провела ладонью по белой в яблоках шкуре, вскинула лицо к небу, щурясь от света, что теперь казался ей слишком ярким, и вонзила клинок в шею стригунка. Горячая липкая кровь потекла по пальцам, узда дёрнулась несколько раз, и руку оттянула тяжесть упавшей туши. Таскув выпустила её, отворачиваясь. Голос дрогнул, но снова выровнялся и полился славящей богов песней дальше. Она приложила вымазанную кровью ладонь к обручью, оставляя на серебре след.

“Прими жертву, За Миром Наблюдающий. Прими и помоги”.

Показалось, солнце излило в неё жидкий свет. Никогда раньше Таскув не ощущала себя столь полной, она могла теперь делиться жизнью со всем миром: а уж на хворого княжича её и подавно хватит. Она раскинула руки, обращаясь потоком, ринулась в почти пересохшее русло, заполняя его.  Пусть не до краёв, пусть ненадолго. Но теперь у них будет время добраться до остяков и узнать, кто и как выстроил губительную плотину на пути силы Ижеслава.

Таскув выдохнула и прислонилась лбом к жертвенному столбу. Мир переставал кружиться и размываться, ноги гудели от пройденного с утра пути и танца. Лучи вышедшего из-за горы солнца теперь освещали весь каменный выступ, делали разлившуюся по земле кровь нестерпимо красной.

Таскув, давя дурноту в груди, наклонилась за бубном, который так и лежал в стороне. Снова послышались лёгкие шаги - теперь на тропе, уходящей от святилища в лес. Она и выпрямиться не успела, как её словно ударили по ногам. Колени подогнулись, и Таскув рухнула, обдирая ладони в попытке удержаться за столб. Неведомая сила натянула все жилы в теле, его скрутило немыслимой судорогой. Прямо перед лицом оказалась морда убитого жеребёнка  с выкаченными в предсмертной муке глазами. Но Таскув не могла отвернуться. Жутко становилось от непонимания, что происходит, почему она чувствует, как её словно выпивают до дна. Свет мало-помалу мерк. Веки тяжелели, и скоро их невозможно стало поднять.

***

Костёр страшно пёк бок, словно Таскув поджаривали на вертеле. Она перевернулась - и жар обдал щёку. И в то же время озноб прокатился по спине. Чья-то ладонь легла на плечо, успокаивая, не давая шевелиться.

- Отдыхай, - шепнул знакомый женский голос, и она снова провалилась в забытьё.

В другой раз глаза всё же открыла. Костра уже не было, рядом, ссутулившись от долгого ожидания, сидел Унху, а над головой чуть трепыхался от гуляющего снаружи ветра свод палатки. Таскув собрала силы и тронула охотника за локоть. Тот опустил на неё взгляд и вдруг схватил в охапку, прижал к себе, шепча жарко:

- Слава Калтащ, ты очнулась! Я боялся, что случится самое плохое, - он взял её лицо в ладони и прижался к губам своими, сухими и горячими, точно в лихорадке, продолжил бормотать между поцелуями: - Так и знал, доведут тебя эти чужеземцы до беды! Как увидел, что ты там лежишь, в святилище, так сам чуть на месте не умер.

Таскув отстранилась, с ужасом на него глядя:

- Зачем ты туда пошёл?! Ведь нельзя!

Она негодующе хлопнула его ладонями по груди, а потом уткнулась в неё лицом. Внутри всё замерло от страшного осознания: он нарушил главный запрет всех родов - не ходить к святилищу. И не придумаешь даже сходу, что сквернее этого может быть! Теперь только гадать и приходится, как духи его накажут за непослушание, за поругание ялпынг-маа. Унху медленно и ласково погладил её по спине.

- А что же я, бросить тебя должен был, когда ты к ночи не вернулась? Я ж ведь с тобой теперь узами самой Калтащ связан. И раньше без тебя не мог, а теперь вовсе...

Он поцеловал её в макушку, стиснул в объятиях так крепко, словно кто-то отобрать хотел.

Может, и хотел. Не её забрать, но силы. И ведь как щедро хлебнул, как мучимый жаждой великан - едва душу не вынул. Большое могущество на то надо иметь. Знать бы, от кого такая напасть приключилась.

- И что ж ты, ночью пошёл? А коли кто тебя из духов в лесу водить начал? Меня не спас бы и сам бы сгинул.

Таскув подняла к нему лицо, окунаясь в бездонную черноту любимых глаз. Унху вдруг скривился, качнув головой в сторону.

- Одному не удалось сходить. Сын воеводов за мной увязался. Настырный такой, что собачий клещ! Вот вдвоём и ходили.

Таскув едва руками не всплеснула. Мало бед, ещё и Смилан на себя гнев вогульских духов навлечь пожелал. Оно, конечно, доподлинно не известно, как нарушение запрета на чужеземце скажется, а все равно боязно. Если духов разозлить, им, верно, всё равно, кому навредить: вогулу или муромчанину. Она снова со всех скудных сил толкнула Унху, не находя слов, чтобы обругать его. И Смилану бы всыпать, но какое уж она на это право имеет?

Унху вдруг рассмеялся и сгреб её в охапку, повалил на войлок, не давая двинуться.

- Не боюсь я духов. Даже им меня с тобой не разлучить!

Таскув откинула голову, принимая жадные поцелуи, обхватила его за шею руками, чувствуя, как отступает немощь. Завтра, верно, и вовсе ничего о том не напомнит. И вдруг блеснуло на запястьи тяжелое обручье, заляпанное в крови. Словно окатило с головы до ног холодной водой. Что ж она забавляется тут, когда обоим мужам помочь надо!

Еле-еле она вывернулась из рук Унху, остановила, когда тот попытался снова её пленить. И сказала серьёзно, так, что у охотника сразу отпало желание шутковать:

- Пойди сруби мне толстую пихтовую ветку. Обереги буду вам делать.

Он кивнул молча и вышел из палатки. А Таскув посидела немного, слушая гомон мужей снаружи. Ты ж смотри, как за неё испугались, что даже тому, чтобы Унху с ней наедине побыл, никто препятствовать не стал. Сейчас тоже навещать не торопился. И вездесущая Эви не примчалась тотчас же.

Охотник скоро вернулся, отдал аккуратно обрезанную, ещё сочащуюся смолой пихтовую ветвь. От живительного хвойного запаха совсем прояснело в голове. Таскув достала из стоящего рядом с лежанкой тучана свой нож и принялась за дело. Унху понаблюдал за ней немного, а затем тихо ушёл, чтобы не мешать. Для изготовления оберега сосредоточение нужно, в него мысли и душу свою вкладываешь. Таскув шептала обращения к богам, чтобы не злились, не обращали гнев на тех, кто так неразумно нарушил их уединение. Ведь то было сделано во благо.

Обереги вышли справными. Темнели на них теперь росчерки охранных знаков, способных отогнать зло. А помогут ли, там видно станет, только бы ничего плохого ни с Унху, ни со Смиланом не случилось.

Таскув продела в обереги ровдужные шнурки и вышла наружу.

Солнце тонуло за окоёмом, бросая последние лучи между елей у самой земли. Вот и день минул, пока она в забытьи валялась. Мужи готовились спать, вокруг было спокойно: знать Унху рассказал о том, что Таскув очнулась. Но стоило ей появиться, как все обратили на неё взгляды. Эви выглянула из другой палатки, словно  почувствовала, но Таскув остановила её жестом: не сейчас.

Взглядом она попыталась найти Унху, но того на виду не оказалось. А вот Смилана она заметила сразу. Тот нёс за спиной к огню огромную вязанку веток. Свалил их в кучу и присел рядом - чуть дух перевести.

Таскув подошла и встала возле, чувствуя досадную робость. Сын воеводы взглянул на неё и поднялся, улыбнувшись совсем так, как раньше, ещё до того, как пошатнулось его к ней доверие.

- Рад видеть тебя в здравии,пташка.

Кольнуло на миг внутри раздражение: снова за старое! Хотя чего злиться, ведь тоже в беде её не бросил, себя не пожалел.

- Спасибо, Смилан, что за мной пойти решил, Унху одного не пустил.

Воин усмехнулся вдруг нерадостно, словно какая-то мысль его опечалила. Странно всё же. Вроде, в свете что он порой изучал, купаться можно. А иногда словно туча набегает - и в этот миг узнать хочется, что его тревожит.

Перво-наперво Таскув сняла обручье, которое болталось на запястьи и нещадно натирало кожу. Смилан удивлённо оглядел пятна крови на нём, но ничего спрашивать не стал.

- Вот, - проговорила Таскув тихо. - Я попыталась сделать всё, что могла. Теперь мы должны успеть, - и добавила, протягивая оберег: - А это надень, чтобы духи наши за появление в ялпынг-маа тебя не наказали.

Воин принял амулет на ладонь, повертел, разглядывая.

- Да что мне будет? - усмехнулся снова.

- Надень. Мне так спокойнее.

Смилан посмотрел ей в глаза совсем иначе: не насмешливо, не с любопытством, словно мальчишка, встретивший нечто неведомое. А с благодарностью и теплом. Таскув вздрогнула, когда он взял её за руку и сжал легонько. Маленький кулачок поместился в широкой воинской ладони почти целиком. И от этого окутало с ног до головы необычайно ясным чувством защищённости.

- Стало быть, и тебе спасибо, - Смилан спешно отпустил её, глянув поверх плеча.

Таскув вдохнула: совсем позабыла от прикосновения воеводова сына,  что воздух ей нужен - и обернулась. К ним шёл Унху. И по лицу его сразу стало понятно: всё заметил, ни единого движения или жеста не ускользнуло от зоркого взгляда охотника. Он встал рядом и вперился в Смилана так, что со стороны не сразу поймёшь, что ростом его ниже на хорошую пядь.

Воин, не сводя с него ответного едкого взгляда, неспешно надел на шею  оберег. Ещё и ладонью по нему чуть хлопнул. Унху шумно втянул носом воздух, удерживая рвущиеся с губ слова. Но в чём он мог упрекнуть Смилана, если и хотел? Пустая ревность лишь станет поводом тому над ним посмеяться. Охотник, видно, это понимал, а потому нашёл в себе силы промолчать, лишь Таскув за руку взял: присвоил.

Сын воеводы покачал головой, развернулся и пошёл прочь. И муторно стало на душе. Вроде, и не сказали друг другу ничего, а словно подрались в кровь.

[1] Ялпынг-маа (вогульс.) - священная земля.

Вогульский паул поутру ещё спал. Лунег оглядел его с высоты холма: маленький, всего в несколько десятков избушек. Деревни зырян нынче уже разрослись поболе, и дороги в некоторые западные города из них уже пробиты. А тут - тишина затерянного среди бескрайних лесов селения. Словно не дома там раскиданы, а камни, осыпавшиеся с горы. Встающее солнце сквозь дымку, что становилась всё плотнее, ещё освещало покрытые берестой крыши, но с севера надвигалась сизая туча. Снова будет дождь.

Лунег махнул рукой, приказывая воинам ехать за ним. Они спустились в долину и, тревожа стуком копыт здешних собак, промчались между домов до того, где жили отец и мать Таскув. Сегодня он спросит руки их дочери по-доброму последний раз. А там пусть пеняют на себя.

Он спешился - боль от удара ног о землю отдалась под рёбрами, вонзилась в спину. Вдох застрял в горле, не достигнув лёгких. Лунег чуть постоял, согнувшись, пока всё не утихло: теперь недуг напоминает о себе всё чаще. Время уходит. Его всегда мало.

Он жестом остановил младшего брата Ратега, который, видно, хотел справиться о том, как шаман себя чувствует, и направился к дому. На заднем дворе захлебывались лаем собаки в загоне: почуяли чужаков. В избе уже слышались шаги и голоса - хозяева проснулись. Лунег едва не столкнулся у двери с открывшим её Ойко. Тот встал, как вкопанный, оглядывая незваного гостя.

- За чем пожаловал, Лунег? - обратился к нему на западном языке. На нём друг друга понимать проще. - Разве я тебе не ясно сказал в прошлый раз, что тебе здесь делать нечего?

Он посмотрел поверх его плеча на воинов, что остались поодаль. Нахмурился, поняв, видно, что неспроста они здесь. Это не все, кто приехал с шаманом, в ближайшем перелеске прячутся остальные, и быстро прибудут сюда - стоит только знак подать.

- Я дал тебе время подумать, Ойко, - Лунег не стал пытаться пройти в дом. Так даже лучше. - Посему ответь, отдашь мне дочь в жёны?

Воин усмехнулся нехорошо. И говорить ничего не надо: не отдаст. Хоть сотню лет жди да мотайся туда-сюда по несколько раз за луну. В доме послышался голос жены Ойко: она, кажется, спрашивала, кто пришёл. Верещали дети. Проклятые собаки всё никак не унимались.

- Катился бы ты отсюда, шаман, - наконец выплюнул воин. - Мне больше тебе сказать нечего. И лучше бы тебе здесь снова не появляться. По-другому встретим.

Лунег кивнул, делая шаг назад. Он махнул своим людям, и пятеро из них отделились от отряда и двинулись к дому шаманки, что стоял на отшибе, за восточным холмом. Теперь слова её отца - пустой звук, хватит пытаться соблюсти хоть какие-то порядки. Не для того, видно, их племена родились, чтобы ни с того ни с сего дружбу заводить. Нынче Лунег себе жену силой заберёт, если по-хорошему отдавать не желают. И не хотел бы, может, снова застарелую вражду поднимать, но теперь без Таскув ему жизни нет. А значит, и выбора ему боги не оставили.

Ойко бросился было мимо него в первом порыве остановить зырян. Но Лунег перегородил ему дорогу. И хоть воин, верно, смог бы его одолеть, а и пальцем не притронулся. Брезговал, что ли?

- Я предупредил тебя, что будет, коли откажешься.

- Вы её там не найдёте!

- Спрятать решили? - Лунег усмехнулся и толчком в грудь остановил вновь рванувшего с места вогула. - Так найду всё равно. Найду и заберу.

В дверь выглянула Алейха, прищурилась от последних перед наступающей непогодой солнечных лучей. Всё же в мать Таскув красотой пошла - те же глаза узнаваемого разреза, слишком необычного для женщин рода Мось. И та же линия скул.  Не зря в свое время прадед её прабабку полюбил, хоть встретились почти случайно и в те времена, когда союз вогулки и зырянина показался бы ещё более диким, чем теперь.

Алейха только вздрогнула, увидев, кого это утро привело к ним в дом, схватила мужа за плечо. Глаза её тут же наполнились слезами.

- Уходи Лунег, - роняя слова, точно тяжёлые камни, проговорил Ойко. - Нет здесь Таскув. И не достанется она тебе. На то воля богов.

Лунег пожал плечами, отворачиваясь.

- На всё моя воля.

Морщась от невыносимого собачьего гвалта, он пошёл прочь. Запрыгнул в седло и тряхнул поводом, перехватывая удобнее. Ойко так и стоял в дверях вместе с красавицей-женой, которая пряталась за ним, будто он в случае чего смог бы её защитить. Не сможет.

- Дом сжечь, - бросил Лунег подъехавшему к нему Ратегу. - Будут слишком сопротивляться, убейте.

Тот твёрдо кивнул и передал приказ другим. Тем временем проснувшиеся от шума вогулы выходили из своих изб под только-только начавшийся моросящий дождь. От него по телу даже под плотной одеждой пробегала дрожь. А может, снова давала о себе знать хворь, что пожирала Лунега уже несколько лун. Паульцы начали собираться у дома Ойко, галдя и возмущаясь. Что ж, тем хуже для них.

Он развернул коня и поехал по взрытой ногами и копытами грязи к дому шаманки. Воины остались позади, сдерживая вогулов, которые бросились было за ним - остановить! Выезжали из тени лиственниц другие зыряне: коль паульцы будут слишком негодовать и буйствовать, деревня пострадает вся, а не только дом Ойко. Но это всё равно. За спиной Лунега сильное и многочисленное племя.

Он взобрался на восточный холм, обогнул его по плечу и выехал к одинокой избушке Таскув. Отправленные сюда раньше воины околачивались без дела во дворе: дверь уже выломали, и внутри, видно, и впрямь никого не оказалось.

- Её там нет, - подтвердил нерадостную мысль один из воинов. - Что дальше делать?

Лунег самолично заглянул в избу, потрогал угли в очаге: совсем холодные, даже чуть отсыревшие. Значит, шаманка ушла отсюда уже несколько дней назад.

- Возвращайтесь в паул и выясните, куда она делась.

Воин кивнул, выслушав, вышел на улицу и скомандовал остальным. Через пару мгновений их и след простыл, а грохот копыт стих, бросив между растущих кругом лиственниц тихое эхо.

Лунег чуть погодя тоже вышел наружу и встал под навесом. Закрыл глаза, прислушиваясь не ушами, но нутром. Каждое бревно в стенах, каждая доска порога хранила силу Таскув, живительную и сладкую, словно дикий мёд. Жаль, её слишком мало здесь: не насытишься. И помочь сдержать хворь она не поможет. Лунег всё ж втянул её, сколько смог - словно целебным зельем рану намазал. На миг полегчало. Глядишь, даже к ночи не будет чёрной рвоты и смертной дурноты при виде пищи на привале.

Прадед наградил его скверным наследием. Умер он от того же недуга, что пожирал теперь нутро Лунега, ещё молодым, успев, правда, нажить детей. Деда и отца рок миновал, а вот на правнуке отыгрался в полную силу. И лет-то ему всего ничего: лишь недавно двадцать пять зим минуло. И силой шаманской боги не обделили, даже отмерили сверх положенного. А вот здоровья, словно в насмешку, не дали.

До недавнего времени хворь молчала. А теперь грызла его изнутри, точно голодный пёс - кость. И есть ему не хотелось, и с лица да тела спал которую седмицу. Говорят, от той болезни не излечиться, проникает она своими ростками по всем кишкам. Но знал Лунег, что прадед его пытался её победить. Помочь ему могла в то время Ланки-эква, сильная шаманка и целительница. Да только непросто всё оказалось. Чтобы насовсем хворь унять, он должен был её дух забрать, выпить, как снадобье - во время особого ритуала - вместе с девичеством. Но слабину дал, потому как любил. А она сбежала от него, как узнала обо всём. Скрывалась среди родичей много зим, а после и не нужно стало: умер прадед.

Но Лунег не собирался разделять его участь. Как бы Таскув ни была прекрасна, а своё он заберёт. Только найти её осталось. Раз по-доброму договориться с вогулами не вышло, так тому и быть...

Полыхнула в пауле изба Ойко, заметались люди, словно букашки на нагретом солнцем пне. Мелкий дождь не смог затушить пожара, только продолжил тихо рыдать​ над  свалившимся на  вогулов горем. Лунег с холма, смотрел на их панику и попытки спастись, не чувствуя сожаления и раскаяния.  Отгорели они давно, смылись болью, которую он вынужден был терпеть каждый день.

Скоро вспыхнул и другой дом, за ним третий. Паул умирал. Тёмная вереница зырянских воинов расплескалась по дворам, сея смерть. А затем, натешившись, покинула разорённое селение. Дождь унялся, растворилась над лесом туча, а солнце уже подкатилось к полудню, слепя уставшие глаза. Затекли без движения ноги, но Лунег не сходил с места, почти завороженно наблюдая бесчинство своих людей.

Малый отряд поднялся к нему, когда весь паул охватили пожары,  которые казались с высоты холма не более чем кострами.

- Она уехала с муромчанами на запад, к Ялпынг-Нёру, - Ратег присел рядом на пороге избы. - Два дня назад.

Лунег встал, отряхивая штаны от налипшей грязи. Кивнул на своего коня:

- С собой заберите и блюдите. Плохо смотреть за ним станете - прокляну. И вещи мои не трожьте!

Брат испуганно сделал шаг назад, яростно кивая. Почему-то проклятия даже бесстрашные воины боялись пуще огня. Хотя забот слишком много - кого-то проклинать. Духи такого не одобрят.

Лунег обошел избу Таскув, словно к дивному аромату, принюхиваясь к призрачным остаткам её силы, что ещё гуляли здесь. Он углубился в лес, последний раз глянув на запад, хранящий тепло склонившегося к нему солнца. Прошёл ещё несколько саженей, касаясь шершавых стволов лиственниц, слушая шелест молодой травы под ногами. Тайга примет его, как принимала много раз, укажет дорогу к Таскув, которая сейчас была желаннее всего на свете. Они едины.

Лунег глубоко вдохнул, чувствуя знакомую ломоту в костях, и перекинулся в чёрного оленя.

***

Лунег преследовал муромчан почти два дня, прежде чем смог нагнать. Его воины по-прежнему оставались далеко позади. В облике оленя он был почти здоров, он был свободен от боли, но знал, что, вновь обратившись человеком, будет слабее малого ребёнка.

На счастье выяснилось, что чужаки собирались остановиться у Ялпынг-Нёра достаточно надолго: им потребовалось провести ритуал, чтобы спасти своего вождя. Узнать об их планах не составило большого труда: они говорили так громко, что вся лесная живность разбегалась на много вёрст вокруг. Они не умели чтить древность и покой здешних мест. А ещё местные племена называют дикарями...

Несколько раз Лунег видел Таскув. Впервые он подбирался так близко к девушке, что без любви и вожделения манила, словно огонь в непроглядной мгле. Она невидимой привязью тянула к себе, рождая в груди жгучее нетерпение. Но он не мог позволить себе спешки. Ему нужно набраться сил и задержать муромчан у Ялпынг-Нёра, чтобы их нагнали его люди.

Лунег всегда оставался незамеченным даже неподалёку от лагеря - в облике зверя есть свой резон - лишь бы на охотников не налететь. Среди них оказался один, особо умелый, взращенный тайгой, натренированный хитроумной дичью. Такой с одного выстрела бьёт зайца далеко впереди. Но ему было не до того. Он взгляда не сводил с Таскув, словно постоянно в объятиях держал. Да и она отвечала ему взаимностью - и связывал их общий умысел. А вот какой, довелось узнать в первую же ночёвку у границы ялпынг-маа.

Лунег следовал за ними до святилища Калтащ и там первый раз явил себя Таскув. Не стал скрываться: пусть видит, так будет крепче связь после. А после, затаившись в зарослях у священной поляны, он с ужасом в сердце понял, зачем они пришли. Охотник хотел забрать то, что принадлежало Лунегу, то, что могло спасти его жизнь!

Лишь на миг он забылся, когда увидел в скупом и холодном лунном свете обнаженную Таскув - и хотел было кинуться, помешать ритуалу. Но то, что он не завершится, почуял раньше незадачливого вогула. Шаманка оттолкнула его.

А после ритуала тело её полнилось такой силой, что Лунег едва удержался, чтобы не зачерпнуть её.

Зато на следующий день, на святилище Мир-Сусне-Хума взял своё сполна. Даже чуть больше, чем нужно - чтобы Таскув лишилась чувств. Он не собирался похищать её: девушка должна прийти к нему сама. Так безопасней. Но он восполнил всё, что потратил,  долго находясь в шкуре оленя. И получил отсрочку, ведь пока Таскув не очнётся, муромчане не снимутся со стоянки.

Отряд зырян прибыл к Ялпынг-Нёру этой же ночью, когда шаманка под присмотром своего охотника лежала в палатке. Лунег вышел к тайно обустроенному лагерю и снова вернулся в свой облик. Промозглый воздух предгорий вцепился в тело, раздирая кожу. Лунег ступил в становище и под чуть удивлёнными взглядами зырян оделся в припасённые штаны и рубаху. Воины наблюдали за ним со смесью страха и почтения на лицах. Всё никак не привыкнут.

- Пришлось ждать вас слишком долго, - бесцветно упрекнул он Ратега, который возглавлял отряд его воинов.

- Я зверем не обращаюсь и следов не чую, - недовольно ощерился тот. - Хорошо хоть я здешние места знаю, мы вышли на чужаков очень скоро.

- Скоро я заберу её и мы отправимся к святилищу.

- Ты уверен, что она сможет тебя излечить? - Ратег не первый раз задавал этот вопрос. И всё никак не мог отринуть сомнения. - Может мы подставляем свои шкуры под мечи муромчан зря?

- С каких пор ты стал трусом? Их меньше и наверняка не все захотят рисковать собой ради чужой шаманки.

- Станут, если она им сильно нужна.

Лунег покачал головой, поудобнее усаживаясь у костра. Можно и отдохнуть, а до тревог Ратега ему дела нет. Поворчит, да всё равно исполнит всё, что ему скажут.  Стоянку воины развернули разумно - прикрывшись холмом и густым лесом от лагеря муромчан. А те бродить в округе поостерегутся, ведь, наверняка, Таскув предупредила их о священности этих мест, которую нельзя нарушать никому, кроме шаманов. Тем хуже для двух глупцов, что пошли забирать её на Ойка-Сяхыл. Охотника, что страстно желал овладеть шаманкой у идола Калтащ и одного из чужаков, молодого воина и родича их предводителю.

Лунег первый раз за много дней с жадностью набросился на еду. Опутанное ядовитыми щупальцами хвори нутро нынче его не беспокоило. Есть хотелось невыносимо. И он чувствовал в себе силы двигать древние вершины Ялпынг-Нёра, но знал, что это ненадолго. Нужно торопиться.

Нынешняя ночь подарила ему прекрасный сон без боли и сновидений. Но лишь слабый свет тронул небо над Пурлахтын-Сори, как он проснулся: теперь нужно сделать следующий шаг.

Лунег вернулся к лагерю муромчан и вновь принялся наблюдать. Не за воинами, что пытались хоть чем-то себя занять на вынужденно затянувшемся постое. И не за палаткой, куда ещё накануне отнесли бесчувственную Таскув. Он глаз не сводил с младшей сестры шаманки и за утро даже успел узнать её имя - Эви. Такое же простое и ничем не примечательное, как и сама девушка. Но он чуял, что она поможет ему. Их с Таскув недавний разговор у огня сам подбросил решение, как. Теперь  же он видел, что не стоило даже прибегать к заклинаниям и духам, способным видеть всё, чтобы понять, что она оказалась здесь не из-за любви к сестре. Сюда её привёл мужчина, к которому тянулось её сердце. И нет более верного помощника, чем женщина, которой пообещают исполнить все её чаяния.

Но пришлось ждать. К вечеру лагерь всколыхнулся, когда  в пришла  а в себя  Таскув. Значит, с утра тронутся в обратный путь, и умыкуть шаманка  в станет гораздо сложнее. Лунег едва дождался, пока Эви уйдёт в сторону от лагеря, чтобы набрать трав для живительного и бодрящего отвара, в приготовлении которых вогулки ведали очень много. Она прогуливались в округе каждый день незадолго до того, как все начинали укладываться спать. Вот и теперь, видно, решила побаловать сестру ласкающим нутро питьём. Девушка двинулась по тонкой тропке, залитой весенним солнцем, уперев взгляд в землю. То и дело она наклонялась, срывала стебельки и цветы да укладывала в небольшой берестяной туес на плече.

Осторожно и бесшумно ступая по траве и стараясь не тревожить валежника, Лунег следовал за ней, прислушиваясь к тихой песне, что Эви напевала себе под нос.

- Здравствуй, красавица, - мягко обратился он к ней, когда лагерь остался далеко за спиной. Теперь никто не потревожит.

Девушка вздрогнула, едва не уронив пучок трав, который внимательно разглядывала, очищая от сухих иголок. Медленно обернулась, затаив дыхание.

Лунег улыбнулся, выходя на тропу, и руки в стороны развел, показывая, что нет при нём оружия и зла он в душе не несёт. Эви сделала шаг назад и в сторону стоянки глянула: не кликнуть ли помощь?

- Я не обижу, - ласково продолжил Лунег, приблизившись ещё. - Я помочь хочу. Знаю твою сердечную печаль, чувствую. И знаю, как сделать, чтобы милый тебе муж твоим стал.

Девушка нахмурилась, недоверчиво его разглядывая. Но мелькнуло по лицу сомнение: она чуть прикусила губу - стало быть, попали его слова точно куда надо было.

- Ты что ж, думаешь, не узнала тебя? Шамана зырянского. Ты на кой сюда притащился? - с напускной строгостью ответила Эви. - Сейчас как заверещу - все муромчане сбегутся. Ноги унести не успеешь!

Хороша память оказалась у девчонки, а вот он не помнил, чтобы  в они в пауле встречались. Молода она и глупа, да не совсем. Хотела бы, так давно шум подняла, а раз молчит, значит, ждёт, что гость незваный скажет. Нутро у неё крепкое, нрав упрямый. Коль надо, по головам пойдёт. Это только на руку.

- А может, не шаман я вовсе, а дух лесной, - вновь весело улыбнулся Лунег. - Посмотри, нет тут больше никого. Я один. Места кругом священные, силой опутанные. Вот и услышал я твои мольбы.

После многих лун, что точила его хворь, он и правда стал, верно, похожим на духа. Эви ощупала его взглядом с головы до пят. И веселья его фальшивого не разделила. Однако по-прежнему не торопилась кликать муромских мужей. И верно, раз Лунег нападать на неё пока не собирался и разговаривал по-доброму, то и надобности звать могучих воинов, знать, она больше не видела.

- Дух, как же, - хмыкнула девица, укладывая позабытый в руке пучок в туес. - Чего надо-то? И чем помочь можешь, болезный?

Лунег едва удержался от того, чтобы не скривиться от её небрежных слов. Вот же, а с виду и не скажешь, что на грубость с незнакомым ей человеком способна. Впрочем, какая разница?

Он достал из поясной сумы глиняный горшочек, огладил ладонью, как драгоценность какую.

- Вот. Это снадобье нужно подмешать в питьё тому, кого привлечь хочешь. А после делай с ним, что пожелаешь, - Лунег отдёрнул руку с зельем, когда Эви потянулась за ним. - Конечно, это не на всю жизнь. Но тебе станет легче его к себе привязать. Через образы, что он увидит, и через то, что под дурманом сделать успеет.

Вогулка кивнула и снова попыталась забрать у него горшочек. Он не отдал.

- У меня будет ещё одно условие. Половину снадобья ты подмешаешь сегодня Таскув. Вторая половина твоя.

Эви опустила руку.

- Ах ты ж мох лесной, бледный! Чего удумал, - воскликнула так громко, что показалось, в лагере муромчане точно услышали. - Чтоб я...

Она едва ногой не топнула от негодования.

- Не торопись, - спокойно прервал её Лунег. - Подумай, может, она мешает тебе? Стоит у тебя на пути? Все на неё только смотрят. Красота её да сила всех манит. Разве нет?

Девица фыркнула и повернулась было уходить. Но, сделав всего пару шагов, остановилась и бросила через плечо будто бы совсем безразлично:

- Она хоть не помрёт от него? От зелья?

Лунег только улыбнулся, сам подошёл и всунул ей в руку горшочек.

- Конечно, нет. Яд тебе я давать не стал бы. Отравы разные вы, женщины, и сами творить горазды.

Вогулка только губами покривила.

- А ты её не убьёшь?

Он сжал крепче пальцы Эви, холодные и влажные от страха.

- А тебе ли не всё равно станет? Я тебе помочь хочу. Дашь зелье своей зазнобе, а там я остальное сделаю - никуда от тебя не денется.

Девушка покусала губу, всё ещё сомневаясь. Лунег осторожно отпустил её руку, отступил, опасаясь всё же, что не станет она сестре вредить. Но Эви сильнее стиснула ладонь со снадобьем.

- Сегодня, говоришь, надо?

- Сегодня. И не позже. Пока люди с запада в обратный путь не пустились.

Вогулка спрятала горшочек в туес, среди трав и быстро пошагала к становищу. Лунег проводил её бесшумно - а ну как победит в ней любовь к сестре? Выкинет шаманский подарок по дороге. Но девица уверенно дошла до своей палатки, быстро отговорилась от матери да и скрылась внутри. Теперь только ждать.

Лунег заметил, как Таскув, стоя у далекой ели, о чём-то говорит с молодым муромским воином.  Почувствовал, как полыхает ревностью сердце охотника, который тоже это увидел. Ничего, скоро они избавятся от тревожащей души шаманки. Скоро она вся будет принадлежать лишь ему.

Ночь всех рассудит.