Кудеярова поляна

«Шла машина тёмным лесом за каким-то интересом. Инте-инте-интерес, выходи на букву С! Дашка, тебе водить!» Звонкий голос подруги прозвучал словно наяву, но этого не могло быть. Дарья открыла глаза и только тогда поняла, что задремала. Сказались пережитые накануне волнения. «Минивэн» плавно шёл между разлапистых елей и высоких сосен по ровной дороге. «У нас таких дорог и в областном центре не наблюдается», — мелькнула ленивая мысль. Но леность и расслабленность длились недолго. Дарья вспомнила, что любимая в детстве считалочка приходит на ум, когда ей грозит какая-то опасность. 

Началось это лет в пятнадцать, и Дашка долго игнорировала такие знаки, до того момента, когда, поддавшись тревоге, сдала билет на круиз на теплоходе «Булгария». А подруга, с которой они вдвоём собрались путешествовать, обиделась, обругала баламуткой и ... Погибла подруга. Дарья подавила вздох. Не любила вспоминать то лето. 

Но почему считалочка появилась теперь, когда жизнь начала налаживаться? После нескольких месяцев бесплодных попыток покорить столицу, наконец, подвернулась возможность заработать. Ну и пусть придётся быть «менеджером по швабре», как ехидно выразился Дарьин парень. Зато зарплата — пальчики оближешь, да и жить на всём готовом в загородном доме в лесном массиве — ещё какая экономия. Не Рублёвка, но тоже, видно, дачный посёлок не для бедных. Так что — у считалочки ошибка вышла.

Когда, миновав шлагбаум, въехали в посёлок, Дарья испытала лёгкое разочарование. Высокие заборы и ничего за ними не видно. Попутчики оживились. Дарья незаметно их разглядывала. Помимо неё самой хозяева наняли пять человек. Повар, представился китайцем, а так наверняка калмык или казах. С вхождением в моду китайской кухни, число поваров-китайцев подозрительно возросло. Две горничных — невысокие, миниатюрные, блондинки с длинными волосами, раньше знакомы не были, но сразу сдружились. Сама Даша предпочитает короткую стрижку, но тоже метр с кепкой и худенькая — наверное, хозяевам приелись длинноногие дылды-модели. Два охранника, молодые, накачанные, наверняка бывшие спортсмены. Все провинциалы из глубинки, занесённые непонятно какими ветрами в Москву. 

Размышления пришлось прервать. Прибыли на место. От ворот ехали до дома ещё минут пять. Выбрались из машины и тут же замерли перед трёхэтажным особняком, стилизованным под помещичью усадьбу и имеющим к тому же два крыла. Один из охранников слегка присвистнул. Горничные Настя и Марина восторженно зашушукались. А вот Даша, прикинув предстоящий объём работы, подумала, что за просто так в наше время хозяева большие деньги не платят. 

Парнишка-китаец, чутко уловив её настроение, произнёс:

— А не хило вам, девчонки, убираться придётся: в начале недели начнёте в левом крыле, к концу закончите в правом.

— Пришёл поручик Ржевский и всё опошлил, — отозвалась Настя.

— Из него Ржевский, как из тебя модель Наоми... — закончить Марина не успела. 

Из дома вышла экономка. Никем другим эта женщина по определению быть не могла: строгая причёска, неестественно прямая осанка, закрытое тёмное платье с белым воротничком — словно сошла с экрана исторического фильма.

— Прикинь, нас тоже вырядят в платьица с фартуками, — успела шепнуть Настя на ухо Даше и смолкла под строгим взглядом экономки. А ведь Настя оказалась права. 

Охранников отправили в специальный дом у ворот, а девушек и повара разместили на первом этаже левого крыла. Настя с Мариной поселились вместе, Дарья и китаец, которого она прозвала про себя Ржевский, получили по одноместной комнате. После предварительного инструктажа, экономка заявила: 

— В шкафах униформа. Будьте добры с восьми до двадцати ноль ноль соответствовать. После двадцати двух и до шести утра из здания не выходить: охрана выпускает собак из вольера.

— Концлагерь какой-то, — тихо буркнула Настя, но у экономки оказался хороший слух.

— Думаю, размер вознаграждения за ваш труд, компенсирует испытываемые неудобства, — высказала она покрасневшей девушке.

До обеда разбрелись по комнатам. В шкафу Дарья обнаружила два платья с фартуками и наколку на волосы, туфли без каблука, несколько упаковок телесных колготок. Не спеша, разложив свои вещи в шкаф и тумбочку, нижний ящик которой до конца не задвигался, Дарья рассмотрела униформу: платья новые, с этикеткой, а фартуки — ужас какой-то — накрахмалены — и быстренько переоделась. Всё оказалось впору, даже туфли. Интересно. Наверное, закупили оптом униформу маленького размера, теперь подбирают под неё девочек-дюймовочек. 

Она осмотрела себя в зеркале. М-да, вот тебе и высшее образование. Прислуга. «Ничего, это временно», — успокоила себя Дарья, присела в реверансе и сказала:

— Чего изволите-с, барин?

— Кофею в постель, — раздалось от двери.

Дарья от неожиданности потеряла равновесие и еле удержалась за шкаф. Она обернулась. Ржевский, переодетый в кипенно-белые куртку, брюки и поварской колпак, оттенявшие смуглую кожу, весело улыбался.

— Ну, будет тебе сейчас кофей! — прошипела рассерженная Дарья.

— Да ладно, — примирительно протянул повар, — ты классно выглядишь. А вот Настя с Маринкой, как актрисы из фильма для взрослых.

Из соседней комнаты донеслось дружное ржание.

Ржевский без приглашения ввалился в комнату, уселся на единственный стул и похлопал по койке:

— Падай, сейчас расскажу, что о хозяевах нарыл.

— Когда успел? — удивилась почему-то сразу послушавшаяся Дарья. И добавила: — Для китайца слишком хорошо ты русский знаешь. 

Проигнорировав вторую часть фразы, повар начал рассказывать:

— Хозяин Вячеслав Сергеевич, крутой бизнесмен, последнее время передал дела старшему сыну. Разводит экзотические растения, как я понял, на этой почве он слегка того, — Ржевский повертел пальцем у виска. — Ещё сын с дочерью учатся за границей. Жена молодая, вторая или третья, живёт в городской квартире, здесь бывает редко. Прислуга приходящая, из деревушки неподалёку. Постоянно живут здесь только экономка и охранники, теперь и мы. Пока вы тут наряжались, — кстати, обратили внимание, что в комнатах внутреннего замка нет? — я на место основной работы сгонял. На кухню. Шеф-повар тётка классная, но тоже странная.

— Что-то у тебя все странные, — усомнилась Дарья.

— Нет, ну прикинь — я её печенье похвалил, а она: «Уезжай отсюда, сынок. Плохое это место». И палец к губам приставила. Кстати, Даш, ты не в курсе, что за цветочки, которым надо рыбный бульон для полива готовить?

Дарья изумлённо вскинула брови, но ответить не успела. Со стороны коридора раздался шум: экономка отчитывала соседок за избыток косметики.

После обеда приходящая помощница повела Настю и Марину в другое крыло, Дашу же знакомить с «фронтом работ» взялась сама экономка. «Терпимо, — думала Дарья. — Тем более и моющий пылесос имеется, и чистящих полно». Думала так, пока не поднялись в оранжерею на втором этаже. Перед большой дверью со вставками из матового стекла в мыслях вновь запрыгала считалочка. «Кыш, — мысленно прогнала предостережение Дарья. — Ещё скажи, нужно бояться каких-то цветочков!» — и смело шагнула за экономкой внутрь оранжереи. 

От увиденного перехватило дыхание. Дарья попятилась, судорожно вздохнула и облизала пересохшие губы. Всё помещение казалось заполненным растениями-монстрами из фильмов ужасов и компьютерных игр. Размером от монетки до двух ладоней створки были призывно распахнуты. Множественные острые зелёные «зубы» по краям обрамляли ярко красную внутреннюю поверхность. Зловещие красные пасти. Растения ждали неосторожную жертву. И, кажется, даже повернулись к вошедшим, нетерпеливо подрагивая. Дарья зажмурилась и тряхнула головой. Помогло, наваждение спало. Открыв глаза, она увидела, что растения мирно стоят на стеллажах в горшках или аквариумах и не собираются на неё нападать. «Кажется, это мухоловка, — мелькнуло воспоминание с давних уроков ботаники. — Какое счастье, что я не муха. А вон те растения с «кувшинчиками»-листьями тоже подозрительно выглядят».     

Экономка, видимо ожидавшая подобную реакцию, тонко усмехнулась и, как ни в чём не бывало, продолжила инструктаж:

— Ваша задача — влажная уборка один раз в день. Желательно утром. Уборка руками и шваброй, растения не переносят звука пылесоса и никаких сотовых телефонов и современной музыки.

— А ещё ни в коем случае не скармливать растениям мух, бабочек и мышей, — раздавшийся справа мужской голос заставил Дарью ойкнуть от неожиданности. 

Она и не заметила в глубине оранжереи кресла и сидящего там человека. От той же неожиданности ляпнула первое, что в голову пришло:

— У вас есть мыши?

— Теперь уже нет, — рассмеялся мужчина и легко встал. Высокий, подтянутый, очень моложавый (Дарья вспомнила о взрослых детях). Хозяин. — Вы идите, Алла Альбертовна, — обратился к экономке, — я новенькой сам экскурсию проведу.

— Ах, Вячеслав Сергеевич, вас хлебом не корми, дай похвастаться питомцами, — жеманно отозвалась та, и уже другим, прежним тоном сказала Дарье: — После экскурсии подойдите ко мне, выдам инвентарь.

Хозяин подошёл к Дарье, глаза его блестели, лицо стало одухотворённым.

— Так вот, милая барышня, как, кстати, ваше имя? А, Дашенька. Так вот, Дашенька, растение, что так вас напугало — дионея или Венерина мухоловка...

Дальнейшие полчаса Дарья как загипнотизированная ходила за Вячеславом Сергеевичем и выслушивала кучу совершенно ей ненужной информации о растениях-хищниках. Она оглядывала дионеи, росянки, непентесы, жирянки, но не испытывала и малой толики восхищения, переполнявшего хозяина. В голове всё перепуталось. Наконец они остановились в центре около растения расположенного напротив кресла. Дарья поначалу приняла его за колонну. Зелёный столб с полметра в обхвате и метра полтора в высоту с небольшими бугристостями на поверхности.

— А это бриллиант моей коллекции! — пафосно воскликнул хозяин. — Король среди хищников, я так и называю его: Кинг. Не поверите, Дашенька, учёные не знают такой вид. Они дорого бы дали за возможность исследовать, но разве я кого подпущу к своему детищу. Сейчас уже смирились, а поначалу даже выкрасть пытались. — Вячеслав Сергеевич захихикал. Затем продолжил: — Мой друг участвовал в международной экспедиции в Бразилии пятнадцать лет назад. Ах, да, вы ж наверняка не в курсе, что в далёком 1949 году на территории Бразилии отмечалось падение метеорита, сравнимого с Тунгусским. Его осколки не найдены до сих пор, местность труднодоступна. Приятелю тоже не повезло. Повезло мне — он наткнулся на удивительное растение, несомненно, хищное, оно погибло, не сумев переварить добычу. Но, погибая, успело отпочковать малыша. Совсем крошечный был, на пол-ладошки! Памятуя о моём увлечении, друг сумел привезти Кинга. Он, кстати, до сих пор уверен, что это один из видов инопланетной цивилизации, занесённый с метеоритом на нашу планету. Уфологи все зациклены на пришельцах. — «Кто бы говорил», — подумала Дарья, а Вячеслав Сергеевич продолжил: — Кинг — чудесный, уникальный экземпляр! Раз в год он цветёт, но перед этим должен поймать крупную добычу. Аромат его цветка упоителен, исцеляет, дарит надежду, молодость, жизнь... — Тут хозяин осёкся, словно сказал что-то лишнее и перевёл разговор на другое: — Даже в домашних условиях растения-хищники должны охотиться сами. Нужна живая жертва. Мы оставляем включенным свет и приоткрываем окно на ночь, мошки налетает достаточно. Плюс удобряем специальной подкормкой — я сам разработал рецепт — два-три раза в месяц. Кроме Кинга, малышу противопоказан лишний вес перед цветением.

Дарья покорно выслушала технологию приготовления рыбного бульона и о том, как важно его подкислить лимоном, ведь для растений-хищников щелочная среда губительна.  Затем хозяин опомнился:

— Заболтал я вас, милая барышня. Идите, идите.

Остаток дня вышел суматошным: получение инвентаря, быстрая экскурсия по дому и двору. Дарья боялась увидеть во сне жуткие растения, но отключилась, только коснувшись подушки. Повезло.      

Первые дни дались Дарье тяжело. С непривычки спина болела от напряжения. Если Настя с Маринкой умудрялись кокетничать с охраной, а Ржевский был весел как щегол, то Даша после окончания рабочего дня чувствовала себя сомнамбулой. Как во сне переодевалась, принимала душ, ужинала, не чувствуя вкуса и машинально съедая подложенный поваром дополнительный лакомый кусочек. Доползала до кровати и спала без сновидений до утра. Но такая усталость имела и положительные стороны. Даша входила в оранжерею, почти не вздрагивая, и научилась не обращать внимания на звучавшую в голове считалочку. 

Утром растения выглядели сонными и потому не такими кровожадными. Чтобы подбодрить себя, Дарья убиралась и читала вслух стихи. Благо знала их предостаточно. Вскоре ей показалось — растения слушают. Невероятно, но Венерина мухоловка веселее выглядела на стихи Пушкина, а кувшинчики-непентесы предпочитали Маяковского и Хлебникова. Даше показалось, что и уборка идёт быстрее и легче. 

Она постепенно привыкла бы к цветам-хищникам, но всё время пребывания в оранжерее девушку не оставляло ощущение чужого взгляда. За ней кто-то наблюдал. Становилось тревожно, зябко. Неужели скрытые камеры? Даша уточнила у всезнайки Ржевского. Тот отнёсся к вопросу серьёзно и через день ввалился, как обычно, без разрешения. Уселся на облюбованный стул и принялся, как он выразился «докладывать разведданные», поглядывая, как Даша сушит феном волосы.

— В доме и во дворе видеокамер нет. Есть у ворот и кое-где по периметру ограды. Всё. Кстати, здесь хозяева каждый год персонал полностью меняют, кроме экономки и приходящих. Хозяин ничего мужик, может, хозяйка стерва, из-за неё? Моя шефиня говорит — через недельку мадам прибудет, — и без перехода добавил: — Дашка, давай переспим.

От подобной наглости Дарья замерла, затем схватила подушку и запустила в Ржевского. 

— Что, пошутить нельзя, — он ловко поймал подушку, водрузил на место и ушёл довольно посмеиваясь.

На следующий день, убираясь в оранжерее, Дарья чутко прислушивалась к ощущениям. Даже укорила считалочку: где надо помощи не дождёшься. Дважды пройдя туда и обратно, остановилась в центре. Не может быть. Ещё раз прошлась из одного конца в другой. Всё правильно, ощущение чужого внимания усиливалось напротив хозяйского любимца. Хотя почему нет? Другие же растения слушают стихи. 

Она пристально вгляделась в Кинга и почувствовала его недовольство и неодобрение. Словно у учительницы к заядлому двоечнику, очередной раз не выучившему урок. Не устраивает репертуар, раздражают звуки её голоса? Ну ничего себе, это ботаническое недоразумение диктует свои условия! Дарья разозлилась и громко продекламировала первое, пришедшее на ум:

— Шла машина тёмным лесом за каким-то интересом. Инте-инте-интерес, выходи на букву С! — Кинг потемнел, лёгкая почти незаметная дрожь пробежала по поверхности. — Ага! Не нравится, а вот ещё: шла машина...

Дальше продолжить не удалось. Один из бугорков Кинга выстрелил тонким усиком в ближний стеллаж, сбил горшок с мухоловкой и вернул усик внутрь. Горшок упал с грохотом и разбился. В этот момент в оранжерею вошёл хозяин. Он кинулся к упавшему цветку и принялся бережно осматривать. Затем воскликнул:

— Дарья! Как можно быть такой неуклюжей? Вы представляете, как трудно вырастить этот вид? Я уж молчу о стоимости. — Даша попыталась объяснить произошедшее, но хозяин слушать не стал. — Что вы там лепечете, какой ус у Кинга? Он сбросил? Глупость какая. И не надо возмещать ущерб, вашего годового жалования не хватит. Попробую пересадить, может, примется. Ох ты, моя бедная девочка, — обратился уже к мухоловке и понёс её к противоположной от входа двери, где располагался его кабинет.       

Дарья взглянула на Кинга, тот словно сиял от удовольствия, светло-салатовые блики пробегали сверху вниз.

— Ну ты гад! Подставил меня, вычислил, что хозяин в это время приходит, радуйся. Похоже, Вячеслав Сергеевич многого о тебе не знает, — потихоньку сказала Дарья Кингу, но тот, видимо, не слушал, упиваясь победой. 

Этот и следующие дни Дарья, убираясь, ничьего взгляда не чувствовала. Её изучили и сочли недостойной внимания. Остальным растениям она напевала детские песенки. Против песен Кинг протест не высказывал.

К концу недели выяснилось, что хозяин провёл экскурсии для всех новеньких (кроме охранников) по отдельности. Сообщил Даше об этом, конечно же, Ржевский, взявший в привычку заглядывать вечером к соседке по комнате. 

— Не зря Алла Альбертовна сказала ему: вас хлебом не корми, дай похвастаться питомцами, — Дарья передразнила экономку очень похоже, повар хрюкнул от смеха, затем смущённо сказал:

— Дашка, наверное, буду выглядеть полным придурком, но я уверен — не мне показывали растения. Это меня показывали им, этим монстрам. Ты только Насте с Маринкой не говори, обсмеют. 

Дарья понимающе кивнула. Но сама про Кинга рассказать не осмелилась. Может, зря. Ржевский бы ей поверил.

На выходные приехала мадам, жена хозяина. Само прибытие Дарья пропустила — в свой выходной выбралась в Москву. Навестила подружек, отправила выданный аванс маме, посидела в кафе с парнем, выслушав, как трудно ему было отпроситься на пару часов. Ну-ну, самый важный человек в офисе — курьер. Дашка удивлялась сама себе, и что она находила в нём раньше? 

Вернулась в загородный дом вечером на такси. Охранник выглядел недовольным, псы в вольере злобно лаяли, Настя с Маринкой встретили дружными жалобами, им пришлось весь день бегать и убирать за привезённойпй выходной выбралась в Москву.скву.ина. хозяйкой собачкой. 

— Собак я очень люблю. Маринка, ладно, боится, но я-то люблю! — изливала душу Настя. — А этот мерзость какая-то. Не зря говорят, маленькие собаки мстительные. Я его с дивана сняла, не скинула — сняла. А он на этот диван нагадил. Задрал лапу и в наглую нассал. Хорошо, что чишка, а не доберман типа тех, что у охраны.

— Кто? — удивилась Дарья.

— Чи хуа хуа, порода такая.

— А сама-то мадам вам как? 

— Стерва, — в один голос заявили девушки.

Их заявление подтвердил и Ржевский, которому весь день пришлось успокаивать шеф-повара, тётку хорошую, но чересчур впечатлительную. 

— Представляешь, Дашка, шефиня моя себя превзошла, такой обед ради мадам закатила — блеск! А этой стерве то пересолили, то недосолили, то калорий много.

Утром, во время Дарьиной уборки, хозяин чуть ли не на цыпочках прокрался через оранжерею в свой кабинет, кивком ответив на приветствие. «От жёнушки прячется, — сообразила Дарья. — Чем же она его так достала за день?» 

Спустя минут десять дверь со стороны коридора открылась, и по плитке пола громко застучали каблучки. Холёная яркая брюнетка, компенсирующая свой небольшой рост высоченными каблуками, направилась в кабинет мужа. Маленький пёс песочного окраса, подскочил к Дарье, облаял и попытался укусить за ногу. Девушка пригрозила псу шваброй. 

— Ты, поломойка, только посмей моего лапусю обидеть, тут же вылетишь, — процедила хозяйка. — Он здесь пока погуляет. Присмотри. 

Мадам скрылась за дверью в кабинет, а пёс стал крутиться вокруг себя и наложил приличную кучу. Потом потрусил вдоль стеллажей с цветами, периодически задирая лапу. 

Дарья потихоньку выругалась. Только ведь всё помыла. Пёс остановился около Кинга и зарычал. По растению словно пробежала тёмно-зелёная волна. Дарья напряглась, она уже видела, как Кинг злится, но случившегося дальше не ожидала. Из растения вытянулись два похожих на щупальца отростка и быстро подтащили вплотную еле успевшего взвизгнуть пса. Тело цветка обволокло добычу со всех сторон и словно всосало внутрь, хлюпнув, как хлюпнуло бы тесто. Из кабинета выскочила мадам.

— Что случилось? — грозно рявкнула она на Дарью. Но та смогла лишь показать на Кинга и еле выговорила, заикаясь:

— Он... он... он...

— Господи, да когда ж тут перестанут в горничные одних идиоток набирать! — воскликнула мадам и направилась обратно в кабинет, не потрудившись закрыть за собой дверь. — Дорогой, твой монстр опять сожрал моего питомца! Ты обязан компенсировать.

Опять? Дарье показалось, она ослышалась. Опять??? Да будь это её, Дашин любимец, она бы Кинга в хлам резаком покромсала. Значит, говоря про мышей: «теперь уже нет» хозяин не шутил?

Из кабинета доносился разговор, но разобрать можно было только истеричные реплики мадам:

— И не скупись. Ты что, хочешь, чтобы я здесь на месяц поселилась? Ах, ты обвиняешь, что я специально сюда таскаю бедных животных? Как ты смеешь! У меня такое горе. О, мой бедный лапусик! — раздались громкие театральные всхлипывания. И тут же совершенно спокойный тон: — Да, этого достаточно на первое время. Добавь ещё столько и уеду хоть сейчас. О, как ты хочешь от меня избавиться! Всё, пока, дорогой, я уезжаю.

Мадам ускоренным шагом процокала через оранжерею, даже не взглянув ни в сторону Даши, ни в сторону Кинга.

Дарья убирала последние следы жизнедеятельности несчастного пса и думала: «Мадам специально скармливает питомцев Кингу. Ужас какой. Это ради того, чтоб денег с мужа вытрясти. Жесть. Она, наверное, в детстве бабочкам крылья обрывала. Но почему хозяин терпит её выходки? Что-то тут нечисто». 

Уходя из оранжереи, Дарья не удержалась и посмотрела на Кинга. Он слегка округлился, приобрёл шелковистый блеск. На верхушке появилась выпуклость, напоминающая бутон. Если бы Дарью попросили охарактеризовать состояние растения, она бы ответила, не задумываясь: «Довольная сытость».

— Похоже, ты поймал свою большую добычу и скоро расцветёшь, — сказала она Кингу. Хищник её проигнорировал. Он переваривал.

Вечером Ржевский приготовил праздничный ужин в честь отъезда хозяйки. Даже строгая экономка благосклонно пошутила по этому поводу. А повар и Настя с Маринкой веселились от души. Дарье не захотелось портить их радость рассказом о съеденном псе. 

Наутро, когда Дарья протирала стеллажи, привставая на цыпочки, дверь в оранжерею открылась, и повеяло сильным рыбным запахом. Она обернулась. К ней направлялся повар с полным ведром в руке.

— Подкормка, — пояснил он, поставил ведро на пол, быстро подошёл, спросил: — Роста не хватает? А я помогу, — подхватил Дарью за талию и легко приподнял. 

Та ахнула, не ожидала, что худощавый, невысокий парень такой сильный. С центра оранжереи раздались хлюпающие звуки. Повар с Дашей повернулись и остолбенели. Толстое зелёное щупальце Кинга жадно всасывало рыбный бульон из ведра. Первым опомнился Ржевский. Он поставил Дарью и с криком:

— Э, стоять, это на всех! — рванул к мародёру.

Добежать не удалось. Кинг выпущенным усом обхватил повара, развернул и швырнул в кресло. Дарья, кинувшаяся на помощь другу, как только увидела ус, присела на подлокотник. Вместе они наблюдали, как убывает в ведре подкормка.

— Неделю настаивал бульон, хозяин недоволен будет. Он велел всех, кроме этого подкормить, — вздохнул Ржевский.

— А ты не рассказывай.

— Дашка, ты уверена, что этот — растение?

Дарья пожала плечами. Кинг высосал всё ведро. Неожиданно по его телу начали пробегать ритмичные волны.

— Что с ним? — встревожился повар.

— Обожрался, икает, — высказала догадку Даша.

Словно в подтверждение из тела Кинга вылетел и плюхнулся на пол комок шерсти песочного цвета. Волны прекратились.

— Бульон же дважды процеженный, неужели крыса в ведро попала, — озадачился Ржевский.

— Всё, что осталось от хозяйкиной собачки. Кинг вчера пса схомячил, — пояснила Дарья.

— Ты хочешь сказать, что он... он реально... ни фига себе, — теперь уже повар заикался от потрясения. Но пришёл в себя быстрее, чем Дарья накануне. — То-то шефиня странно посмотрела, когда я сказал, как хорошо они мышей травят, даже следов нет, — и добавил словно извиняясь: — Даш, мне идти надо, обед готовить. 

Они подошли к Кингу. Ржевский с опаской взял ведро. Растение потянулось в его сторону, как намеревавшаяся приласкаться кошка. 

— Смотри-ка, ты ему нравишься, чуть и замурлычет. И ведь мог тебя на пол кинуть, а швырнул на кресло, — поразилась Даша.

Повар отошёл на несколько шагов. 

— Дашка, если бы не ты, точно подумал, что у меня крыша поехала. Двое же не могут одинаково свихнуться? К этому, — показал пальцем на Кинга, — близко не подходи. Доберманов безопасней кормить, чем его.

— Я не в его вкусе, — попыталась пошутить Дарья. Но смешно им не стало, слишком двусмысленно прозвучала шутка.

Ржевский отправился на кухню. Дарья — убираться в кабинет хозяина. Когда она впервые зашла туда, в глаза бросилась витрина, как в музее, или в ювелирном магазине, внутри которой под стеклом находилось охотничье ружьё. Вячеслав Сергеевич, взявшийся тогда показать, где можно вытирать пыль, а к чему даже не прикасаться, видимо, заметив удивлённый взгляд девушки, пояснил:

— Когда-то давно я сказал другу, что увлёкся хищниками. Он решил, что я занялся охотой и подарил дорогое ружьё. Мы долго потом смеялись недоразумению. Следующим подарком стал Кинг. А из ружья я сделал экспонат, памятник нашей дружбе.

Теперь Даша уже ничему не удивлялась, руки машинально делали своё дело. Она обратила внимание, что сброшенная Кингом дионея, помещённая хозяином в специальный инкубатор, выглядит лучше. Рядом даже валялась пара перепончатых крылышек.

«Аппетит появился, на поправку пошла», — Дарья обрадовалась, вдруг бы хозяин всё-таки решил вычесть из зарплаты стоимость цветка. И тут обнаружила, что забыла специальную щёточку для сметания насекомых, мягкую, чтобы даже случайно не повредить растения. «Наверное, когда на кресле сидела, выронила», — подумала Даша. 

Она быстро направилась в оранжерею, и так выбилась сегодня из графика. Слушать нотации экономки не хотелось. Щёточка закатилась под кресло. Дарья зашла за него, встала на колени, а в это время кто-то вошёл в помещение. Судя по шагам не меньше двух человек. Она уже хотела подняться, но незнакомый мужской голос заставил остаться в убежище. 

— Отец, ты опять уходишь от прямого разговора! 

— Все финансовые вопросы решает твой брат. Почему бы тебе не обратиться к нему? — голос Вячеслава Сергеевича лениво-недовольный. У Дарьи почему-то возникла ассоциация с человеком, отмахивающимся от назойливой мухи.

— Брат шагу не сделает без твоего согласия. Ты прекрасно это знаешь! Почему ты вдвое урезал моё содержание?

— Кризис в стране, — в голосе хозяина насмешливые нотки.

— Издеваешься? Значит, своей стерве все капризы исполнять не кризис? Этих монстров содержать — не кризис? 

Дарья живо представила, как сын хозяина показывает на растения вокруг. Она не удержалась и выглянула из-за кресла. Вячеслав Сергеевич стоял спиной, его отпрыск в пол оборота к ней. Но, прежде всего, в глаза кинулось, что Кинг тоже подслушивает. Напряжённо и внимательно. Не растение — одно большое ухо. Дарья спряталась обратно. Заметят, стыда не оберёшься. Разговор между тем продолжался.

— Восстанавливайся в университете, тогда поговорим. — Ого, в голосе хозяина стальные нотки, может, он не такой уж добродушный дядька, каким выглядит.

— Я не хочу там учиться! Почему ты сам всегда делаешь, что хочешь. Женился на горничной, меняешь прислугу, чуть ли не каждый год, разводишь экзотическую мерзость, жутко дорогую, якобы оставил бизнес на брата, а сам ему самостоятельно вздохнуть не даёшь! Нас с сестрой засунул в универ получать нужное тебе, не нам, образование.

— Сынок, — обманчиво мягкий тон, — поговорка есть: кто платит, ну дальше сам знаешь, — и резкое продолжение, как удар хлыста: — Не восстановишься, лишу наследства.

— Ненавижу!!! — быстрые шаги и сильный хлопок двери. Отпрыск ушёл. Голос хозяина заставляет вздрогнуть, только позже приходит облегчающее понимание: он разговаривает с Кингом.

— Вот так. Ненавидит он. Никуда не денется и восстановится и приползёт прощения просить. Можно подумать в первый раз.  А, мелочи. У тебя уже бутон появился. Замечательно. Так-так, пора и поохотиться, как считаешь? Жаль, ты не слышишь и не можешь ответить.

«Ещё как слышит, и ответить может, правда по-своему. Вот ведь сволочь хитрая: при хозяине ни усиков, ни щупалец, ни бликов салатовых, — подумала Даша, тренькнула тревожно мысль: — Пора поохотиться, а разве он уже не...». Но мысль тут же улетучилась, хозяин ушел, и Дарья принялась бегом заканчивать кабинет, чтобы успеть до обеда. Что-то ещё хозяйский отпрыск сказал интересное, но, закружившись, Дарья забыла о подслушанном разговоре.

После ужина Марина, нарядившаяся и накрасившаяся, направилась к выходу. 

— Ты куда? — поинтересовался Ржевский. Девушка лишь захихикала и помахала ручкой.

— Про собак не забудь! — напутствовала Настя и пояснила Даше с поваром: — У Марины роман с Серёгой. Ну, с нами нанимался охранник, тот, что рыжий. 

 В своей комнате Дарья не находила места, осознав с удивлением, что ждёт появления Ржевского. Надо же, и не заметила, как привязалась к нему. Повар появился потерянный, устроился на стуле и мрачно сказал:

— Что за день сегодня такой? За домом в заборе есть калитка, на ключ закрывается. Приходящая обслуга через неё ходит, чтоб кругаля до пропускного пункта не давать. Так вот, сегодня шефиня мне запасной ключ потихоньку сунула и шепнула: «На всякий случай». Тоскливо мне, Дашка.

Дарья предложила:

— Оставайся, — сама от себя такого не ожидала.

Ржевский на секунду замер, просиял, соскочил со стула, подпёр им дверь, задернул шторы. Только потом нежно прижал к себе Дашу и прошептал:

— Только ты, я... и пусть провалится всё вокруг.

И провалилось. И они сами провалились, провалились в водоворот чувств до болезненного острых. Кружились в нём, лишь изредка поднимаясь на поверхность сделать вдох. Во время одной из передышек у Дарьи на задворках сознания зазвучала считалочка. Непонятно откуда пришло осознание чужого присутствия где-то неподалёку. Прислушалась. Прошептала на ухо успевшему задремать Ржевскому:

— В твоей комнате кто-то есть.

Он приподнялся на локте, вслушался в ночную тишину.

— Показалось, забудь. Иди ко мне.

Заснули перед рассветом. Ржевский отключился сразу, Даша погружалась в сон постепенно. Замельтешили, запрыгали обрывки мыслей, красной нитью проходила одна: она, Даша, пропустила что-то жизненно важное в череде событий. Шла машина тёмным лесом... тебе водить... бриллиант коллекции... цветёт раз в год... охота... живая дичь... меняешь прислугу... меня им показали... не в его вкусе... крупная добыча... Не хватало одного звена, чтобы всё объединить. Это тревожило, не давая раствориться в сновидениях. 

Даша почувствовала — рядом никого нет. Но Ржевский не мог уйти, оставив её спящей и беззащитной. Она села и спустила ноги на пол. Отдёрнула, наступив на что-то липкое. От кровати к двери по полу тянулся след зелёной флюоресцирующей слизи. Стараясь не вступать в неё, Дарья кинулась к двери и потянула ручку — бесполезно. Несколько раз подёргала и тут только заметила, что по периметру двери всё залеплено той же слизью как замазкой. С силой потянула на себя ручку, упершись ногами в стену. Дверь слегка поддалась, затем вернулась на место с хлюпаньем Кинга, всасывающего собаку. 

Окно, есть же окно! Уже не обращая внимания на слизь, скользя по ней, Даша рванула на другой конец комнаты, резко раздёрнула шторы. По двору прогуливались два добермана. Чёрные шкуры лоснились под неярким светом фонаря. Можно добраться по карнизу до водосточной трубы или до соседнего окна. Дарья потянулась открывать окно и замерла, заметив зелёное свечение. И здесь было всё законопачено. Уже не думая о собаках, она схватила стул и ударила в стекло. Стекло не разбилось, издав вместо звонкого звука глухой «бум». Дарья не сдавалась, нанося удары снова и снова. Бум, бум, бум. 

Резкий звук вернул в реальность. Даша открыла глаза. Она лежала на постели, а рядом — Ржевский тёплый, сонный и невредимый. В дверь стучали. Дарья еле успела накрыться простынёй, как стул со скрипом отъехал, и в комнату втиснулась Маринка с криком:

— Дашка, Настя пропала!

— Как пропала? Вечером же здесь была? — спросил Ржевский, приподнявшись.

— Я утром от Серёги вернулась, Насти нет, кровать заправлена, — и тут только до Марины дошло, с кем разговаривает. Она вытаращилась на лежащую парочку и глупо спросила: — А ты что здесь делаешь?

— До твоего прихода спал, — невозмутимо ответил Ржевский и добавил: — Иди, глянь Настин шкафчик, может, пораньше убираться пошла? А мы с Дашкой пока оденемся.

Маринка покраснела и молча вышла. Вскоре раздался её горестный вскрик. Дарья и Ржевский, наскоро одеваясь и мешая друг другу, поспешили в комнату подруг.

Марина стояла перед пустым шкафом Насти — ни вещей, ни сумки — и шептала:

— Она не могла со мной так поступить. Не могла.

— Может, Настя уехала срочно. Наверное, к нам стучала, а мы... — Дарья слегка запнулась, — были заняты, не услышали.

— Да не то, — Марина махнула рукой. — Просто я с аванса накупила кучу шмоток, в мой шкаф не уместились, Настя разрешила к ней повесить. Вот она и их все прихватила. Может, торопилась? 

Дарья и Ржевский переглянулись — плохо думать о Насте не хотелось. 

— Позвони ей, — предложил Ржевский. Дарья удивилась, как им раньше в голову такая мысль не пришла. 

Марина достала сотовый телефон, набрала номер:

— Не отвечает! 

В дверях комнаты появилась экономка. 

— Позвольте поинтересоваться причиной поднятого спозаранку шума?

— Алла Альбертовна, Настя пропала, — сообщила Марина.

— Если бы вы изволили ночевать в своей комнате, — поддела девушку экономка, — были бы в курсе. Вчера вечером Насте позвонили из дома: умер её отец. Вячеслав Сергеевич отпустил бедную девушку на две недели. Вошёл в положение. Мама у Насти больна. Ей необходима поддержка.

Даша обратила внимание, как помрачнела после этого сообщения Марина. «За подругу переживает, — решила Дарья. — Понятно теперь, почему Настя её вещи прихватила — случайно. После такого известия собиралась». 

— Даша, на время отпуска Насти, вы будете работать на её месте, — распорядилась экономка и добавила: — Идите все отдыхайте, у вас ещё около часа. 

После того, как экономка ушла, Ржевский сказал Дарье на ухо:

— Дашка, слышала, у нас ещё час, — и повлёк в комнату, обнимая за плечи.

— Как-то неловко. У Насти горе, а мы... — шепнула она.

— Мне тоже её жалко. Но жизнь-то продолжается. — Ржевский подхватил Дашу, и остаток пути донёс на руках.

Следующие два дня пролетели незаметно. Дарья торопилась убраться, чтобы выкроить время в обеденный перерыв и раньше освободиться вечером. Шефиня повара ворчала, но разрешила приходить позже и не подпускала солить готовящиеся блюда. Ржевский с Дашей превратили её комнату в маленький островок счастья. 

Дарью радовало и то, что она на две недели избавлена от уборки в оранжерее — жуть как надоели плотоядные цветочки. Она пребывала в состоянии, сходным с опьянением. За два дня выйдя из него лишь однажды. Случайно услышала отрывок разговора хозяина с экономкой, поднимавшихся по лестнице.

— ...Сразу не нужно было идти на поводу у этой шантажистки, — выговаривала экономка. Дарья отметила про себя, что с работодателем обычные служащие так не разговаривают.

— Но, Аллочка! — Оба на: Аллочка. — Проще раз в месяц откупиться. Она долго теперь не появится.

Увидев Дашу, они замолчали, когда поравнялись, экономка заметила:

— Хорошо работаете, Дарья. Нужно вам премию выдать. Не правда ли, Вячеслав Сергеевич?

— Да, да, разумеется, — поспешно согласился тот.

Дарья проводила их взглядом и подумала: « Вот что я упустила из речи хозяйского отпрыска. Женился на горничной. Мадам в бытность горничной что-то узнала о хозяине, шантажом женила на себе и продолжает тянуть деньги. Вот стерва. Я, значит «поломойка». Сама недалеко ушла». Но Даша вскоре выкинула из головы мадам, хозяина, экономку и всё остальное. Какое ей дело до них, когда она счастлива.   

Марина, кажется, стала обычной и во время Серёгиного дежурства переночевала в домике охраны. Наутро, захватив лишь маленькую сумочку, и наскоро попрощавшись с Дашей и Ржевским, отправилась на выходной. 

Дарья закончила уборку рано, и с согласия экономки, отправилась к себе. Решила открыть окно, проветрить и споткнулась о нижний ящик тумбочки. Вновь попробовала задвинуть. Явно что-то мешало. Вытащила ящик и пошарила рукой. Да, точно что-то есть. Что-то оказалось механической игрушкой, времён детства Дашиной мамы. Цветок с сомкнутыми лепестками, пружинка, нажимая на которую заставляешь цветок вращаться. Во время вращения лепестки открываются, и в центре обнаруживается девочка — дюймовочка. Даша потрясённо уставилась на игрушку. Вот оно недостающее звено в рассуждениях: девочка в цветке. Внутри цветка. 

Кто-то оставил игрушку-предупреждение. Пазлы сложились в картинку: миниатюрные горничные, постоянная замена обслуги, предупреждения шеф-повара, шантаж мадам, пропажа Насти, но главное — Кинг. Если бы Дарья не видела его, не поверила бы в происходящее. И сейчас не хотела верить. Чудовищно и непостижимо. Целый дом монстров. И главный вовсе не Кинг. 

Кинг всего лишь хищник. Глупо ненавидеть крокодила, за то, что он крокодил. Хозяин, скармливающий Кингу девушек ради омолаживающего аромата, экономка, вся обслуга, мадам. Все, все знали. И лишь одна пожалела, да и то, только Ржевского. Все новенькие для них не люди, просто крупная добыча, корм для цветка. Дарья снова и снова нажимала на пружинку, смотрела на раскрывающиеся лепестки и шептала:

— Пусть это окажется моей больной фантазией. Ну, пожалуйста. Пусть Настя действительно уехала.

Дверь начала приоткрываться, Дарья быстро положила игрушку рядом с собой и накрыла рукой. Ржевский зашёл в униформе, держа в руке сотовый телефон. 

— СМС-ка от Маринки, — и протянул Даше. Она прочла: «Валите оттуда. У Насти нет родителей, её воспитывала тётка». Ржевский продолжил: — Марина даже все вещи здесь бросила. Это серьёзно. Но где же Настя?

Даша молча достала игрушку и нажала пружинку. Ржевский понял — он ведь тоже видел Кинга — с размаху сел на стул, стянул поварской колпак и вытер им выступивший пот. Затем резко встал, враз повзрослевший и серьёзный, скомандовал:

— Собирайся. Мы уходим отсюда. 

— Не выпустят. Охрана сегодня «старички». Нельзя показать, что мы всё знаем. Они больше не допустят возможности шантажа, — Даша сказала спокойно, хотя внутри всё дрожало. Их маленький остров оказался шатким и ненадёжным.

— Причём здесь шантаж? — Ржевский вновь опустился на стул. Даша быстро рассказала о мадам, о подслушанных разговорах. Он задумался, потом выдал: — Значит так. Поужинаем, дождёмся ухода деревенских, вылезем через моё окно, оно ближе к калитке, придётся уходить налегке. До того, как собак выпустят, успеем. Дашка, чего головой крутишь?

Дарья, отрицательно мотавшая головой, сделала вдох выдох и решилась сказать то, что зрело в голове с момента обнаружения игрушки:

— Хищника не убивают только за то, что он хищник. Его убивают, когда добычей становится человек.

— Ты хочешь убить Кинга? — Ржевский ошалело уставился на Дарью. 

— Лучше бы хозяина. Но я не смогу. И ты не сможешь. Потому что мы люди, а не монстры. Мне даже Кинга, эту сволочь хитрую жалко. Разочарован во мне? 

— Я готов спасти свою девушку, а она спасает мир. И как мы этого прикончим?

Даша, благодарная за «мы» объяснила:

— Для растений-хищников губительна щелочная среда. Нужно в рыбный бульон — он ведь настаивается? — Ржевский кивнул. — Добавить что-то щелочное. 

— Соду, — включился повар. — В прошлый раз я добавлял сок двух лимонов на ведро. Думаю, пачки соды хватит. Вкус и запах не испортит. Дашка, мне перед спасением мира требуется любовная зарядка. У нас полчаса есть.

Дарья помимо воли улыбнулась.

Любовная зарядка вернула душевное равновесие и помогла продержаться и разговаривать с приходящей обслугой и экономкой как обычно. После ужина Дарья отправилась к себе переодеваться. Ржевский к себе — проследить из окна как уходят деревенские и принести с кухни ведро с «угощеньем для этого». До его появления Дарья ходила из угла в угол, нервничая, и даже почти решилась бросить свою затею. Сначала в комнате появился рыбный запах, затем Ржевский с ведром.

Он поставил ведро, подошёл к Дарье, обнял за плечи, усадил на койку и сел рядом. Пояснив:

— С местечка встанем, как моя бабушка говорила, и пойдём.

— Китайская бабушка? — не удержалась Даша.

— Почему китайская? Русская. У меня мама русская, а папа кореец.

— Какой же ты китаец?

— Да такой же, как и Ржевский. Что удивилась, ты меня ночами так называла. Ладно, пошли. 

В тишине дома все звуки казались непозволительно громкими. Скрипел пол под ногами, шуршала открываемая дверь. Коридор первого этажа был освещён слабо, лестница погружена в темноту, поэтому шли медленно. Сквозь наполовину стеклянную дверь в оранжерею пробивался свет. Ржевский вопросительно глянул на Дашу, та махнула, мол, так всегда.

Внутри первым бросился в глаза Кинг. Подросший вверх и вширь, с почти распустившимся цветком на верхушке, он, видимо, почуял запах лакомства. По ярко зелёному стволу пробегали салатовые блики. Ржевский поставил ведро рядом с Кингом, но не отбежал, как они уговорились с Дашей, а замер. Хищник выпустил целых три щупальца. Одно опустилось в ведро и стало, хлюпая, всасывать бульон. Два других медленно потянулись к Ржевскому, заключить в объятия, прижать к себе. 

Дарья, видевшая, чем такие объятия заканчиваются, подлетела, обхватив любимого за талию, оттащила, прошипев на Кинга:

— Только попробуй. 

Хищник почувствовал всю силу её злости, моментально спрятал щупальца, отшатнулся и продолжил лакомиться из ведра.

Даша пыталась растормошить Ржевского, пребывавшего в прострации, ругая себя: «Идиотка! Хищников нельзя недооценивать». По телу Кинга пробежали уже знакомые волны, и из него вылетел комок светлых длинных волос с остатками кожи.    

Дарья вскрикнула, Ржевский очнулся, повеяло сквозняком, зашёл хозяин.

— Какого чёрта вы тут... — начал он, но Дарья перебила:

— Ты, убийца, ответь, что это? — и указала на комок волос.

— Вы ничего не докажете, — спокойно произнёс хозяин. 

— А мы и не собираемся. Не обязательно убить кобру, можно вырвать ядовитый зуб, — Даша почти кричала.

Вячеслав Сергеевич отшатнулся, как недавно Кинг от рвавшейся из Дарьи ярости и только потом до него дошло.

— Что вы сделали с Кингом?

— Содой напоили, — рявкнула Даша. 

И тут с хищником стало твориться неладное. Тело сотрясали конвульсии, наружу вылетали не успевшие перевариться остатки костей и органов. Бутон отпал. Зелёный цвет менялся на чёрный.

— Ах вы! Да я вас! — Хозяин бросился к кабинету.

— Там ружьё, бежим! — Дарья поволокла за собой ещё не до конца восстановившего координацию Ржевского.

Они чуть не сбили с ног появившуюся на лестнице экономку.

— Что тут... — начала она, но тут же с криками: — Славочка! Слава! — побежала в оранжерею.

Пока добрались до окна, Ржевский ожил, выбрался первый и поймал Дашу. Они понеслись к калитке. И тут молчавшая весь вечер считалочка заголосила в Дарьиной голове: «Шла машина тёмным лесом за каким-то интересом».

Наперерез им медленно трусили два добермана. Холёные шкуры лоснились под неярким уличным освещением.

Беглецы резко затормозили. Ржевский неожиданно присвистнул и позвал:

— Дик, Лорд, ко мне. Даша своя, — затем шепнул Дарье: — стой смирно, дай себя обнюхать. 

Доберманы так же медленно подбежали к Ржевскому и даже вильнули обрубками хвостов, не спеша, обнюхали замершую соляным столбом Дарью и потрусили дальше. После того, как выбрались со двора, не забыв закрыть за собой на ключ калитку, и отбежали по тропинке на приличное расстояние, Дарья спросила:

— Как тебе удалось?

— Так я же их всё это время кормил. И лакомства подсовывал. Меня вообще живность любит.

— Это точно, — помрачнела Дарья, вспомнив Кинга, и вдруг, всхлипнула, притянула к себе Ржевского и стала целовать, перемежая поцелуи словами: — Прости меня, прости, прости!

— Да ладно, Дашка, сам не знаю, что со мной было. Не плачь, все позади. Сейчас зайдём в деревню к шефине, она не выдаст. От неё вызовем такси. Кстати, меня зовут Саша, Саша Ким. Но для тебя могу остаться Ржевским. О, улыбнулась. Ну что, боевая подруга, двинули?

В это время в особняке двое склонились над останками хищника. 

— Слава, смотри, — экономка что-то подняла с пола, затем показала хозяину. — Наш малыш успел отпочковать детёныша. Слава, мы вырастим нового Кинга!

Мрачный Вячеслав Сергеевич не переставал бурчать:

— Из под земли достану, удушу недоносков.

— Слава, — строго сказала экономка, — ты уже пытался их застрелить из незаряженного ружья. Забудь. Они будут молчать. Никому не охота прослыть сумасшедшим. Смотри, сколько налетело на свет мотыльков. К тому времени, когда Кингу Второму понадобится настоящая добыча, думаю, года через три, стоит только позвенеть кошельком, как сюда слетится корм покрупнее бабочек. И мы вновь вдохнём божественный аромат. Но, Слава, твою жену следует убрать, иначе шантаж не прекратится. Ты согласен?

— Конечно, конечно, Аллочка, — пробормотал хозяин дома, с интересом рассматривая пушистый зелёный комок. — Значит, Кинг Второй. Занятно, весьма занятно. Как думаешь, может, в качестве первой добычи выписать для него колибри?  

В комнате обслуги на кровати лежала оставленная игрушка. Дюймовочка. Девочка в цветке.      

Сумрачное утро медленно, но верно наступало на лес. Тьма уходила неохотно, цепляясь за кусты и прячась за деревьями. Стояла напряжённая, словно звенящая, тишина.

Пожилая женщина, в длинном платье, подвязанная тёмным платком, остановилась, опираясь на суковатую палку. 

— Дождь, видать, будет. Ну, дай Бог, успеем добраться.

— Бога нет, — сообщил её спутник, мальчик лет десяти, затем спросил: — Баба Катя, а мы куда идём-то?

Женщина вздохнула, подняла было руку перекреститься, да под взглядом пытливых синих глаз внука, вернее, внучатого племянника, передумала.

— К сродственнице моей, Евдокии. Погостишь у неё с недельку-другую на заимке. 

— Это к той, что ты Дунька-ведьма зовёшь? 

Тронувшаяся с места баба Катя встала как вкопанная.

— Никак, подслушивал? 

— Я случайно! Честное пионерское.

— Лёнька, ты ж обещал, что не будешь поминать ни пионеров, ни деда с отцом!

— Баба Катя, лес вокруг. Савка-полицай в деревне остался. А чего на недельку-другую? Наши немцев побьют, дед за мной приедет, а я в гостях. И так к школе опоздали.   

— Некогда языком молоть, путь не ближний! — баба Катя довольно шустро двинулась дальше, забыв про палку. Мальчик широко зашагал рядом, размахивая узелком с нехитрым имуществом. 

Надолго женщины не хватило. Вскоре она замедлила ход, а на краю полянки и вовсе остановилась отдышаться.  

Лёнька пробежался вокруг и вернулся.

— Баба Катя, там дерево поваленное, пойдём, сядешь, отдохнёшь.

— Не хотелось бы, место тут уж больно нехорошее. Да, видать, придётся, — бормотала женщина, плетясь к найденному Лёнькой дереву. Потихоньку бормотала, но мальчик услышал. После того, как баба Катя, кряхтя и охая, уселась, спросил:

— А почему нехорошее? 

Вместо ответа женщина показала рукой на противоположную сторону полянки. 

— Холмики какие-то... это что? — спросил Лёнька.

— Пристанище душ неприкаянных, — вздохнула баба Катя.

— Непонятно ты объясняешь, — Ленька, собравшийся сбегать к холмикам, обернулся.

— Самоубийц здесь хоронили, со всей округи. На общем-то кладбище — грех, вот и нашли местечко. А душеньки не отпетые, неуспокоенные маются. Привидениями по лесу летают. Правда, врать не буду, вреда никому не творят, а пугать пугают. Ты лучше туда близко не подходи.

— Баба Катя, не бойся. Это суеверия. Бабкины сказки. Смотри, вон даже табличка на палке сохранилась.

— Сказано, не ходи! Могилки старые, провалишься в яму. Ладно, посидели, дальше пошли. Мне до комендантского часа обернуться надо.

Дальше двинулись уже не так торопко. Лёньки ненадолго хватило так плестись. Он стал забегать вперёд, и сходить с тропинки. Наткнулся на обложенный камнями родник и позвал спутницу. Та послушно свернула с тропы, обрадовавшись возможности отдохнуть. Не рассчитала свои силы, путь трудным оказался. Мелькнула мысль, а не Дунька-ведьма ли порчу наслала, что ноги не идут. Баба Катя потихоньку перекрестилась: «Упаси Господь от ведьминских проклятий».  

— Это Змеиный родник, — пояснила Лёньке. И, предваряя расспросы, добавила: — В жару на этих камнях змеи любят греться.

Мальчик, усевшийся на один из камней, соскочил и отошёл на несколько шагов и сказал:

— Баба Катя, ты не подумай, я змей не боюсь, просто не люблю. Скользкие, мерзкие.

— А сейчас ты их и не увидишь. Они, как осень начинается, в норы свои уползают.

Отдохнув у родника, путники двинулись дальше. Лес поменялся. Чаще встречались ели. Некоторые были изогнутой, причудливой формы. Попался участок, где ели стояли чёрные, обугленные. На земле даже мох и трава не росли.

— Пожар, наверное, сильный был? — предположил Лёнька.

Баба Катя ответила:

— Может, и был, да вот только никто ни огня не видел, ни дыма. Говорят, черти для ада здесь дрова заготавливают. Так и зовут эту часть леса: Чёртова просека. Ну, считай, половину прошли. Осталось болото обогнуть.

Остаток пути двигались молча. Лёнька тоже устал. Однако когда они вышли к бревенчатому домику на невысоких сваях, воскликнул:

— Ух ты! Избушка бабы Яги.

— И кто из нас в сказки верит? — ехидно спросила баба Катя. — На сваях дом потому, что по весне заливает. Тут река неподалёку.

Она поднялась по деревянным ступенькам и вошла в открытую дверь, Лёнька зашёл следом и завертел головой, осматривая просторное светлое жилище, не похожее на пристанище ведьмы. Хозяйка домика стояла у стола спиной к вошедшим. Высокая, худая, в длинном чёрном платье и в чёрном же платке, из-под которого по спине до пояса струилась змеёй коса.

— Что, Катерина, и Дунька-ведьма понадобилась? — спросила она, не оборачиваясь. 

— Здравствуй, Дуня, — залебезила баба Катя.

Хозяйка издала короткий смешок и обернулась. Гости попятились под пронзительным взглядом карих глаз. Всмотревшись в Лёньку, Евдокия сказала задумчиво, скорее утверждая:

— Захара внук.

— Его, его, брата моего родного внучок, Лёнькой звать, — закивала баба Катя. И неожиданно бухнулась на колени: — Выручай, Евдокия! Не к кому мне больше податься. 

— Поднимись, — коротко приказала Евдокия. — Вон, на лавку сядь. А ты, дедов внук, — обратилась к Лёньке, — иди, во дворе погуляй. Нам наедине поговорить нужно.

Лёнька хотел возразить, но побоялся сердитой хозяйки. Как только мальчик вышел, баба Катя всхлипнула пару раз, видимо, пытаясь разжалобить собеседницу. Не получилось.

— Сопли не распускай. По делу сказывай, — хозяйка насмешливо уставилась на гостью. Баба Катя тяжко вздохнула.

— В деревне нашей часть немецкую расселять будут. До того комендант лишь был, да трое полицаев. Один местный, Савка, двое пришлых. А отец Лёнькин красный командир. Да и Захар в большие начальники выбился, сама знаешь. В прошлом году мы всей семьёй у него в столицах гостили, я с дуру и предложила: привози, мол, Лёньку к нам на лето. Теперь все через то сгинем. — Женщина заплакала уже непритворно, но быстро взяла себя в руки и продолжила: — Вот ты быстро узнала, что Лёнька Захаров, так похожи. Вдруг, кто из соседей донесёт? Да и мальчишка своим отцом хвастает, что скоро он всех врагов победит. Галстук красный еле уговорила в саду зарыть, спрятать. На днях Савке к двери плакат прикрепили «Смерть предателям». Тот пообещал, если найдёт, кто это сделал, шкуру живьём спустит. А ведь это Лёнька постарался. Я накануне видела, как он на большом листе что-то рисует, да внимания не обратила. Дуня, приюти мальчишку. За него ведь нас всех перевешают.

Евдокия подумала и сказала:

— Оставляй. — Глаза её при этом нехорошо сверкнули, но баба Катя сделала вид, что не заметила, хоть и помнила, как подло поступил с Евдокией когда-то давно её брат. Но страх за свою жизнь, за жизнь собственных детей и внуков перевесил опасение за Лёньку. «Не убьёт же Дунька-ведьма мальчишку, а надёжнее, чем у неё, нигде его не спрячешь», — успокоила женщина свою совесть.

— Зови мальца, обедать будем, — распорядилась хозяйка.

— Да я пойду, Дуня, до темна вернуться надо, — отказалась баба Катя.

— Неволить не буду. Иди.

Женщина быстро, видимо, опасаясь, как бы Евдокия не передумала, выскочила наружу. Попрощалась с Лёнькой, игравшим во дворе со щенками. Напоследок сказала:

— Тебя обедать зовут, — и пошла прочь.

Мальчик сполоснул руки под висевшим на улице рукомойником и легко взбежал по ступенькам.

— Садись, — кивком указала за стол хозяйка, сама же ловко вытащила из печи небольшим ухватом котелок с варевом, расставила алюминиевые миски.

— Вам помочь, бабушка Дуня? — спросил Лёнька.

— Сама управлюсь. И чтоб никаких бабушек. Я тебе — Евдокия Ниловна. Запомнил?

Мальчик молчал до конца обеда. Затем поблагодарил и сказал:

— Давайте, я посуду помою. Только скажите, где.

Евдокия усмехнулась:

— Вежливый. Ну, мой, коль охота есть. За сараюшкой бочка с водой и таз. Да на, заодно, собакам еды вынеси. — Хозяйка протянула старую кастрюльку. 

— А как у щенков клички?

— Никак. Как захочешь, так и зови.

Когда Лёнька, забрав посуду и корм собакам, вышел, Евдокия открыла сундук, покопалась в вещах и достала деревянную шкатулку. Открыла, слегка помедлила и извлекла оттуда венок от фаты. Тканевые цветы, когда-то белые, пожелтели от времени. 

— Ну, что, Захар, — обратилась Евдокия к бросившему её много лет назад накануне венчания жениху, — ты надо мной посмеялся, теперь мой черёд. Весь в тебя внук и с лица, и нравом. Знаю, нет для тебя никого дороже — кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей. Сердце, небось, заходится от неизвестности. Придёт время, от радости вздрогнет: выжил малец в лихолетье. Да только недолгой радость та будет. Ох, недолгой. 

Женщина зловеще засмеялась. Спрятала венок, подошла к двери. Лёнька сворачивал за сарайчик, щенки дружно семенили за ним.

 Евдокия вгляделась в даль, во что-то только ей видимое, и сказала уже себе:

— Тьма, тьма сгущается вокруг. Зло торжествует. Моё время. Ведьминское. Что же так нерадостно? Видать и для ведьмы «сторонка родная» не звук пустой.

Она присела на ступеньки, сама не заметила, как по щекам потекли слёзы. Зато это заметил Лёнька, возвращающийся с чистой посудой.

— Евдокия Ниловна, — присел он рядом на ступеньку, — не плачьте. У всех сейчас горе. Война. Плакать не надо. Мстить надо.

Врагов бить надо.

— Мстить, говоришь? — Евдокия с интересом глянула на мальчишку, слёзы высохли. — Пойдём-ка, мститель, сарай дровяной в порядок приведём. 

Остаток дня занимались хозяйством. А в ночь хозяйка кинула для гостя на лавку волчью шкуру, подушку и лоскутное одеяло. Лёнька затих сразу, да и Евдокия, что было для неё не характерно, быстро уснула. 

Утром встала рано. Растопила печь, поставила воду в котелке, принялась ловко чистить картошку, поглядывая на безмятежно спящего Лёньку. Решила было подумать, как его извести, чтоб по Захару больней ударить, да отложила. Не к спеху. Неожиданно сердце пропустило удар и забилось, мысли заметались. Евдокия знала эти ощущения — так всегда бывало перед видениями. Приготовилась и почувствовала. Идут. Трое. За мальчишкой идут. А потом увидела. Всех троих до каждой мысли их потаённой, до каждой чёрточки высмотрела. Гнев заставил ноздри затрепетать, а губы сжаться. Никто не посмеет отнять у неё мальчишку. Слишком долго ждала она возможности отомстить. Никто!

Евдокия соскочила, расплела косу, скинула платье, оставшись в длинной белой рубашке. 

— Ну, Катерина! Не смогла умолчать, сразу сдала Лёньку. Чтоб у тебя за это язык отсох. Тьфу, напасть, чтоб тебе пропасть! 

Ведьма плюнула на пол и растёрла босой ногой плевок. Открыла дверь. Подхватила тряпицей котелок и принялась плескать на ступени кипяток, приговаривая:

— По земле стелись, ветром несись, пути разведи, глаза отведи. Туман, туман, навей дурман, нагони страх, оставь впотьмах.

От ступенек поднялось лёгкое белое облако и понеслось в сторону леса, медленно увеличиваясь в размерах, клубясь подобно дыму и приобретая зловещий кроваво красный оттенок.

Евдокия метнулась к столу, схватила нож, отрезала прядь волос, свила в змейку, швырнула в топку печки. Туда же последовали скрученная из верёвки петля и кусочек угля. Затем ведьма резанула себя по запястью и протянула руку над огнём, кровь струйкой потекла в пламя, шипя и спекаясь с брошенными раньше предметами в один красный шар.

— Прах к праху, тлен к тлену, земля к земле, из змеиных нор, из-за дальних гор, из адова пекла приди, врагов изведи, не спасёт и крест, когда страх душу ест.

Шар запульсировал и лопнул тысячей брызг, поднявшихся вместе с дымом в трубу.  

Ведьма затёрла рану на запястье золой, кровотечение прекратилось.

Сполоснула нож, надела платье. Заплетать косу не стала, накрыла волосы платком. Прошептав: «Нет надёжней колдовства, чем заряженная берданка», — достала из-под лавки холст, развернула, проверила ружьё, вновь завернула, сунула обратно. Затем сама повалилась на эту же лавку без сил. Её потряхивало — знобило. Погружаясь в короткий восстанавливающий сон, успела почувствовать, как кто-то накрывает её одеялом. Не кто-то, мальчишка, жертвенный агнец, которого она... которому она... потом придумает, что сделать. С этими мыслями ведьма и уснула... 

Демьян Кривой на все лады мысленно костерил Савелия, черти понесли в лес в такую рань, всё выслуживается перед комендантом, и им с Остапом никакого покоя не даёт. Ещё туман этот. В двух шагах ничего не видать. Полицай поёжился. Пахнуло в лицо сыростью, запахом только вскопанной земли. Детство вспомнилось. Забрёл как-то в тумане на кладбище. Долго плутал между могилами. Перепугался до того, что лицо перекосило. Да так и осталось. Неожиданно Демьян понял: он отстал от остальных. Позвал громко:

— Савелий! Остап!

Никто не отозвался. Стояла особенная звенящая тишина. Туман клубился как дым, словно щупальцами тянулся, постоянно меняя форму. Демьян сделал несколько неуверенных шагов. Впереди показался смутный силуэт человека в плаще с капюшоном. 

— Савелий, Остап, — на этот раз Демьян позвал тихо, и внезапно вспомнил: никто из дружков не носит такой плащ. Он достал пистолет и стал осторожно приближаться к чужаку. Человек не двигался, стоял лицом к полицаю, опустив голову. Что-то странное было во всей его фигуре. Демьян сделал ещё пару шагов и замер. На лбу и спине выступил ледяной пот. Человек не стоял. Он висел в петле, привязанной к толстой ветке. Откуда-то подул холодный ветер, раскачивая тело висельника. А потом повешенный начал медленно поднимать голову.

Демьян вскрикнул, развернулся и кинулся бежать, забыв про оружие. Он бежал, пока не споткнулся и не упал на землю. Рука с пистолетом угодила в невысокий холмик. Земля стала осыпаться. Демьян упёрся уже обеими руками, но продолжал съезжать вперёд головой в какую-то яму. Он пытался пятиться назад, но не остановился, пока не уткнулся во что-то деревянное. Туман отступил, открыв старую могилу и угол гроба. Полицай сначала оцепенел от ужаса, затем по-бабьи взвизгнул, извернулся, окончательно свалился в яму, и попытался оттолкнуться от гроба уже и руками, и ногами. Ему удалось выпрямиться и ухватиться за край могилы. От этого рывка крышка гроба сдвинулась, и ноги полицая провалились внутрь. Раздался хруст костей обитателя домовины. Отчаянный страх словно подкинул вверх. Демьян выскочил из могилы, и пополз на четвереньках, старательно огибая встречающиеся холмики могил. «Без крестов. Почему без крестов?» — заметалась мысль. Он остановился, тяжело дыша. Туман вновь слегка отступил. На земле лежала деревянная табличка. Можно было разобрать буквы. Демьян прочёл надпись. Волосы на голове зашевелились. Его собственные имя и фамилия, дата рождения и ещё одна дата — сегодняшний день. «Вот тебе и крест. Крест... крест...» — полицай лихорадочно рванул ворот рубахи и достал крестик на суровой нитке. Слова молитвы никак не вспоминались, и он зашептал: «Господи, спаси, Господи спаси», — поднялся на коленях, сложил руку в щепоть, хотел перекреститься и упёрся взглядом в уже знакомый плащ. 

Повешенный стоял напротив, лицо скрывал капюшон, обрывок верёвки свисал на грудь. Демьян вскочил на ноги. Повешенный сделал шаг к нему. Полицай попятился. Ещё шаг — Демьян снова попятился и, споткнувшись, кубарем полетел в свежевырытую могилу. Он не ударился (гроба на дне ямы не было), но остался лежать в странном оцепенении. Сверху на него упал какой-то предмет. «Мой пистолет», — сообразил полицай и взял оружие, машинально взведя курок. Стены могилы зашевелились и из земли высунулись полуразложившиеся руки. Они не потянулись к Демьяну, а принялись соскребать и скидывать на него землю. «Живьём закопают», — пронеслось в голове полицая. Существовал лишь один способ избежать мук удушья. Демьян засунул пистолет в рот и нажал на спусковой крючок.

...Остап, самый молодой из троих, туману обрадовался. Он намеренно приотстал от дружков, достал из кармана плоскую флягу и приложился к горлышку. Сделав глоток, удовлетворённо крякнул — крепок спирт. Зря комендант ругался, не разрешал из цистерны спирт брать, врал, что яд. Все послушались, поверили, дурни, а он, Остап, исхитрился фляжечку набрать. По животу, а затем и всему телу разлилось приятное тепло. «Эх, хорошо! Ещё б водицы испить», — парень с хрустом потянулся. Он прислушался, откуда-то справа донеслось журчание воды. Остап  пошёл на звук. Туман слегка развеялся, и среди деревьев показался обложенный гладкими камнями родник. Остап прилёг на камни и долго с наслаждением пил чистую ледяную воду. А когда поднялся, увидел плавающую в прозрачной воде прядь длинных чёрных волос. Парень не отличался брезгливостью, но тут его передёрнуло от отвращения — волосы напоминали змей, а их Остап боялся, сколько себя помнил. Он, городской житель, никогда не сталкивался с ними близко, видимо, отложились в памяти побасенки приезжавшей погостить бабки. «Не спи с открытым ртом, змея заползёт и нутро выест». «Волосы» зашевелились. «Змеи, водяные змеи», — пригляделся получше парень. Мелькнула совершенно безумная мысль: а вдруг он проглотил одну, когда пил воду. Словно в ответ на эту мысль внутри что-то заворочалось, обжигая, паля нестерпимой болью. Остап согнулся, прижав руки к животу. Краем глаза он увидел подползавшую чёрную большую змею. Змея приподняла голову и зашипела, высовывая раздвоенный язык. Остап кинулся бежать. Придерживая живот, в котором что-то продолжало ворочаться и жечь, он плутал между деревьями в густом тумане. Неожиданно деревья кончились, и туман опал. Остап увидел, что стоит на маленьком островке суши, а кругом болото. Покрытые зеленью кочки с красневшими кое-где ягодами клюквы, зашевелились. И из каждой начали выползать на поверхность змеи, тысячи, миллионы змей. В глазах потемнело. Остап попытался бежать и по пояс провалился в трясину. Он стал выбираться, но чем больше барахтался, тем глубже и вернее засасывало болото. И до самого конца Остап слышал ужасающее змеиное шипение.

...Савелий не сразу заметил отсутствие остальных. Он зло скрипнул зубами, подумав: «Вернусь, сочтёмся». Один справится. Уж с бабой и пацаном справится. Жаль, нельзя сразу щенка прихлопнуть. Дед — крупный военспец, папаша — комбриг, за такую «птичку», знатно наградят. В другое время не сунулся бы в лес в такой туман. Но сейчас край как были нужны деньги, да и расположение новых властей не помешает. Савелий присмотрелся, увидев впереди обгорелые стволы елей. Всё правильно — вот Чёртова просека. Половина пути пройдена. Откуда-то издалека повеяло запахом гари. Как-то разом припомнились связанные с этим местом байки. Раздался звук топора, на Чёртовой просеке рубили деревья. Савелий перекрестился, сплюнул и двинулся дальше. 

Из тумана навстречу словно выплыла высокая красивая женщина в чёрном. В руках она держала древко косы. Лезвие только угадывалось, скрытое туманом. 

— Здравствуй, Савка. А я уж заждалась.

— Ты... ты... кто? — попятился от неожиданности Савелий.

— Не узнаёшь? — женщина хрипло засмеялась. От смеха лицо её затряслось и принялось сползать вниз, обнажая кости.

Савелий выхватил револьвер, выстрелил, не целясь, и закричал:

— Сгинь, нечистый дух.

Только сморгнул, а впереди никого нет. Подумал: «Не буду больше у Степанихи самогон брать, видать, не врут, что она туда мухоморы добавляет. Вон что привиделось». 

Савелий решительно двинулся вперёд. Шёл долго. Звуки топора стихли. Проклятый туман сгустился — руку вытянешь, и не видать её. По всем прикидкам Савелий уже должен был дойти до болота, но когда туман рассеялся, он по-прежнему находился на Чёртовой просеке. В самом её центре. На небольшом пятачке голой земли, окружённом чёрными от копоти елями. Внезапно подул ветер. Словно принесённые им из-за деревьев появлялись люди и становились плечом к плечу. Савелий знал всех. Ведь он их и убил. Партизанку Полину, раненого красноармейца, бабку, его спрятавшую, школьного комсорга, еврейского мальчишку и ещё многих других. Они стояли измученные, истерзанные, поддерживая друг друга, и молчали. Но это молчание говорило красноречивее слов. Воздух пропитался болью, отчаянием, злостью, ненавистью. А ещё стойкостью и невероятным мужеством. Казалось, сама Смерть растрогалась и отпустила жертвы расправиться с палачом. Савелий понял — пришёл его последний час. Полицай трясся от страха, но не собирался сдаваться. Он достал револьвер, а второй рукой взялся за крестик, висящий на шее. Но люди не двигались. Они ждали. Земля под Савелием затряслась и разверзлась, открыв бездну с бушующим на дне пламенем. Палач падал в огонь, испытывая все муки, какие причинил другим. Все до одной...

Евдокия проснулась после короткого сна полной сил. Она чувствовала — врагов больше нет. На столе стоял котелок со сваренной картошкой, лежали хлеб и миски с ложками. «Мальчишка постарался», — подумала Евдокия и невольно улыбнулась. Со двора зашёл Лёнька, сказал хозяйке:

— Доброе утро!

Они позавтракали, и мальчик с серьёзным видом произнёс:

— Евдокия Ниловна!

— Зови уж бабушкой Дуней, — махнула рукой женщина.

— Бабушка Дуня, я тут подумал. С тобой поживу. У бабы Кати помощников много, а ты одна в лесу, без защитника. И мужские руки в доме нужны.

— Живи, — разрешила растерявшаяся Евдокия.

Лёнька заметно обрадовался и сообщил:

— Ну, я пойду, воды из реки в бочку натаскаю, а то на дне осталось.

Он подхватил пустое ведро и весело запрыгал по ступенькам. Со двора донёсся его голос: «Джульбарс, Верный, за мной» и щенячий лай. 

Евдокия подошла к окну. Она посмотрела вслед убегающей компании и подумала вслух:

— Как бы его извести, чтоб боли не почувствовал? Ладно, потом решу, время ещё есть.

— Да ничего ты, Дуняша, Лёньке не сделаешь, потому, как душой к мальчишке прикипела, — раздалось за спиной.

Только один человек называл её Дуняшей. Евдокия резко обернулась и воскликнула:

— Захар!

Он сидел на лавке. Красивый, молодой. С ясным взглядом синих, как у Лёньки, глаз. Такой, как тогда, в пору их с Евдокией юности. Женщина похолодела, ведь если Захар здесь в таком виде, то... 

— Да, я умер, — просто ответил Захар на незаданный вопрос.

Дикая ярость затопила ведьму, она схватила нож, по рукоять воткнула в столешницу и закричала:

— Как ты посмел умереть, пока я тебе не отомстила!!! Как ты посмел!

— Не бушуй, Дуняша. Времени у меня мало. Знаешь ведь, надолго нас не отпускают, — Захар печально улыбнулся. — Тут вот какое дело... Лёнька один у нас остался. Вся семья погибла. А доверить его могу лишь тебе. Так получилось. Катерина без выгоды шагу не ступит. Одно дело — внука брата-начальника привечать, другое — сироту воспитывать. Дуняша, ты дар речи-то ей верни. Какая-никакая, сестра она мне.

— Заклятье, в сердцах сказанное, долго не держится. А Катерине пару неделек помолчать не повредит, — отмахнулась Евдокия, и тут до неё дошло. — Как это: Лёньку мне? Ты это что удумал, Захар? Я же ведьма! Ведьма! Эй, ты где? Захар, вернись! Немедленно вернись! 

На скамейке, да и в доме никого не было. Лишь со двора доносился голос вернувшегося Лёньки и звонкий лай щенков.   

Через месяц после премьеры

Выходить из образа не хотелось. Жанна медленно сняла бархатный плащ и небрежно — жестом аристократки — швырнула на кушетку. Сама же присела перед зеркалом. Оттуда смотрела Лукреция Борджиа. Кареглазая красавица с лицом, сочетавшим детскую наивность и порочность, и, видимо, оттого удивительно притягательным. Стоп. Кареглазая??? Жанна крепко зажмурилась, приоткрыла один глаз, потом другой. Вздохнула с облегчением, показалось. Неожиданно подумалось: зря отказалась от цветных линз. Карий цвет подошёл бы больше родного серого. Хотя… линзы, с её-то повышенной чувствительностью… Пожалуй, чересчур. 

Эта пьеса и так вытягивала все силы, опустошала эмоционально, утомляла физически. В театре знали — в течение часа после репетиции и, уж тем более, спектакля Жанну трогать нельзя. Никто даже и не пытался войти в гримёрку актрисы. Разве что Лола, раньше. Тогда они делили одно помещение на двоих. Лукреция в зеркале слегка пожала плечами. На этот раз Жанна не только зажмурилась на секунду, но и потрясла головой. Несколько локонов выбилось из замысловатой причёски. «Нельзя так перевоплощаться, — мысленно укорила себя актриса. — Уже и чертовщина всякая мерещится». За спиной послышался шорох. В мозгу мелькнула яркая картинка: Лолка, с ногами забравшаяся на кушетку, уткнувшаяся в неизменный ноутбук. Не может быть. Быстрый взгляд в угол зеркала подтвердил: пусто. Но что-то было не так. Мигнул свет, раздался лёгкий щелчок, и люстра стала светить тусклее.

— Опять лампочка перегорела, — вслух произнесла Жанна, стараясь заглушить непонятно откуда выползшее тревожное предчувствие. Она медленно обернулась. Плаща на кушетке не было. Паника сжала сердце, заставив зачастить, и тут же отпустила. Вон же плащ, на полу. Просто под покрывалом, сползшим с кушетки вместе с ним. «Вот и шорох. Нервы никуда не годятся, нужно срочно подлечить, но чем? Андриус всё спиртное реквизировал», — Жанна обвела комнату задумчивым взглядом. Их главный режиссёр неоднократно и безуспешно пытавшийся ввести в театре «сухой закон», в конце концов, оставил эту затею и накануне спектаклей просто проходил по гримёркам и служебкам, изымая бутылки. У тех, кто не успел припрятать. Жанна никогда не успевала. В этом деле профи была Лолка. Взгляд упал на открывшуюся после падения покрывала полочку-нишу в стене. Там обнаружились полбутылки элитного коньяка и пара бокалов.

— Почему мне весь вечер Лола вспоминается? Не к добру. Выпить что ли за её здоровье? — пробормотала Жанна, встав и направившись к тайнику подруги. Прихватив бокал и бутылку, вернулась к зеркалу и вновь присела перед ним. Грела в руках коньяк, покачивая бокал и любуясь изящными пальцами, унизанными перстнями. В зеркале бутафорские украшения казались настоящими.

— Ты поняла бы меня лучше других, ведь сейчас я, в какой-то мере и есть ты, — сказала актриса Лукреции-отражению. — Скоро Андриус будет моим и только моим.

За три месяца до премьеры

— Я прекрасно понимаю, ты никогда не будешь только моим, — Лола присела на кровати, придерживая одеяло на груди. — На первом месте искусство, на втором жена, на третьем очередная любовница, а я — где-то в конце списка, между машиной и твоим новым сотовым телефоном. Нет-нет, помолчи, — она приложила палец к губам любовника. — Я не возмущаюсь, Андрюшенька, просто говорю, как есть.

— Глупышка ты, Лола, — Андриус притянул её к себе и поцеловал в коротко стриженую макушку. — Жёны, любовницы меняются. Ты — одна. Даже школьная любовь не забывается, а уж наша детсадовская… Вон, ты даже имя переделала в память о первой встрече.

Лола почувствовала, что Андриус тихо смеётся, не удержалась и сама фыркнула. Потом произнесла:

— Ну, ты просто «р» не выговаривал, вот и получилось Лола вместо Лора. А я уже тогда своё имя не переносила. Лариса, фу. Лола куда интереснее, — затем, без перехода добавила: — Андрюш, может, передумаешь? Какая из меня Катарина Сфорца. Она — женщина-легенда, волевая, жёсткая, блестящая красавица, а я размазня. Разве что, с Иркой такая же вражда, как у Катарины с Лукрецией. Андрюш, а ведь Жанна лучше Ирки Лукрецию исполняет, а ты её во второй состав…

Андриус рывком перевернулся, подмяв Лолу под себя.

— Протекцию подружке составляешь? — шутливо нахмурил брови и неожиданно начал щекотать любовницу-подругу. Лола, визжа, отбивалась.

На вечернюю репетицию добирались по отдельности. «Конспираторы фиговы, весь театр уже в курсе», — думала Лола, но с любимым не спорила. Понимала, как для Андриуса важна карьера. Он уже многого добился. Недавнее назначение в их театр тому подтверждение. Главный режиссёр в тридцать лет. Конечно, он печётся о репутации. Хотелось бы надеяться, что и об её тоже, но за столько лет Лола на счёт любовника научилась не обольщаться. 

— Привет, Жанна! — поприветствовала она подружку, заходя в гримёрку. — Опять на себя налюбоваться не можешь. Оторвись от зеркала, а то в цветочек превратишься.

— В аленький, что ли? — лениво протянула Жанна.

— В нарцисс! — отрезала Лола и направилась к любимой кушетке. В угол заткнула ноутбук и сумочку. До начала репетиции можно посочинять. Подняла подушку-думочку, чтобы взбить. И отшатнулась, почувствовав, как кровь отливает от лица. Под подушкой лежала свернувшаяся кольцами змея. Чешуя переливалась тусклым цветом. «Опять наши прикалываются. Хуже детей», — подумала Лола. Не раз актрисы обнаруживали в самых неожиданных местах пластмассовых пауков или резиновых ящериц. Но эта игрушка была очень натуралистична, совсем как живая. Стало интересно, какая змейка на ощупь. Рука сама потянулась потрогать. «Игрушка» медленно подняла голову и тихо зашипела, демонстрируя раздвоенный язык. Лола, как ошпаренная, отскочила к противоположной стенке и непослушными губами выдавила:

— Жан, тут змея.

Жанна подпрыгнула на месте, резко обернулась, взобралась на пуфик, на котором до этого сидела и только потом спросила:

— Где?

Лола вспомнила, как недавно подруга рассказывала о своём страхе перед змеями.

— Вон, — указала одной рукой, второй продолжая прижимать к себе подушку.

— Там нет ничего! — воскликнула Жанна.

— Ты просто не видишь, стой, не двигайся, я сейчас, — Лола пробралась вдоль стенки, швырнула думочку на пол, выскочила за дверь и побежала по коридору в сторону выхода. На лестнице чуть не столкнулась с Андриусом и охранником.

— Там… в гримёрке… змея, — еле выдохнула, развернулась и понеслась обратно.

Охранник обогнал её и забежал первым. Когда подоспели остальные, он уже осматривал комнату.

— Не вижу. Наверное, уползла? — спросил он у Жанны.

Актриса слезла с пуфика, опершись на протянутую режиссёром руку.

— Я и не видела ничего. 

— Да вон же, вон! — воскликнула Лола.

Охранник поднял с кушетки кусок шланга и ехидно спросил:

— Это что ли? Вы тут все с новой пьесой с катушек съехали. Сегодня змеи мерещатся, а вчера Саныч уверял, что видел призрак. 

— Саныч после пятой рюмки что угодно увидит, — выдала Жанна. Лола в душе была согласна, хотя и симпатизировала пожилому актёру. Исполнитель роли старого Борджиа, частенько срывался в запои.

— Хватит болтать, быстро на сцену, и так задержались, — Андриус развернулся и вышел. 

Охранник отправился следом, прихватив кусок шланга с собой.

Жанна взяла с туалетного столика пузырёк с таблетками, бутылку минеральной воды и протянула подруге.

— Выпей, это лёгкое успокоительное. Пока ждала, две приняла, помогло. 

Лола достала таблетку, подумала, вытряхнула ещё одну. Проглотила, запив минералкой прямо из горлышка. Сверху, откуда-то из-под потолка раздалось шипение и кряхтение. Лола поперхнулась от неожиданности. Жанна похлопала по спине и раздражённо сказала:

— Руки бы этим умельцам оторвать. Утром динамики установили. И опять тяп-ляп.

Снова раздалось какое-то карканье и, наконец, искажённый голос режиссёра произнёс:

— Катарина, Лукреция-два, срочно сюда. Мухой!

— Летим, летим, — сообщила динамику Жанна и подтолкнула подругу к двери.

Незадействованные в отрабатываемом эпизоде актёры сидели в зале. Андриус требовал сто процентного присутствия. На робкие протесты возразил жёстко:

— Вы должны знать о чём пьеса, а то вызубрите роль, а остальное «по барабану». Слышали недавнее интервью с актёром из молодёжки — название спектакля и то переврал. Хотите, чтоб вас такой позор ждал?

Лола устроилась рядом с Санычем, и тут же пожалела об этом. Старик обрадовался новому слушателю и принялся потихоньку рассказывать о встрече с призраком. Актриса слушала рассеяно и одновременно наблюдала за действом на сцене. «Жанка лучше Ирки играет, — с удовлетворением отметила про себя. И подумала: — Наверное, стоило бы репетировать в костюмах. В современной одежде произносить такие реплики… Сюр какой-то». До сознания пробилась фраза Саныча, заставившая насторожиться:

— … и змея вокруг нежной шейки…

— Вы тоже видели змею?

— Чем слушаете, барышня? Призрак я видел. В венецианской маске, старинном платье и со змейкой вместо ожерелья.

— Змея настоящая? — уточнила Лола.

Саныч хмыкнул:

— Вряд ли, — склонился к уху собеседницы и прошептал: — Думаю это Сама… По чью-то душу пришла. Может, по мою.

— Кто? — прошептала Лола невольно отодвигаясь, чтобы не чувствовать запах перегара.

— Катарина, Чезаре, приготовьтесь, — раздалось со сцены.

Лола вскочила, не дождавшись ответа. Слегка закружилась голова. Но тут же прошло. Перед ступеньками на сцену чуть не столкнулась с исполнителем роли Чезаре Борджиа. Он с шутливой галантностью поклонился и уступил дорогу.

— Хватит церемонии разводить, быстро ко мне, — раздался недовольный голос режиссёра.

Андриус, объяснив, каким хотел бы видеть Чезаре, переключился на Лолу.

— Все должны поверить: ты — правительница Форли. Проигравшая, униженная, но остающаяся одной из Сфорца. Представь, что от того, поверят тебе или нет, зависит твоя жизнь!

Режиссёр легко сбежал в зал, устроился в одном из кресел и скомандовал:

— Начали.

Ожидаемый толчок в спину от партнёра оказался сильнее, чем обычно. Лола ударилась коленями о каменный пол. Её длинные волосы упали на лицо. Её. Длинные. Волосы. Актрисе стало не по себе. Парик она не надевала, и имела стильную короткую стрижку. Всё тело болело. Руки невыносимо саднили. Творилось что-то неладное. Лола ошарашено уставилась на покрытые синяками и связанные верёвкой запястья, длинную, разорванную до пояса рубаху. Пошевелила плечами, стараясь прикрыть обнажившуюся грудь. Кто-то рывком поставил её на ноги и продолжал удерживать, больно вцепившись в плечо. Откинув волосы резким движением, она повернула голову. И встретила жестокий насмешливый взгляд. Моментально вспомнились просмотренные во время изучения пьесы репродукции. Чезаре Борджиа. Настоящий. Это значит, она реально оказалась на месте… Домыслить Лола не успела. Борджиа заговорил. Актриса с ужасом осознала, что не только понимает его, Но и думает на том же языке. 

— Смотрите хорошенько. Вот ваша графиня. 

Послышался сдавленный ропот. Лола наконец сумела отвести глаза от Чезаре и оглядеться. Кучка мужчин, видимо, пленники. «Офицеры Катарины», — Лола лихорадочно перебирала в уме всё, что читала о дне падения крепости Форли. Пленных охраняли конвоиры с оружием наизготовку. «Кинжалы, сабли, каменные стены, гербы, бойницы, кошмар», — мелькало в голове. Чезаре, видимо, насладившись произведённым эффектом, продолжил:

— Вы готовы отдать жизни за её честь! Честь, которая для вашей графини не значит ничего. Даже крепость она защищала дольше и отчаянней. А мне отдалась быстро и почти добровольно!

— Ты лжёшь, ублюдок! — Лола выпалила эти слова неожиданно. Её трясло от ненависти к насильнику и убийце. И от страха. Если поймут, что она не Катарина, сожгут. Чезаре усмехнулся и влепил пощёчину. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, страх улетучился. Один из офицеров рванулся на помощь и тут же осел на пол с кинжалом в груди. Ярость затопила актрису и придала сил. Лола вырвалась и, развернувшись лицом к Чезаре, заговорила:

— Да, ты растоптал и унизил и меня, и Форли. Растоптал и унизил, но не сломил. Никогда ни я, ни мой народ по доброй воле не подчинимся тебе. 

— Я сам отвезу тебя в Рим. Клянусь, ты будешь на коленях молить меня о близости! — казалось, Чезаре перестал замечать всех, кроме пленницы.

— А я клянусь убить тебя при первой же возможности. Хочешь жить? Не спи рядом со мной и не снимай доспехи, — Лола выхватила из ножен висящий на поясе Чезаре кинжал. Но не смогла удержать связанными руками. Борджиа рывком притянул её к себе, покрывая поцелуями лицо и шею. Лола отшатнулась, свет в глазах на мгновенье померк от омерзения и бессильной злости. Очнулась от громких аплодисментов. Артисты в зале аплодировали стоя. Андриус вбежал на сцену и обратился к залу. 

— Судя по овациям, никто из вас пьесу не читал. Полнейшая отсебятина. — Затем повернулся к Лоле и Чезаре-актёру. — Всё запомнить и точно так же сыграть на премьере. Молодцы. На сегодня закругляемся. Все свободны.     

Чезаре-актёр виновато спросил у партнёрши:

— Я тебя не сильно ударил? Не знаю, что нашло. Словно кто-то заставлял так говорить и действовать.

— Забудь, всё нормально, — рассеяно произнесла актриса, наблюдая, как Андриус о чём-то мило беседует с Иркой. Лолу стало слегка потряхивать от злости и ревности. Раньше она такого за собой не замечала. Испугавшись странной реакции, быстро ушла за кулисы. Видеть никого не хотелось, поэтому решила пройти через третий этаж. На лестнице у выхода в коридор сидел Саныч.

— Что с вами? Вам плохо? — Лола присела рядом на ступеньку.

Старый артист немного замялся, махнул рукой и ответил:

— Да я-то ничего. Но чует моё сердце, беда будет с этим спектаклем. Точно что-то случится. Не зря Сама появилась.

— Кто сама?

Саныч опять приблизился к собеседнице и тихо зловеще прошептал:

— Смерть.

Лоле на секунду показалось, что на лицо артиста легла тень, она невольно отшатнулась. Затем взяла себя в руки.

Саныч усмехнулся:

— Запугал я тебя, детка. Пойдём, проведу, а то на третьем опять лампочки перегорели, — он достал из кармана рубашки нитроглицерин и кинул пару таблеток в рот. Затем поднялся и протянул руку Лоле. 

Они вместе вошли в коридор. Тусклый свет нескольких светильников не разгонял сгустившихся сумерек. Саныч подхватил спутницу под руку и принялся рассказывать весёлые байки. Лола опять не слушала. Не отпускали мысли о сегодняшней репетиции. Что же это было? В итоге решила, всё из-за переутомления. За размышлениями не заметила, как прошли длинный коридор, спустились на второй этаж и завернули к их с Жанной гримёрке.

— Пойду я, а ты не засиживайся, топай домой. А то вон, какая бледненькая.

— Хорошо, спасибо, — машинально ответила Лола, открывая дверь и входя. На стикере, прилепленном к зеркалу, Жанкиным почерком с завитушками было выведено: «Убегаю! До завтра! Привезли шляпки, просто прелесть!». 

Тут только Лола заметила две круглых коробки — картонки для шляп — на столике в углу. Открыла крайнюю с надписью «Катарина» и охнула от восхищения — бархатная шапочка с тончайшей вуалью, тут же надела её и подошла к зеркалу. Шапочка удивительно шла, но настолько не сочеталась с футболкой и джинсами, что Лола рассмеялась и даже крутнулась вокруг себя. Вдоволь налюбовавшись своим отражением, актриса бережно поместила шапочку на место и потянулась к картонке с пометкой «Лукреция». Оттуда послышалось тихое шипение. Лола отдёрнула руку. На лбу выступила испарина.

— Мне кажется, просто кажется, — прошептала она, отступая к кушетке. Проверять, что там, в коробке расхотелось. Крышка начала медленно приподниматься. Актриса схватила ноутбук и водрузила сверху. Шипение усилилось. К нему присоединилось какое-то шуршание. Что-то толкнуло в крышку изнутри, ноутбук слегка сдвинулся. Лола, прихватив сумочку с кушетки, выскочила за дверь. Потребовалась пара минут, чтобы прийти в себя. «Сказать охраннику? А если показалось? На смех поднимут, прохода не дадут издёвками. А Ирка как обрадуется. Нет уж, лучше завтра сама проверю». Приняв решение, Лола успокоилась и пошла к выходу, доставая на ходу телефон для вызова такси. Ярко освещённый коридор был пуст. Но, когда актриса спускалась вниз по лестнице, боковым зрением уловила какое-то движение. Резко обернулась. Никого. В вестибюле скучал охранник. Увидев Лолу, он подозрительно оживился и спросил:

— Больше змей не видели? А Саныч снова о призраке бубнил. 

— До свидания, — сухо молвила актриса и вышла.

У служебного входа курил Чезаре-актёр. Увидев Лолу, он быстро выкинул сигарету в урну и произнёс, торопливо, словно боясь не успеть:

— Можно, в качестве извинения, пригласить тебя в ресторан. Или в кино. А, может, ко мне?

— Нет, спасибо, — равнодушно бросила Лола и поспешила к подъехавшему такси.

— Он никогда не женится на тебе, — донеслось в спину. 

Актриса резко остановилась и развернулась:

— И после таких слов ты хочешь, чтобы я была с тобой? А вот, — Лола выставила средний палец, затем поспешила к ожидавшей машине, в шоке от собственной хулиганской выходки. 

Дома ждал сюрприз. Открывая дверь и уловив аромат кофе, Лола улыбнулась: Андриус. Он вышел из кухни со словами:

— И где так долго ходим? — не дождавшись ответа, сказал: — Сегодня ночую у тебя, — подошёл, прижал и принялся целовать, перемежая поцелуи словами: — Хочу… хочу… хочу…

Заснули только под утро. Давно между ними не случалось подобной близости — неистовой, бурной, сумасшедшей. Лолу потревожил свет. «Не выключили ночник», — мелькнуло в голове. Она нехотя потянулась в сторону светильника и лениво приоткрыла глаза. Сон смахнуло, как рукой. Вместо тумбочки с ночником обнаружился изящный резной столик с массивным серебряным подсвечником с горящими свечами. Боясь шевельнуться, актриса осматривала балдахин над кроватью, ковры, разбросанные по ним подушки. Сбоку послышался скрип кровати. Рядом кто-то лежал. Лола осторожно повернулась и похолодела. Это был не Андриус. Раскинувшись на шёлковых простынях, безмятежно спал Чезаре Борджиа. Первый испуг сменился осознанием: враг спал! Дикое злобное торжество заполнило каждую клеточку тела. Лола схватила подсвечник, подняла над головой и уже собиралась обрушить со всей силой, как Чезаре открыл глаза. Он вырвал подсвечник, поставил обратно, прижимая всем телом вырывающуюся, пинающуюся и царапающуюся фурию. В отчаянной попытке вырваться Лола вцепилась зубами в шею противника. Резкий рывок за волосы заставил разжать зубы. «Не прокусила», — подумалось с досадой. 

— Сопротивляйся сильней, моя графиня, — прошептал ей в ухо Борджиа и впился в губы, одновременно целуя и кусая их. Лола почувствовала во рту солоноватый привкус крови. Когда Чезаре наконец прекратил терзать её губы, Лола плюнула кровью в ненавистное лицо и откинулась на подушку, закрыв глаза. И вновь распахнула их, почувствовав вместо ожидаемого удара ласковое прикосновение. Андриус.

— Проснись, ты так металась. Наверное, сон дурной приснился.

— Да, всего лишь дурной сон, — вздохнула Лола, прижалась к любимому и задремала. Без кошмаров и тревожных видений.

Добирались в театр снова врозь. Лолу подвезла подруга. Они вместе зашли в гримёрку. Увидев ноутбук на коробке, Жанна кинулась туда с возмущённым воплем:

— Ты с ума сошла? Если помяла, я тебя убью! — моментально открыла картонку и извлекла оттуда  невероятной красоты шляпку. 

Пока она придирчиво осматривала свой головной убор, Лола так же внимательно осматривала пустую коробку. Покрутила, ощупала и даже понюхала зачем-то, словно знала, как пахнут змеи. 

Жанна, водрузившая шляпку на голову, с подозрением наблюдала за этими действиями и, наконец, не выдержала:

— Ты что ищешь?

— Опять змея вчера мерещилась, — призналась Лола.

— Слушай, это не дело. Попей успокоительные, — порывшись в сумке, Жанна достала пластиковый пузырёк. — Возьми. У меня дома целый. Значит, пить по одной. Не сочетать со спиртным. Лови.

Лола поймала брошенный пузырёк. Взгляд задержался на этикетке. Вспомнилась поднадоевшая реклама этого лекарства, мягкое действие, на основе трав. И ещё память услужливо подсказала о припрятанном коньяке. «Ничего ему не сделается, пусть стоит. А нервы подлечить обязательно надо», — решила актриса.

За месяц до премьеры

Словно весь воздух в театре был наполнен предчувствием приближающейся премьеры. Прошло несколько прогонов, подгонялись костюмы, монтировались декорации, рабочие сцены установили новую рампу, деньги на которую Андриус буквально вытряс с директора. Репетиции шли по две на день. Изматывающие, изнуряющие. Молодой режиссёр не давал покоя ни себе, ни актёрам. Многие перестали уходить домой в перерыве между утренней и вечерней репетицией. Перекусив в кафе неподалёку от театра, возвращались и, устроившись на хлипких кушетках, диванчиках, в креслах отключались до вечера. Лола в такие моменты частенько просто лежала с открытыми глазами и думала, думала. Она заметила, что периоды душевного подъёма меняются беспросветной тоской. Успокаивающей таблетки хватало дня на два-три, потом опять начинала нарастать агрессивность. В один из таких всплесков Лола даже подралась с Иркой, высмеявшей её увлечение написанием пьес для детей. Актриса гнала прочь воспоминания о той позорной сцене. Но один эпизод всё время всплывал в памяти. Разняли их тогда Андриус и Саныч. Режиссёр отругал обеих. А вот Саныч обвинил Ирку.

— Завистливая ты баба, — заявил он. — И раньше говорил, и сейчас повторю: злобная завистливая бездарь.

От взгляда, которым одарила Ирка старого актёра, Лоле стало не по себе. А вечером того же дня она умудрилась поссориться с любовником. Чёрт дёрнул спросить: «Поставил бы ты мою пьесу, если бы был режиссёром детского театра?». И ведь ничего особенного Андриус не сказал. «Это уровень школьной самодеятельности». Обидно, зато честно. Лола же закатила истерику. Любовник поступил как обычно и делал все годы их непростых отношений: ушёл, хлопнув дверью, и отстранил «от тела». Раньше действовало безотказно. Но на этот раз Лола не кинулась мириться и просить прощения. Ни в тот же день, ни через неделю, ни через три. В неё словно вселился гордый дух Сфорца. Часто ночами она видела себя во сне в образе Катарины. Сны пугали и завораживали. Один запомнился до малейших деталей. Она, восседая на коне, наблюдала, как казнят убийц её мужа, вернее, мужа Катарины, вместе с семьями. Плач женщин, крики детей, предсмертные хрипы, кровь, текущая по мощёной камнем площади, не вызвали никаких чувств, кроме мрачного торжества отмщения. Один мальчишка выскочил из окружения и побежал по улочке. Лола направила на него коня. Хруст костей под копытами, сдавленный вскрик, подоспевший слуга, добивший умирающего, не волновали. Необходимо было наказать воина, упустившего ребёнка, посмевшего не выполнить её приказ. Лола достала из ножен саблю и со всего маха плашмя хлестнула виновного. На лице и руке, которой он успел прикрыться, выступил багровый рубец… 

После пробуждения стало страшно, неужели она сама такая жестокая? Впервые появились мысли о самоубийстве. Однажды Лола заметила, как Андриус разговаривает с Иркой, весело смеясь. И она решилась. Способов покончить собой в Интернете было описано много. Один подошёл идеально. После смерти бабушки остались ампулы с её лекарствами. Вкупе со спиртным употребление одного из них убивало наверняка. Но Лола задумала уйти из жизни не просто, а в театре. После премьеры. Представила, как она лежит на кушетке с выпавшим из рук бокалом. В образе неистовой графини. Такой её найдёт Андриус. Он упадёт на колени и будет целовать её уже холодную и безжизненную. Да, это то, что нужно. Лола достала ампулы, посмотрела срок годности, и сама себя высмеяла: можно подумать, есть разница умереть от просроченного лекарства или от годного. Она набирала из ампул лекарство шприцем и сливала в стеклянный пузырёк с крепко закручивающейся крышкой. В обед она заявила Жанке, что в кафе не пойдёт, нет аппетита. Убедившись, что подруга ушла, Лола достала из тайника полбутылки коньяка и вылила туда лекарство. Взболтала. Осадка не было. Напиток и выглядел, и пахнул как обычно. Определить, пригубив, каков стал на вкус, не решилась. Мало ли, может и это уже будет убойной дозой, а уходить пока рано. Полюбовавшись на свою работу, Лола вернула бутылку в тайник и прикрыла нишу покрывалом. Жанка не найдёт, раз до сих пор не нашла, а остальные по чужим гримёркам не шарят. Сделала она это вовремя, подруга, легка на помине, заявилась с двумя бумажными пакетами в руках. Дверь осталась открытой.

— Здесь поедим, — заявила Жанна. — Твоя голодовка не принимается. Да, сейчас столкнулась с Санычем, совсем сдал старик. Идёт, бормочет что-то о призрачной даме. Как бы белочка не посетила.

Из коридора донёсся сдавленный стон. Актрисы, переглянувшись, выскочили из комнаты. Саныч сползал по стенке на пол, держась за сердце. Пока Лола придерживала Саныча, Жанка метнулась за стулом. Подбежал, возвращающийся из кафе Чезаре-актёр. 

— Звони в скорую, — сказала Лола и сунула руку в карман рубашки Саныча, достала лекарство. Пузырёк выпал из дрожащих рук, она подняла, открыла, достала две таблетки и положила в рот Санычу.

Он прошептал:

— Она… Здесь… за мной…

— Сейчас приедут, — сообщила Жанна.

Лола оглянулась, проследив за взглядом старого актёра. За углом у лестницы виднелся край длинного платья. На пол падала тень — женский силуэт. В голове мелькнуло: «Призраки не отбрасывают тени». Лола кинулась к лестнице, она должна поймать того, кто пугал Саныча. Послышался стук каблуков по лестнице, ведущей наверх. «Как хорошо, что на мне кроссовки», — Лола перескакивала через ступеньку. Коридор третьего этажа встретил полумраком, рассеиваемым светом факелов на стенах. Лола на секунду остановилась, недоумённо глядя на свои босые ноги. Затем подхватила одной рукой наспех накинутое платье, другой покрепче сжала кинжал и кинулась за человеком в плаще с капюшоном. Это убийца, подосланный к ней проклятыми Борджиа. Нельзя дать ему уйти. Убийца двигался быстрее. Вот он уже добежал до конца коридора. Лола, не прицеливаясь, метнула кинжал. Пущенное твёрдой рукой лезвие вошло в спину убегавшего. Капюшон упал, открыв длинные локоны, сам же преследуемый кубарем скатился вниз по лестнице. Лола прислонилась к стене и прикрыла глаза, переводя дыхание. Очнулась от женского вскрика. Жанна стояла у края лестницы и со страхом смотрела вниз. Светильники на стенах были выключены. День. На негнущихся ногах Лола подошла к подруге. Внизу на площадке лежала женщина с неестественно вывернутой шеей, в венецианской маске и длинном платье. «Господи! Неужели это я столкнула её? Что, если в видении я кинула кинжал, а наяву ударила рукой?» — мысли метались, как растревоженные птицы. Жанна, наверное, видела, что именно произошло. Но спросить Лола боялась. Лучше не знать. Она спустилась вниз, попыталась нащупать пульс на шее. Не нащупав, опустилась на колени и прижалась ухом к груди. Послышался ускоренный, бьющий в уши, голову стук. Но нет, это билось её собственное сердце. Трясущейся рукой сняла маску с ещё тёплого бледного лица. Ирка. Заострившиеся черты, открытые застывшие глаза, без единой искорки жизни. Вспомнился полный ненависти взгляд, брошенный Иркой на старого актёра. 

Дальнейшие события пронеслись как стоп кадры в фильме. Приезд скорой. Саныч на носилках. Полиция. Молоденький следователь. Плачущая Жанка. Отменённая репетиция. Такси. Пустая квартира. Страх. Свет, включенный во всех комнатах. Андриус, пришедший и оставшийся ночевать…

Саныч отделался предынфарктным состоянием. К премьере его пообещали выписать. Узнав от навестивших его Лолы и Жанны, что призрака не было, а был лишь жестокий розыгрыш, он успокоился и даже пожалел погибшую так нелепо Ирку. Уголовное дело заводить не стали. Несчастный случай. Актриса, вероятно, запуталась в длинном платье, споткнулась и упала с лестницы, сломав себе шею. За телом Ирки приехали родители и увезли хоронить в её родной город. От театра отправились на похороны несколько человек, Лола не смогла себя заставить. Жизнь в театре вошла в обычный ритм. Несколько раз приходил следователь. Сначала он доставал папку, с важным видом что-то записывая и опрашивая актрис. Преимущественно Лолу. 

А однажды попросил:

— Лариса. — Лола даже вздрогнула от давно забытого настоящего своего имени. — Вы не могли бы дать мне билет на премьеру или на генеральную репетицию. В кассах уже все билеты проданы, а так хочется посмотреть спектакль.

— У меня только на генеральную остались, — Лола достала пригласительный и протянула просиявшему следователю.

— На тебя он хочет посмотреть, — заключила Жанна, когда страж порядка ушёл. — Влюбился мальчишка.

— Ну тебя, не выдумывай, сама говоришь — мальчишка, — отмахнулась Лола. 

— А у Катарины второй и единственно любимый муж Джакомо Фео был моложе лет на семь. И третий младше, — задумчиво произнесла Жанка.

— Я не Катарина, — неуверенно возразила Лола. Восхищение следователя льстило. Тем более Андриус после их последней ночи вновь отдалился. Обиделся, что на пике страсти она назвала его Джакомо. Заявил: 

— Ты слишком вжилась в роль. 

На что Лола ответила:

— Скажи спасибо, что не назвала Чезаре и не попыталась убить.

Несмотря на перенесённый стресс Лола решила отказаться от успокаивающих таблеток, подумав, что и сама справится. Мысли о суициде больше не посещали. Близко столкнувшись со смертью, актриса выбрала жизнь.

День премьеры

Это был грандиозный успех. Триумф. Аншлаг. Зрители долго аплодировали стоя. Раздавались крики: Бис!», «Браво!», «Режиссёра». Шесть раз выходили на поклон. Счастливый Андриус выводил Жанну-Лукрецию и Лолу-Катарину. Букеты не умещались в руках. Вдоль всей рампы стояли корзины с цветами. Давно город не видел настолько красочного, костюмированного яркого спектакля. Затем приглашённые гости и актёры отправились на банкет в фойе. Лола потихоньку улизнула в гримёрку. Она тяжело опустилась на кушетку и долго сидела: без мыслей, без чувств, словно в оцепенении. Театр подобно вампиру высосал из неё все жизненные силы, пережевал и выплюнул приходить в себя.

Оцепенение не прошло даже тогда, когда в гримёрку вошёл следователь в сопровождении двух полицейских, Андриуса и Жанны. В дверях комнаты задержался Саныч. 

Путаясь и волнуясь, следователь объяснял, что в связи с открывшимися новыми обстоятельствами заведено уголовное дело. И она, Лола, задерживается, как подозреваемая в убийстве гражданки Ирины Корнеевой.

— Появились новые свидетельские показания, — следователь коротко и зло глянул в сторону Жанны. Но и без этого взгляда Лола поняла, кто. Свидетель, вернее, свидетельница была одна. Неожиданно ставший зорким взгляд подметил выражение лица бывшей подруги, когда та поворачивалась к Андриусу. Позднее озарение: Жанна его любит.

— Андрюша, ты ведь не веришь в это обвинение? — спокойно спросила Лола. Режиссёр отвёл глаза.

— Девочка, не подписывай ничего, что они тебе подсунут, никаких признательных показаний! — Саныч пытался прорваться через удерживающего его крупного полицейского. Воспользовавшись моментом, следователь склонился к Лоле и быстро сказал:

— У меня друг — замечательный адвокат. Он согласен вас защищать, Лариса.

Лола посмотрела на следователя, затем на Саныча, в театральном костюме. Легко поднялась и заговорила хорошо поставленным голосом:

— И пленивший её французский офицер умолял Папу быть снисходительным к пленнице, — затем протянула вперёд сложенные вместе запястья. — Где мои золотые оковы?

— Ну что вы, — смутился следователь. — Зачем так?

Лола направилась на выход. На Андриуса и Жанну не взглянула. Гордой походкой шла по коридору женщина. Преданная, растоптанная самыми близкими людьми, но не сломленная.

Сзади раздавались возмущённые тирады Саныча:

— Сатрапы! Изверги! Вы лишаете театр лучшей актрисы.

Лола обернулась:

— Всё нормально, Иван Александрович, — и ласково улыбнулась на прощание.

Старый актёр, не скрываясь, громко всхлипнул.

Через месяц после премьеры

Жанна покачивала в руке бокал и задумчиво смотрела на своё отражение. Как замечательно всё получилось. Словно сама Лукреция Боджиа, непревзойдённый мастер интриг, помогала изображавшей её актрисе. Одним ударом были выбиты с доски две пешки, стоящие на пути к успеху и любви. Одна из роли, другая из постели короля. Вышло даже лучше задуманного. Жанна планировала подсыпать Ирке в кофе яд, а бутылочку из под него подкинуть Лолке. А тут такая удача. Ирка, вздумавшая поиздеваться над Санычем, Лолка с её галлюцинациями. Жанна поняла по совершенно безумному и отрешённому взгляду подруги: Лола не помнит, что произошло. Не зря подсунула той в пузырьке из-под безвредного успокаивающего антидепрессанты. Актриса коротенько вознесла молитву Богу за то, что, проходя лечение по поводу лёгкой депрессии, она догадалась прочесть о побочном действии назначенного лекарства. Галлюцинации, приступы агрессии и склонность к суициду. Таблетки пить не стала, но на всякий случай сохранила. Пригодились. Андриус должен был разочароваться в истеричной, с резкими перепадами настроения, любовнице. И тут случайно рядом окажется она, Жанна, понимающая, мягкая, спокойная, готовая на всё ради своего избранника. 

Жанна захихикала, вспомнив фокусы со змеёй. Неделю упрашивала приятельницу дать на время домашнего удавчика. Актриса повернулась к кушетке и заговорила с отсутствующей подругой:

— Тебе просто не повезло, что ты оказалась первой любовью мужчины всей моей жизни. Что ты встретила его раньше. Как не повезло Ирке, перешедшей мне дорогу в карьере. Ничего личного, девочки, ничего личного. Побеждает сильнейший. В постели Андриуса я скоро буду, а пока пью припрятанный тобой коньяк. Твоё здоровье, Лола!

Жанна-Лукреция вновь повернулась к зеркалу, чокнулась со своим отражением и залпом, не по правилам, выпила обжигающий напиток. Дыхание перехватило, сердце пронзила дикая боль, всё вокруг расплылось и сделалось нечётким. Падая, актриса успела бросить угасающий взгляд на зеркало. Там торжествующе смеялась Катарина Сфорца.

Понедельник преподнёс неприятный сюрприз. После утреннего совещания начальник попросил Стаса задержаться и передал дела некстати заболевшего капитана Петрова. Вернее, спихнул с превеликим удовольствием. На попытку протеста, типа: у меня и своей работы много, ехидно заметил:

— Ты у нас молодой, так сказать, подающий надежды, без году неделя в отделе, а уже очередное звание на подходе. Тебе, так сказать, и карты в руки.

Не мог простить начальничек Стасу маму прокурора области и папу замминистра. Чуть ли не в глаза называл «мажором» и загружал работой по самое не могу. На этот же раз превзошёл себя, добавив:

— Дело Душителя, так сказать, на особом контроле, прошлёпаешь, даже мама не поможет. К пятнице чтоб отчитался. Всё, свободен.

Обозлённый Стас перебирал бумаги, и просматривал диск с материалами дела. Кошмар следователя. Серия. Только пару месяцев назад догадались связать четыре убийства. Объединяло все жертвы одно — способ лишения их жизни. Удушение шарфом. Маньяк не насиловал, не истязал. Просто накидывал сзади удавку. Но ведь как-то он выбирал. Как? Стас снова и снова просматривал фотографии убитых. И те, что с места происшествия, и из домашних архивов. У кого они были. Когда в глазах зарябило от напряжения, Стас откинулся на спинку стула. Глухо. Что общего у бомжа, продавщицы бутика, студента и работяги с завода? А ведь что-то есть, обязано быть. Пол, возраст, статус — мимо. Общее прошлое? Вряд ли. Может, какая-то черта внешности? Цвет глаз, например, или… Только-только начавшая оформляться мысль испарилась с телефонным звонком.

Стас недовольно поморщился, заметив высветившееся имя. Дашка. Последнее время барышня стала чересчур навязчивой. 

— Постель, не повод для знакомства, милочка, — пробурчал следователь и сердито ткнул пальцем в экран айфона, принимая вызов. Минуту он слушал восторги Дашки по поводу увиденного ролика с малышом. Ещё две — рассуждения о том: «как бы хорошо нам завести такого».

«И этой замуж невтерпёж. Что ж так не везёт-то?» — хмуро подумал Стас и прервал восторги собеседницы:

— Дашунь, некогда. На работе завал. Что говоришь? К ужину курочку пожаришь? Ладно, приду, уговорила. — Против жареной курочки следователь ничего не имел. Может, Дашка и не светоч разума, но готовила она шикарно. Нажав отбой, Стас машинально отметил высветившуюся дату: девятое сентября. Он подскочил на стуле и лихорадочно стал просматривать даты убийств.

— Так, все в сентябре: тринадцатое, это прошлый год, пятнадцатое — позапрошлый, ещё раньше семнадцатое и двадцать первое. Твою ж мать! — выругался Стас. По всем прикидкам выходило: убийство произойдёт на днях. Если уже не произошло. А тогда не видать ему, Стасу, нового звания и прозябать дальше в этой дыре. Отец, видите ли, на принцип пошёл. Мог ведь пристроить на тёплое местечко, так нет: «Сначала опыт приобрети, звёздочек на погоны набери».

Следователь уставился в монитор и заявил, обращаясь к маньяку:

—  Только замочи кого, пока Петров на больничном, из-под земли тебя, урод, достану!

Он с удвоенным рвением взялся за дело. В двух случаях имелись свидетели. Они видели накануне высокого худого мужчину в плаще, с длинным шарфом. Фоторобот составлен. Ориентировки разосланы. А толку? Четыре убийства, четыре года. Этот — пятый. Стас с досады стукнул кулаком по столу.

— Э, Стасик, дарагой, зачэм мебэл казённый ломаэшь? — раздалось от двери. Следователь злобно глянул на незаметно вошедшего Игоря Рябченко, по прозвищу «вечный старлей». Рябченко он недолюбливал за привычку в дело и не в дело изображать кавказский акцент. — Молчу, молчу, — усмехнулся Игорь. — Там к тебе участковый с Рабочего. Говорит, видели подозрительного типа, похожего на Душителя. 

Стас выскочил из кабинета, прихватив куртку и едва не сбив с ног «вечного старлея», видимо, не ожидавшего такого рвения от «мажора». Вскоре следователь с пожилым неразговорчивым участковым уже ехали на машине Стаса на окраину. 

Посёлок Рабочий, построенный в тридцатые годы прошлого века для рабочих машиностроительного завода, находился в городской черте. После банкротства завода и его закрытия, посёлок тоже понемногу приходил в упадок: закрылись школа, пара магазинов, клуб. Люди разъезжались. Несколько старых двухэтажек, расположенных за парком, стояли полностью опустевшие. Как, впрочем, и заросший кустарником парк с остатками проржавевших аттракционов. Дома самопроизвольно разрушались и потихоньку растаскивались предприимчивыми жителями Рабочего. Эта часть окраины почему-то представилась Стасу уродливой бородавкой на лице старика-города, и без того не блещущего красотой. 

Участковый указал на двухэтажку, сохранившуюся лучше остальных. 

— С бомжом, что ли, общаться? — спросил Стас, выходя из машины. Он с отвращением глянул на асфальтовую дорожку, всю усыпанную отвалившейся штукатуркой и обломками кирпичей. Не для его дорогой обуви такие препятствия.

Участковый перехватил этот взгляд, усмехнулся, ответил:

— Не совсем, — и неожиданно залихватски свистнул.

Из единственного подъезда высыпала стайка ребятишек лет десяти-двенадцати. Они шумно принялись здороваться. Обрадованный тем, что не придётся заходить внутрь развалюхи, Стас вслед за участковым пожал протянутые для приветствия сомнительной чистоты руки.

— О, Иваныч, ты что, артиста приволок? — раздался звонкий голос. Его обладательница, не замеченная ранее высокая девочка, с волосами, собранными на затылке в пышный хвост, с любопытством оглядывала Стаса.

— Следователь, — коротко пояснил участковый. 

— Да ладно? Зачётно так следаки одеваются.

Девочка поздоровалась с Иванычем и протянула руку Стасу, важно представившись:

— Вики.

— Вика? — уточнил Стас.

— Вики, — повторила девочка и гордо вздёрнула нос, хвост колыхнулся волной.

Следователя так развеселили подобные церемонии на фоне развалин, что он произнёс:

— Рад знакомству, Ваше Величество, — и вместо того, чтобы пожать протянутую руку, приложился к ней в шутовском поцелуе.

Несколько мальчишек засмеялось. Вики развернулась к ним и деловито отвесила пару оплеух. Затем спросила:

— Иваныч, а ты точно уверен, что это следак? — после утвердительного кивка, повернулась к Стасу и позволила: — Спрашивай.

Следователь достал из кармана куртки лист с фотороботом предполагаемого маньяка.

— Вот этого видели? Где? Когда?

Дети рассматривали портрет, вырывая друг у друга и попутно комментируя:

— Похож, вроде…

— Не, шарфа не было.

— Ну и рожа!

Вики, явно главная в этой компании, потянулась за листком. Лопоухий мальчишка с огненно-рыжими волосами подал портрет со словами: «Пожалуйста, Ваше Величество» и засмеялся.

— Дочирикаешься, Зяблик, — пообещала ему Вики и обратилась к Стасу: — Крутился вчера какой-то перец у рынка. Рынок у нас по ту сторону парка. Шарфа точно не было. Подозрительный дядька. По-моему, он нас подслушивал. Мы как раз забились, в смысле, поспорили, что Зяблик ночью не побоится пойти…

— По делу говори, Вики, — прервал Стас, которому нестерпимо захотелось уехать прочь от пустых домов, от разрухи и нищеты этого района.

— Хорошо, если по делу: очень похож. А потом этот дядька сел на маршрутку на конечной и умотал в город. Он здесь точно не живёт. Мы на лицо всех своих знаем. 

— Если ещё увидите, сразу сообщите мне. Вот по этому номеру, — Стас протянул Вики визитку (заказал для солидности).

— Да не вопрос, — кивнула девочка, обернулась и протянула визитку Зяблику, распорядившись: — Забей в свой сотик, мой бабка конфисковала, — затем повернулась и обратилась к следователю: — Мой домашний телефон, на всякий случай, — и продиктовала шестизначный номер. 

— Интересная девчонка, просто местная Пеппи Длинныйчулок, — сказал Стас Иванычу, когда они отъехали. 

— Бабка её пьёт, мать к очередному ухажеру уехала. А Вика как не из их семьи, с понятиями девчушка, — сказал участковый и попросил его высадить на одной из остановок, так и не пояснив, что имел в виду.

Стас вернулся в отдел. Остаток рабочего дня получился суетливым — привезли новую мебель, оргтехнику. Воспользовавшись суматохой, следователь уехал пораньше. У Дашки дома он выкинул из головы все мысли о работе. Сначала насладившись отменно приготовленной курочкой, затем и самой Дашкой, Стас блаженно растянулся на постели. Даже бесконечная «трескотня» подруги не раздражала, скорее, усыпляла. До тех пор, пока Дашка не произнесла:

— Ты не против, если я покрашу волосы? Будешь любить меня рыженькой?

Стас замер. Он понял, что объединяло жертв Душителя. У всех убитых были рыжие волосы. Перед глазами возникла шевелюра Зяблика. Вспомнилась фраза Вики о том, что мальчик должен пойти куда-то ночью. По спине пробежал холодок. Ведь если тот мужик маньяк… Стас соскочил, принявшись лихорадочно одеваться. На недоумённые вопросы Дашки ответил: «Срочно нужно по работе», и выскочил из квартиры, на ходу пытаясь засунуть руку в рукав куртки. Мелькнула мысль — позвонить, чтобы выслали в посёлок патрульную машину. Стас достал телефон, но набирать номер не торопился. Воображение нарисовало картинку, как весь отдел издевается над ним, если тревога окажется ложной. А если нет? Неужели страх перед насмешками сильней стремления не допустить убийство? Следователь, скрепя сердце, позвонил. Дежурный сообщил, что группы на выезде и пообещал направить в Рабочий, первого, кто освободится. Стас с тревогой отметил сгущающиеся сумерки. В отдел за пистолетом и наручниками решил не заезжать, сразу направился в посёлок, ругая себя последними словами. Ну почему не выслушал до конца Вики? Ведь, получается, маньяк знает, куда пойдёт мальчик, а он — нет. Вики! Нужно связаться с ней. 

Трубку взяли не сразу. Стас слушал гудки, чувствуя, как с каждым растёт в нём чувство, похожее на панику. 

— Алло, чего надо? — раздался хриплый женский голос.

— Пригласите Вики, — попросил Стас.

— Нету, — кратко сообщила собеседница и громко икнула.

— Где она?

— Ушла с этим, как его, Чижиком.

— Может, с Зябликом? — уточнил Стас.

— А я как сказала? — спросила женщина и неожиданно затянула: — Чижик-Пыжик где ты был? На Фонтанке водку пил.

Стас отключился, в сердцах швырнув телефон на соседнее сиденье.

Затем судорожно принялся доставать его одной рукой, второй удерживая руль. Машина опасно вильнула. Со встречной полосы раздались гудки. 

— Чего шуметь, не столкнулись же, — пробурчал Стас, набирая номер участкового Иваныча. 

Участковый ответил быстро. Вот только находился он не в Рабочем. Зато дал дельный совет: 

— Поищите в двухэтажке за парком. Там у Викиной компании что-то типа штаба.

Непривлекательные днём, опустевшие разрушенные дома в сумерках выглядели зловеще. Не спасал даже свет нескольких чудом уцелевших фонарей. Стас оставил фары включёнными, боясь переломать ноги в темноте. Спотыкаясь через шаг, он пробрался к нужной двухэтажке. Вошёл в подъезд, встретивший запахом пыли и затхлости и позвал:

— Вики! Зяблик!

— Я здесь, заходи, — послышалось в ответ. 

Стас почти на ощупь преодолел три деревянные, судя по издаваемому ими скрипу, ступеньки. 

— Сюда, налево первая дверь, — руководил голос.

Его обладательницу следователь обнаружил сидящей с ногами на подоконнике. Фары освещали частью окно, частью провал в ограде парка. 

— Где твой друг?

— А тебе, следак, он зачем? — лениво поинтересовалась Вики.

— Стас меня зовут, Стас! — рявкнул следователь, раздражённый лишними вопросами и почти крикнул: — Где Зяблик?! 

Девочка заметно встревожилась и ответила кратко:

— Пошёл в парк к лодочкам, там темнее всего. На спор. Я здесь жду.

— Когда?

— Минут за пять до твоего приезда.

Стас развернулся к выходу. Неожиданно со стороны парка раздался короткий вскрик.

— Зяблик, — прошептала Вики и выпрыгнула на улицу в окно. Следователь последовал её примеру. Приземлился Стас неудачно, на одно колено. Но тут же вскочил и побежал за девочкой, догнав только у провала. Стас подсадил Вики, затем перелез сам. Под единственным на весь парк фонарём стояли рядом двое. Высокий мужчина, обмотав шарф вокруг шеи жертвы, тянул вверх, подвешивая в воздухе худенького ребёнка.

— Стой, стрелять буду! — заорал Стас, дико жалея об отсутствии оружия.

Мужчина отпустил шарф, мальчик сломанной игрушкой рухнул на землю, сам же побежал вглубь парка.

— Зяблик!!! — отчаянно вскрикнула Вики, кидаясь к другу.

На секунду следователь замер, выбирая, что важнее — поймать преступника или оказать помощь мальчику. Но только на секунду. Вскоре они вместе с Вики разматывали шарф. Зяблик судорожно вздохнул и задышал, поверхностно, неровно. Вики громко всхлипнула. Стас достал телефон. Он вызывал скорую, дежурных, чётко, без лишних слов. Один раз запнулся, когда объяснял, напротив какого дома провал в ограде парка.

— Коминтерна, 13 «Б», — подсказала Вики. 

Они сидели на земле около лежащего без сознания Зяблика и ждали.

— Всё из-за нашего дурацкого спора, — вновь всхлипнула девочка.

— Мне нужно было раньше догадаться, — сказал Стас.

— Но ты же всё-таки догадался, — возразила Вики.

— Это будет иметь значение, если… — начал, было, следователь, но осёкся, сообразив, что Вики ещё ребёнок, нельзя взваливать на неё взрослые проблемы. 

Однако девочка поняла и закончила фразу:

— Если Зяблик выживет, — и добавила: — Он выживет, Стас.

Секунды ожидания складывались в минуты, хотелось поторопить медленно текущее время: быстрее, быстрее, быстрее.

Неожиданно раздались шаги за спиной Стаса. Увидев расширенные от испуга глаза Вики, следователь резко обернулся. В это невозможно было поверить — преступник вернулся на место преступления. Высокий, худощавый, с отрешённо-мечтательным выражением лица мужчина заговорил, глядя на Зяблика:

— Любимец Осени должен навек остаться в сентябре. Осень целует в макушки избранных, окрашивая их волосы в цвет листьев.

Стас почувствовал, как глаза застилает пеленой ярости. Словно неведомая сила подкинула его с места. Он подскочил к маньяку и изо всех сил ударил кулаком в лицо. Мужчина упал. Следователь с остервенением принялся пинать его, лежащего, не оказывающего сопротивления. 

— Стас, на, свяжи ему руки, — раздался спокойный голос девочки. Следователь повернулся и сквозь рассеивающуюся пелену увидел протягиваемый ему шарф.

Первыми прибыли медики. Зяблику зафиксировали шею и на носилках понесли к машине. Вики порывалась тоже поехать, но её не взяли.

Следом прибыла опергруппа. Игорь Рябченко, заступивший на дежурство, скептически глянул на кровоподтёк на лице задержанного и съязвил:

— Вах, как нэ стыдна подозреваэмых бить! 

— Эй, дядя, хорош кривляться. Никто никого не бил. Этот урод сам мордой о дерево ударился, когда убегал, — заявила Вики.

— А это что за пигалица? — удивился «вечный старлей».

— Свидетель, — с достоинством ответила девочка.

— А вот я сейчас свидетеля и допрошу, — пригрозил Рябченко.

— Обломись, — не испугалась Вики. — Несовершеннолетних можно допрашивать только в присутствии психолога. И показания я буду давать только ему, — девочка кивнула головой в сторону Стаса, с удовольствием наблюдавшего, как вытянулось лицо у «вечного старлея».

Спустя несколько дней Стас выходил из здания Третьей городской больницы, где находился Зяблик.

На скамейке у входа сидела Вики.

— Не пускают, — пожаловалась она, показав пакет, с передачей. Затем добавила: — Привет!

— Привет, — ответил следователь и присел рядом. — Меня тоже не пустили. Завтра пустят. Завтра твоего друга из реанимации переводят. Правда, говорить ему пока трудно. 

— Ничего, я и за двоих говорить смогу, — обрадовалась девочка. Посидели молча. Затем Вики сообщила: — А двухэтажки сносят. И парк тоже. Сегодня машин нагнали. Будут на этом месте строить ледовый дворец. Представляешь, как здорово! Ну, я пошла. До встречи.

Стас остался сидеть. Он смотрел на деревья с разноцветной листвой, на дорогу за больничной оградой и думал: «Не так уж и плох этот старик-город. И всего-то надо было снести развалины парка и пустующие дома. Домам не пристало стоять пустыми, там должны жить люди, создавать семьи, мечтать, любить. Кстати, а не позвонить ли Дашке?» 

Имение Сосновое, 1901 год.

«... Смутно. Пасмурно. Нет покоя душе мятущейся. Злые времена грядут, лихие. Отринут чада веру истинную. В скверне погрязнут, во блуде. И явит свой лик сатана. И вздрогнет земля, умывшись слезами кровавыми... »

Павел Игнатьевич закончил перевод со старославянского откровений Нижнереченских старцев, отложил свиток и тяжко вздохнул. Некстати оказалась просьба давнего знакомца. Ох, некстати. А и не откажешь. Хорошо помнил Павел Игнатьевич, благодаря чьей протекции разрешенье на раскопки кургана скифского было получено быстро да без проволочек. Потому и услышав: «Переведи мне, Павлуша, документик один», взялся безропотно. И это вместо того, чтобы опись предметов, в раскопе найденных, вести. 

Учёный бросил взгляд на ящики, громоздящиеся в кабинете. Не пустышкой курган оказался, богатым захоронением. А уж какой сюрприз преподнёс! Павел Игнатьевич перевёл взгляд на стол, где на возвышении лежал золотой перстень с крупным, не менее десяти карат, красным бриллиантом. Учёный принялся рассуждать, не замечая, что делает это вслух.

— Откуда же ты такой взялся в наших степях? Понятно, что не из Бразилии или Австралии, а из Африканского месторождения, но как?.. Через чьи руки прошёл, чьи перста украшал? Почему ни в каких хрониках не упомянут? Красный алмаз, камень царей и великих полководцев... — после нескольких минут молчания, он задумчиво произнёс: —  А ведь тебе, голубчик, имя дать надобно. Всем редким да крупным бриллиантам прозванья даются: «Великий могол», «Кохинур», кто там ещё? А, «Орлов».

Выглянувшее из-за туч солнце осветило кольцо, заиграв кроваво-красными всполохами. Павел Игнатьевич бросил короткий взгляд в сторону отложенного свитка и усмехнулся.

— Даю тебе имя «Лик сатаны». Так же прекрасен и зловещ. Да и след кровавый за тобой, несомненно, тянется не малый. Вот с тебя-то, голубчик опись и начнём-с. Такой находке по ранжиру полагается первой стоять.

Павел Игнатьевич подтянул к себе стопку чистых листов и взял «Вечное перо» Паркера, подарок коллег к юбилею. Бисер мелкого почерка покрывал белую бумагу под скрип новенькой ручки. Мерно тикали большие напольные часы. Жужжала и билась в стекло муха. Сверкал под лучами солнца камень, молчаливый свидетель прошлого. Воцарившийся покой и умиротворение нарушило нечто чужеродное — осторожные крадущиеся шаги. Но увлечённый работой учёный их не услышал. 

Музейный комплекс «Имение Сосновое», наши дни. 

Лёгкий шорох опавших листьев под ногами, ещё по-летнему тёплые дни — бабье лето. Марина замедлила шаг, прикрыла глаза, подставляя лицо под солнечные лучи. Неожиданно на щёку и нос легла паутинка, заставившая вздрогнуть и машинально стряхнуть её рукой. Вот так всегда! Стоит на миг расслабиться, наслаждаясь моментом, как жизнь обязательно или подножку поставит, или вот — паутину в лицо. В душе Марины шевельнулось беспокойство. А не слишком ли безмятежно она растворилась в любви к Виктору? Чем придётся платить за счастье? Тревогу волевым усилием отогнать удалось, но желание посидеть в беседке, куда Марина направлялась, пропало. Она развернулась и на секунду замерла от открывшейся взгляду картины. Скоро полгода как здесь, и никак не может привыкнуть. 

Усадьба с колоннами, мраморными ступенями, ведущими к парадному входу, балконами, ограждёнными балюстрадой, словно откидывала в прошлое. Возвышавшиеся позади здания сосны объясняли название имения. Их зелень оттеняла яркие краски лиственных деревьев и подстриженных в виде пирамид кустарников, тянущихся вдоль аллеи. Казалось вот-вот выбежит из дома барчонок и кинется к качелям. Раздадутся вслед недовольные выкрики гувернёра. Направится к беседке влюблённая парочка: он — молодой офицер в новеньком мундире, она — юная впечатлительная барышня. Выйдет суетливо из флигеля управляющий, торопясь с отчётом к старому барину. 

Звонок сотового телефона спугнул наваждение. Взглянув на дисплей, Марина невольно вздрогнула, увидев высветившийся номер любимого. Виктор должен уже подъезжать к имению, а когда он за рулём, на телефон не отвлекается. Неужели что-то случилось и вот она, так любимая жизнью подножка. Марина дотронулась до дисплея слегка подрагивающим пальцем. Виктор сообщил, что задержится и приедет только после обеда. Искажённый помехами голос с лёгким акцентом казался голосом незнакомца. «А ведь он и есть незнакомец. Много ли ты о нём знаешь, деточка?» — зазвучало в голове с ворчливыми интонациями Глеба Ефимовича. Может, потому что профессор, при случайной встрече в театре с бывшей студенткой, очень неодобрительно посмотрел на её спутника. 

Забавно, ведь знакомство Марины с Виктором произошло в какой-то степени благодаря ему. Именно по рекомендации Глеба Ефимовича Эрвиера Марину назначили заведующей музеем в новом открывающемся комплексе. От благодарностей девушки профессор отмахнулся, хотя коньяк взял, заявив:

— Поработай годик, деточка, а там, может, и надумаешь ко мне в аспирантуру. Экспонаты в Сосновом чудесные. Как знать, вдруг тебе удастся разгадать загадку «Лика сатаны».

На открытии музейного комплекса присутствовали представители российско-швейцарской кампании «Дым отечества». Кампания специализировалась на реставрации и реконструкции зданий, создании музейных комплексов. «Имение Сосновое» стало самым крупным проектом, потому и открытие освещалось широко. Марина, взявшая на себя роль гида-экскурсовода, чувствовала себя не очень уютно в центре внимания. Больше всего нервировали заинтересованные взгляды высокого красавца в смокинге. 

Однако когда Марина приступила непосредственно к экскурсии, всё отступило на второй план. Она словно поймала вдохновение. История имения, его владельцев по настоящему увлекала заведующую музеем. 

Сосновое, имение ничем не примечательного графа Петра Смирнова, получило известность из-за трагической истории, произошедшей в начале двадцатого века. В Сосновом часто гостил и работал младший брат графа, археолог с мировым именем Павел Игнатьевич Смирнов. По воспоминаниям современников — широкой души человек, увлекающийся не только наукой. В его городском доме и имении брата проводились литературные и музыкальные вечера. 

Известность учёному принесли в большей степени открытия, сделанные при раскопках скифских курганов. Одной из самых значимых находок стал перстень с красным бриллиантом, получившим название «Лик сатаны». Находка взбудоражила умы современников. Как кольцо с редчайшим камнем оказалось в кургане? Высказывались предположения, что это трофей, полученный во время битвы с Атиллой. Ведь скифы единственные, кого Бич божий не смог победить. 

Сам Павел Игнатьевич никаких версий высказать не успел. Учёный был убит во время работы над описью экспоната. Сохранился лист до половины исписанный мелким почерком, а в нижней части залитый кровью. Из этих записей и узнали название, данное бриллианту. Сам таинственный перстень исчез. Убийцу не нашли, о «Лике сатаны» долгие годы ничего не было известно. 

«Всплыл» перстень во время Великой Отечественной войны в блокадном Ленинграде. Чтобы выжить, люди обменивали всё мало-мальски ценное на продукты. Развелось не мало дельцов, наживающихся на этом. При задержании одной из самых крупных групп, спекулирующей хлебными карточками, обнаружилось много золотых украшений и среди них «Лик сатаны». Узнать, кто именно сдал перстень, не удалось. Все спекулянты этой группы были застрелены на месте, за оказание сопротивления или за попытку к бегству. По законам военного времени. Драгоценности, имеющие историческую ценность, а таких тоже оказалось не мало, отправились в музеи. 

— И вот, спустя столько лет, «Лик сатаны» вернулся в Сосновое, — вещала Марина, — перстень занял должное место среди остальных экспонатов. Это бриллиант коллекции. Бриллиант и в прямом и в переносном смысле.

Гости находились в кабинете Павла Игнатьевича и разглядывали находящийся под стеклянным кубом, оснащенным сигнализацией, «Лик сатаны». Бриллиант словно впитывал солнечные лучи, наливаясь зловеще кровавым цветом. Марина встала рядом с экспонатом и окинула экскурсантов полным гордости взглядом. Высокий красавец смотрел с неприкрытым восхищением и даже вожделением. Сначала Марине казалось, что незнакомца интересует бриллиант, но только до тех пор, пока она не утонула в жарком взгляде голубых глаз. 

На банкете в честь открытия, проводимом в бальном зале, они познакомились. Виктор Ланге, гражданин Швейцарии, архитектор кампании «Дым отечества», ухаживал за Мариной несколько старомодно, но очень романтично. Цветы, конфеты, шампанское, прогулки под луной, посещения театров и выставок. Спустя неделю Виктор приехал к Марине, обосновавшейся во флигеле, в гости. Она сама попросила остаться. С тех пор Виктор часто бывал в Сосновом. Служащие комплекса стали воспринимать его как своего, охрана беспрепятственно пропускала. 

Отношение его к Марине осталось трогательно романтичным, неизменные букеты, милые подарки. А вот любовником Виктор оказался не самым темпераментным. Марину, как ни странно, это не расстроило. Главное — отношение, а темперамента ей хватит на двоих.

За воспоминаниями Марина не заметила, как дошла до парадной лестницы. В воскресенье и в понедельник экскурсий не ожидалось, обитатели усадьбы расслабились. Управляющий имением с женой, занимающие правый флигель, Марина жила в левом, отправились на все выходные в гости. Экскурсовод и смотрительница находились в усадьбе не постоянно. Садовник с дворником тоже куда-то уехали. Оставались, конечно, охранники, они дежурили по двое. Но домик охраны располагался рядом с коваными воротами. 

Не напросись Виктор в гости, Марине пришлось бы ночевать одной в огромной усадьбе. Жутковатая перспектива. Заведующая музеем передёрнула плечами и направилась осмотреть коллекцию. Как обычно задержалась у «Лика сатаны». Ещё готовя экспонаты к выставке, она специально расположила перстень под определённым углом к свету. Пришлось перепробовать множество вариантов, но результат того стоил: бриллиант выглядел почти живым. Зловеще, завораживающе и невероятно красиво. Казалось, ещё немного и камень запульсирует, забьётся, подобно сердцу. 

С трудом отведя взгляд, Марина подошла ко второму своему любимому экспонату — портрету графа Смирнова. Если фотографии его брата имелись, то портрет оказался единственным и обнаружился в Русском музее. В имении во время пребывания в нём Павла Игнатьевича гостили и художники. Марину заинтересовало, почему запечатлённым оказался не их приятель археолог, а граф. А потом подумала, что вряд ли учёный согласился бы часами позировать. 

Марина долго вела переписку с Русским музеем, выбивая разрешение выставить картину в Сосновом. Помог Глеб Ефимович. У профессора Эрвиера в музее служил однокурсник. Пока оформлялись документы, выбиралось подходящее место, Марина к новому экспонату не приглядывалась. Разглядев же, изумлённо охнула. Мужчина на портрете оказался хорош, но удивление вызвало не это. Если откинуть усы и бороду и убрать из голубых глаз порочное выражение, граф становился похожим на Виктора. 

С предвкушением реакции любимого на это сходство Марина ходила несколько дней, и вот сегодня, наконец... Заведующая музеем по-девчоночьи хихикнула. Раньше она частенько развлекалась, находя на картинах персонажей, схожих с друзьями и знакомыми. Если подруги воспринимали сходство нормально, то все лица мужского пола независимо от возраста реагировали резко отрицательно. Только профессор Эрвиер долго смеялся над репродукцией Врубеля. Затем, утирая выступившие слёзы, произнёс:

— Я, деточка, разумеется, понимаю, что отнюдь не Демон, но Пан... Пан! — и вновь согнулся в приступе хохота.

Марина улыбнулась воспоминаниям, подмигнула портрету и направилась в конец коридора. Там находился переход во флигель. Если в усадьбе все коммуникации тщательно маскировались всевозможными карнизами и экранами, то жильё сотрудников выглядело вполне современно. Только внутри, снаружи флигели и домики не нарушали общего ансамбля. 

Хорошее настроение не отпускало. Марина, пробежалась по комнатам, кажется, всё готово к приёму дорогого гостя. Чем бы занять время? Рука потянулась к ноутбуку, но Марина себя одёрнула. Знала за собой слабинку, стоит найти что-нибудь интересненькое в Интернете и всё, прощай, реал. В итоге, отправилась на кухню, приготовить ещё один салат. 

Ближе к обеду Марина вышла из дома и направилась к воротам. Подошла как раз к тому моменту, когда знакомая машина заезжала на парковку, расположенную за оградой. 

— Своего прибежала встречать? — спросил старший охранник и, подмигнув, добавил: — Ну, хоть кому-то будет хорошо в этом Богом забытом месте. 

Марина не обижалась на порой грубоватые шутки.  Её, самую младшую среди служащих комплекса, все ненавязчиво опекали. Почему-то так получалось везде, где бы Марина не находилась. Возможно, этому способствовала её внешность. Хрупкая, невысокая девушка с мечтательным выражением на лице и большими бархатно-серыми глазами — такой её видели окружающие. «Тощая коротышка, — так чаще всего думала о себе сама Марина, не преминув добавить: — Зато умная и везучая». Роман с красавцем мужчиной казался ей сродни чуду.

Марина нетерпеливо выскочила навстречу Виктору, элегантному, мужественному, с неизменным букетом в руках. Он, явно польщённый, вручил цветы, коснулся губ девушки лёгким поцелуем, шепнул:

— Здравствуй, Сударушка, я скучал, — обнял за плечи и направился к воротам. Там в приветствии пожал руки знакомым охранникам. Отшутился в ответ на пожелание не сплоховать.

Когда дошли до усадьбы, Марина настойчиво потянула своего гостя к парадному входу.

— Вик! У нас новый экспонат. Тебе просто необходимо его увидеть! — и быстро добавила, предваряя возражения: — Сейчас самое подходящее освещение.

Напротив картины Виктор замер, разглядывая изображение на портрете с неподдельным любопытством.

— Владелец «Соснового», — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Сударушка, ты неподражаема. Наверняка это ты отыскала портрет. Но как удалось заполучить его в экспозицию?

Марина, зардевшаяся от искренней похвалы, ответила:

— Глеб Ефимович помог, — поймав непонимающий взгляд, пояснила: — Профессор Эрвиер, я ещё вас в театре знакомила. Вик, а ты ничего не замечаешь?

Виктор пожал плечами.

— Типичный парадный портрет.

— Вик, да как же ты не видишь?! — воскликнула Марина. — Ты же — копия граф Смирнов. Можно даже подумать, это твой предок.

Виктор на секунду замер, затем издал короткий смешок.

— Фантазёрка. Понимаю, граф в постели весьма романтично. Но, увы. Предки эмигрировали не после революции, гораздо позже: из Союза в Германию сразу после падения берлинской стены. Я ещё маленький был. Бабушка с дедом из немцев Поволжья, репрессированные, так что устроилась наша семья, можно сказать, с комфортом. Компенсации, выплаты и прочее. Уже позже перебрались в Швейцарию. Логиновы превратились в Ланге.

Марина слушала, затаив дыхание, впервые любимый рассказал хоть что-то о себе. Становились понятным хорошее знание русского языка. Боясь спугнуть, осторожно потянула за руку, в ответ на вопросительный взгляд, прошептала:

— Ты, кажется, упоминал про постель? Так вот: я прощаю, что ты не граф. Пойдём, покажешь, как соскучился, — и потянула к двери в конце коридора.

День прошёл замечательно. Правда, внутренний голос недовольно шептал Марине, что любовнику даже разлука не помогла стать страстным и один раз маловато. Девушка отмахивалась, зато всё остальное в отношениях на высоте, да и ночь ещё впереди. Однако ожидания не оправдались. Пока Марина ходила закрывать здание усадьбы изнутри, Виктор крепко уснул. 

Марина разделась и осторожно прилегла рядом, любуясь безмятежно-спокойным лицом. Подумалось: «Устал, бедный. Вместо выходного ехал сюда двести километров, а я его ещё на прогулку по лесу таскала». Захотелось окружить любимого нежностью, заботой и никуда не отпускать. Марина заснула с улыбкой на губах.

Проснулась она резко от ощущения какой-то неправильности. Открыла глаза. Виктора рядом не оказалось. Тихо. Темно. Слишком тихо и слишком темно. Нет гудения холодильника, не светит в окно фонарь. Ленивая мысль: «Свет, что ли, отключили?» и следом паническая: «Сигнализация!!!» Марина кубарем скатилась с кровати, натянула халатик, нашарила ногами тапки, щёлкнула выключателем светильника. Бесполезно. 

Подхватив сотовый телефон и подсвечивая себе путь, заведующая музеем побежала через переход в основное здание. К ставшим незащищёнными бесценным экспонатам. Уже подбегая, услышала в кабинете шаги. За приоткрытой дверью виднелись синие проблески света. Кто-то использовал фонарик, или, подобно ей телефон. Марина юркнула за тяжёлую бархатную портьеру у окна напротив, мысленно порадовавшись мягким тапочкам и собственной хрупкости. Она замерла, сдерживая участившееся дыхание и прислушиваясь. 

Скрип двери. Шаги. Вновь тишина. Кто-то, видимо, остановился. Затем шаги стали удаляться в сторону парадного входа. Марина выглянула из укрытия. Освещённого неярким светом от фонарика Виктора опознала сразу. Облегчение и желание окликнуть, неожиданно сменилось тревогой. И отмахнуться от тревоги не помогла уверенность в том, что любимый просто пошёл посмотреть, в чём дело. 

Только после того, как щёлкнули замки, открылась и тут же закрылась входная дверь, впустив волну прохладного воздуха, Марина выскользнула из-за портьеры и рванулась к кабинету. Открыв дверь, подсветила сотовым и быстро осмотрела помещение. Так, все экспонаты на месте и самый главный — «Лик сатаны» — тоже. Непроизвольно вырвался облегчённый вздох. Марина, с трудом подавив подступившую слабость, направилась к выходу.

Виктор разговаривал со старшим охраны. Марина услышала окончание фразы охранника, державшего в руках фонарь.

— ... не один раз говорил. Нам нужен автономный генератор. Может, хоть сейчас...

Мужчины услышали, как открылась дверь, и дружно посмотрели на Марину.

— Тоже проснулась? — спросил Виктор. И добавил укоризненно: — Ты совсем налегке, замёрзнешь.

Он снял лёгкую куртку, закутал Марину и прижал спиной к себе. 

— Так, говоришь, здание осмотрел, всё в порядке? — продолжил разговор охранник.

— В порядке, — подтвердил Виктор.

Старший охраны объяснил для Марины:

— Где-то на линии обрыв проводов. Мы уже связались с аварийными службами, ремонтники в пути. Обещали, меньше чем через час устранят. Слушай, заведующая, — слегка замялся охранник, — может, не будем начальство извещать. Ведь если по инструкции, приедут, до утра спать не дадут. А так появится свет, сами проверим «охранку»...

Марина заколебалась, она живо представила суету, заполнение кучи бумаг. 

— Ладно, — согласилась, — если в течение получаса наладят. 

Старший обрадовался и достал рацию. После коротких переговоров с оставшимся у ворот вторым охранником сообщил:

— Место обрыва обнаружено. Ждём.

В отведённые Мариной полчаса ремонтники уложились. Свет зажегшихся фонарей показался ярким для привыкших к темноте глаз. Пиликнула сигнализация. Замигал огонёк видеокамеры над входом. 

Втроём вошли в здание. Старший охраны включил свет, сбегал на второй этаж, проверил, открывая двери, комнаты. После чего довольно сказал:

— Порядок.

— Помочь? — поинтересовался Виктор.

— А давай, — кивнул охранник. — Посидишь на посту у ворот, а мы с напарником быстренько ограду по периметру проверим.

Марина протянула куртку. Виктор склонился к её уху и шепнул:

— Иди к себе, Сударушка, но не засыпай, как я вечером. Вернусь, исправлю свою оплошность, — легко поцеловал в шею, подмигнул и поспешил вслед за охранником.  

Охваченная радостным предвкушением Марина понаблюдала в приоткрытую дверь, как любимый идёт к воротам. Затем направилась во флигель, чувствуя, как губы раздвигаются в глуповатой улыбке. Около кабинета остановилась, решив ещё раз всё проверить. Включила свет и пошатнулась, ухватившись за косяк. Перстень лежал по-другому. 

На ставших ватными ногах подошла к стеклянному кубу. Ей не понадобилось много времени понять — это не «Лик сатаны». Копия, наверняка, дорогая, до мелочей похожая, даже камень тоже бриллиант. Но не было в нём той глубины, того света, что заставлял замереть от восторга. Хотя, вряд ли кто другой, кроме Марины вот так, без экспертизы заметит подмену. А это значит... «А это значит, что ты опасный свидетель, деточка», — вновь внутренний голос звучал с интонациями Эрвиера. 

Марина подавила желание спрятаться, затаиться. Она выключила свет, быстро вышла из кабинета и побежала к себе, обдумывая, что делать. Звонить в полицию? Так ведь её же и обвинят в соучастии. Благодаря кому Виктор стал в Сосновом своим? Вот то-то. Кто поверит в неземную любовь?  Только к одному человеку она может обратиться за советом. Залетев в спальню, Марина выглянула в окно. Виктор уже направлялся от ворот в сторону усадьбы. Она быстро набрала нужный номер и чуть не взвыла от сообщения, что абонент не может подойти. 

После предложения оставить сообщение после звукового сигнала заговорила:

— Глеб Ефимович, миленький! Вик подменил «Лик сатаны» копией. Что делать? Я... я боюсь! — нажала на отбой и перевела телефон на беззвучный режим.        

Марина присела на кровать, пытаясь успокоиться. Виктор не должен ничего заподозрить. Получилось плохо. Когда Виктор вошёл, руки у неё подрагивали, и дыхание оставалось прерывистым. К счастью, любовник понял это волнение по-своему.

— Уже готова, Сударушка? — довольно хмыкнул и двинулся к Марине, на ходу скидывая куртку и рубашку.

Он пылко принялся целовать её лицо, шею, ловко избавляя от одежды. «Да что ж тебя так на страсть пробило?» — от этой мысли Марина застонала. Стон получился хриплым и чувственным. По телу Виктора словно прокатилась волна дрожи, вызвав у партнёрши желание побиться головой об стенку от отчаяния. Она вцепилась в плечи любовника, царапая ногтями, и вновь это было воспринято как проявление страсти, побудившее его усилить натиск. А дальше... 

В какой-то момент Марина почувствовала, как тело откликается на неистовые ласки. Желание, смешавшееся с чувством опасности и приправленное адреналином, отключило все остальные мысли и чувства. Вознесло на совершенно недостижимые вершины. Опомнилась Марина не скоро. Она осознала, что крепко прижимается к груди Виктора, слушая учащенный ритм его сердца. Чувства вернулись. Так хорошо ей никогда не было. И так страшно тоже.

С трудом приподнявшись, Марина заявила срывающимся голосом:

— Я в душ первая, — и сползла с кровати под самодовольный смешок Виктора. 

Она подхватила с пола халат и на подрагивающих ногах отправилась в коридор к санузлу. Взгляд в спину Марина ощущала всей кожей. Она представляла себя под прицелом. Пришла дикая мысль: «Если снайпер желает свою жертву, помешает ли это сделать выстрел?» Марина оставила дверь приоткрытой, включила на всю мощность душ, сделав воду еле тёплой, забралась под хлещущие струи. Нужно срочно приходить в себя. Срочно...

В это время Виктор Ланге... Хотя, эту фамилию и прилагающуюся к ней легенду уже стоит отбросить в прошлое. Виктор Смирнофф, потомок графа Петра Смирнова с наслаждением до хруста в суставах потянулся. Никогда раньше он не позволял себе настолько расслабляться, выполняя заказы. Но сейчас... Сейчас случай особый. Впервые Виктор действовал ради интересов семьи. Чуть ли не с рождения он слушал о фамильной ценности, вернуть которую дело чести каждого, наследующего графский титул Смирновых. Почему-то вспомнилась недовольная гримаса отца, когда он узнал, что сын, скажем так, специалист по особым поручениям. Даже грозился лишить наследства, крича: «В нашем роду убийц не было!» Виктор хмыкнул. Да его доход в несколько раз превышает отцовский. Примирило их отношение к «Лику сатаны». Виктор так же истово надеялся вернуть перстень. Сил и средств не жалел. Подставные фирмы, взятки, подкупы, несколько лет подготовки. И вот, наконец, перстень в Сосновом, месте, откуда есть возможность его выкрасть. И как кстати подвернулась эта девчонка с внешностью фарфоровой куколки. Ещё мозгов бы поменьше, цены бы не было. У Виктора возникло желание присоединиться к любовнице. Но завибрировал лежащий на подоконнике телефон. Виктор глянул на дисплей и удивлённо приподнял бровь. Что понадобилась старику профессору в такую рань? Нажал приём. Из трубки раздалось:

— Мне сразу твой парень не понравился, деточка. Что молчишь? А, говорить не можешь. Тогда слушай. Ничего не предпринимай. Дождись, пока он уедет из поместья. «Лик сатаны» так просто из страны не вывезти. Позже перезвони. Пока.

Виктор отключил телефон и пристально глянул в сторону коридора.

— Вот так, значит, Сударушка.

Он дотянулся до своего телефона и набрал по памяти нужный номер. Дождавшись ответа, негромко отдал распоряжение:

— Эрвиер, Глеб Ефимович, профессор... срочно... сам не успею... по двойному тарифу.

Прислушался к шуму воды, прошептал:

— Да что же ты сообразительная такая, — и потянулся к мужской сумке, где наряду с документами находился и шприц-тюбик с ядом. Рука на миг дрогнула, всё-таки зацепила его девчонка. Но только на миг. Подобных свидетелей Виктор Смирнофф не оставлял. 

Он легко поднялся и, мельком глянув в окно, выругался. Марина убегала по аллее в сторону ворот, в одном халате, босиком, с мокрыми волосами.

Виктор рывком натянул брюки, проверив потайной карман с перстнем, сунул ноги в ботинки, схватил, не разбирая сумку, куртку, рубашку, телефон и кинулся в гостиную, окно которой выходило на другую сторону. Он порадовался, что продумал и такой путь отступления, заранее присмотрев удобный участок забора. Пробежка между сосен, преодоление ограды, рывок по лесу — не проблема для тренированного тела. Что-то заставило обернуться. Усадьбы почти не было видно. 

— Везучая ты, Сударушка... Ну что ж, живи.

Виктор рассмеялся. Азарт захватывал, будоража и подстёгивая. Гонка на время началась.

Феодосия. Пароход «Дон», 1920 год.

Погрузка завершалась. Отборная ругань военных, истерические выкрики высаженных с парохода гражданских. Топот множества ног. Пожилой мужчина равнодушно наблюдал за столпотворением на причале в иллюминатор тесной каюты. 

— Как любил говаривать мой братец: vanitum vanitatum et omnium vanitatum. Суета сует и всё суета.

Сидевшая напротив молодая женщина, тщетно пытавшаяся успокоить двух сыновей пяти и семи лет, поморщилась.

— Если бы ваш сын, а мой муж, не был полковником, мы бы тоже стояли там, в толпе, — женщина всхлипнула.

Граф Пётр Смирнов презрительно посмотрел на сноху и не удостоил ответом. Его мало волновало и настоящее, и будущее. Особенно после того, как лишился столь дорогого сердцу Соснового. Это имение всегда составляло частичку души графа. Ради его сохранения он пошёл на преступление. Давно. Девятнадцать лет назад. Если бы знать, что так жизнь повернётся. Если бы знать.

Граф Пётр Игнатьевич Смирнов был игроком. Азартным, увлекающимся, но всегда умеющим вовремя остановиться. Возможно, благодаря этому умению графу невероятно везло. Судьба отвернулась лишь один раз. И сейчас, спустя столько времени, граф не мог понять, как столичный щёголь вынудил поставить на кон имение. Да ещё за закладную потребовал расплатиться найденным Павлом перстнем. И откуда только узнал о находке, каналья. 

Просить брата граф и не подумал. Мало того, что лишняя трата времени, так ещё и спрячет, увезёт из имения. Павел, легко относящийся к деньгам, над каждым черепком найденным трясся. И перстень с редким бриллиантом ценил вовсе не за стоимость. Никогда не понимал его Пётр, и, что уж душой кривить, презирал, но завидовал. Тому, как  брат друзей заводит верных. Как женщины Павлу, фамильной красотой обделённому, на шею вешаются, собственной жене графу пришлось кнутом пригрозить, чтоб взглядов призывных в сторону деверя не кидала. Но всего больше известности завидовал. 

А между тем срок оплаты долга приближался. Не сразу граф на смертоубийство решился. Но зато продумал всё до мелочей, чтоб на него подозренье не пало. Сыскарям деньжат отсыпал, чтоб в нужном направлении по следу пошли, и рвения не проявляли, где не надобно. Сошло тогда с рук, всё сошло. Да вот перстень проклятущий в душу запал, словно и прям в нём кровь сатанинская. Как от сердца отрывал его граф, меняя на закладную на Сосновое. Года шли, не мог успокоиться. Людишек лихих нанял, щёголя ограбить. Перестарались людишки, всю семью щёголя изрубили. Да ещё того хуже, попались полиции в лапы. О перстне с тех пор ни слуха. Видать осел в карманах какого-нибудь пристава. Но ничего. Подобные ценности всегда себя проявят, рано или поздно. «Лик сатаны» Смирновыми найденный, Смирновым и принадлежать должен. Не ему графу, так внукам, правнукам. Это дело чести. Граф непроизвольно выпрямился и по-другому посмотрел на расшалившихся внуков. 

Раздавшийся гудок парохода известил об отплытии. Всё дальше и дальше унося прошлое, отдалялся берег покинутой Родины.        

Год 1921.

Прохладный ветер дул над сопками, словно вестник наступающей осени. Высоко в небе парила пара грифов. Крупные птицы с чёрным оперением внимательно наблюдали за разложенным у подножия скалы костром, кучкой людей вокруг него, стреноженными лошадьми неподалёку. За свою долгую жизнь не раз видели грифы подобное и терпеливо выжидали.

Людей было не много. Объединяла их только военная форма с погонами, на которых красовался серебряный вензель «А.С». Высокий, здоровенный казак в залихватски сдвинутой папахе возвышался над стоящим рядом рыжим урядником. Широкоскулый смуглый азиат сидел, скрестив ноги, и прикрыв глаза, тянул заунывную мелодию на одной ноте. Последний, самый младший по возрасту, но не по чину — его плечи украшали погоны поручика — стоял на коленях на земле со связанными впереди руками. Он смотрел на остальных исподлобья. Пушок пробивался на его подбородке и над ещё по-детски пухлыми губами. На тёмно русых волосах как что-то чужеродное выделялся седой клок.

Высокий казак обратился к поручику:

— Ну что, вашбродь, жалеешь о заступничестве своём? Барон мне за дерзость кишки б выпустил, а то и шомпол в ухо загнал. Ты ж умолил не убивать, в тюрьму бросить. 

— Не за дерзость, за мародёрство! Хам, мерзавец! — выкрикнул поручик, сорвавшись на фальцет.

— Жалеешь, — казак нехорошо ухмыльнулся. — Зря ты меня конвоировать согласился. Неужто думал, арестовать меня смогёшь? Мне за храбрость сам Григорий Михалыч оружие пожаловал! Пред строем лично вручил. Помнишь, Мирон? — спросил он у рыжего урядника.

Тот подобострастно закивал, подтверждая. Высокий казак выхватил из обшитых кожей ножен шашку. Стальное слегка изогнутое лезвие засверкало на солнце. Пленник невольно отшатнулся.

— Не боись, вашбродь, вахмистр Баргин добро помнит. Пальцем тебя не трону.

Казак полюбовался клинком и резко одним ударом снёс голову уряднику Мирону. Тело, постояв несколько секунд, рухнуло рядом с откатившейся головой. Поручик в оцепенении наблюдал, как руки, покрытые веснушками, царапнули траву, как толчками выплеснулась кровь. Плохо впитываясь в каменистую землю, красный ручей потек с возвышения прямо к коленям пленника. Тот попытался подняться на ноги, но вновь замер, чувствуя, как пропитывается сукно брюк ещё теплой кровью. Замер, потому что вахмистр Баргин подошёл к телу поверженного сослуживца. Он хладнокровно вытер шашку об одежду урядника, вернул в ножны. Поручик облегчённо вздохнул, хотя понимал: здоровяк вахмистр его и голыми руками может придушить. Но расслабился пленник рано. 

Баргин за волосы поднял отрубленную голову и обратился к ней:

— Прощевай, Мирон, и прости. Доля твоя такая. Без кровушки чёрта, по ихнему тэрэна, не выманить, — и кратко приказал азиату: — Зови.

На скуластом лице не отразилось не единого чувства. Азиат стал ритмично раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая громче и громче:

— Тэрэн нааш ир! Тэрэн нааш ир! Тэрэн нааш ир!

Вахмистр подошёл к костру и в самый центр швырнул голову много страдального Мирона. Поручик, которому показалось, что урядник моргнул напоследок, в обмороке повалился на землю. Однако смрад быстро привёл его в чувства. Не делая попыток подняться, поручик слезящимися глазами смотрел, как чёрный столб дыма от костра меняет очертания и расслаивается на две струи. Меньшая опустилась и поползла над землёй к лежащему пленнику. Тот, охваченный  ужасом даже не попытался откатиться в сторону. Струйка достигла его головы. Поручик почувствовал прикосновение к волосам, словно лёгкая рука ерошила их. «Мама», — мелькнуло непрошенное неуместное воспоминание из детства. Струйка дыма резко свернула и направилась к телу урядника. 

Поручик перевёл взгляд на костёр. Над ним возвышалась фигура, похожая на человека без руки и без ноги. Фигура раскачивалась в такт завываний вновь тянувшего одну ноту азиата.

Баргин стоял, широко расставив ноги и раскинув руки. Внезапно песня оборвалась. Чёрная дымовая фигура рванулась к нему. Вахмистр выдержал удар, лишь слегка шатнувшись. Чёрный дым обволок его полностью, затем рассеялся, втянувшись внутрь. Меньшая струйка от ног к голове серпантином обвилась вокруг Баргина и тоже вошла в него. Несколько минут стояла тишина. Затем вахмистр вопросительно посмотрел на азиата.

— Всё?

Тот указал на парящих птиц и произнёс хрипловато, коверкая слова:

— Дети Хана Гарди мало-мало угостить, — затем протянул руку, указывая на тело урядника. — Нам уходить, не мешать.

Казаки споро сняли путы с лошадей, собрали вещи. О поручике, казалось, забыли. Но это только казалось. Вахмистр указал на лежащего пленника кивком головы и вскочил на коня. Азиат задержался. Поручик с полным безразличием к своей судьбе думал, что смерть, не старуха с косой, а коренастый черноглазый казак-инородец с кинжалом в руке. Рывком поставленный на ноги, он ждал удара. Азиат перерезал верёвки и что-то сказал. Поручик не понял. 

— Орос, русский, орос. — Жест рукой не оставлял сомнений, поручика отправляют к границе с Россией.

— Орос, так орос, — пробормотал он, растирая онемевшие руки, и пошатываясь, побрёл к своей лошади. После пережитого даже возможный плен у красных не казался страшным. За спиной раздался удаляющийся топот копыт. 

Поручик подтянул подпругу, поправил седло. Непонятный звук заставил насторожиться. По спине пробежал холодок. Свистящее шипение, подобное дыханию больного грудной жабой, доносилось от тела урядника. Поручик резко повернулся. Две огромные чёрные птицы терзали труп. 

— Господи, воля твоя, — перекрестился поручик. Подумал, что не по-христиански оставлять останки Мирона не захоронёнными и крикнул: — Кыш, проклятые!

Птицы не обратили внимания — рвали одежду, чтобы добраться до еды. Одной удалось, она подняла голову на длинной лысой шее с куском мяса в клюве. 

Поручик загрёб в руку мелких камней и швырнул в грифов. Птицы оставили трапезу, они расправили крылья и пошли на человека, вытягивая длинные шеи и шипя. И человек отступил. Поручик со второй попытки забрался в седло и тронул поводья. Ему предстоял долгий путь домой...   

Наши дни.

Подтянутый хорошо одетый мужчина стоял перед зеркалом. Он всегда очень щепетильно относился к своей внешности. «Больше тридцати пяти не дашь», — удовлетворённо кивнул отражению, отметив лёгкую усмешку. Отражение точно знало: возраст хозяина перевалил за пятьдесят. За спиной что-то сверкнуло. Мужчина не встревожился, знал, это луч солнца отразился от клинка. На столе красовалась казачья шашка — предмет особой, но тайной гордости. Завладел он ей не совсем законно. Попросту выкрал из музея, воспользовался бардаком, царящим в девяностые. С того момента, как в руки попала именно та шашка, жизнь изменилась. Блестящая карьера, удача даже в мелочах. Баловень судьбы, так называли его окружающие. Но... за всё нужно платить. Мужчина подошёл к столу. Эфес удобно разместился в руке. Вскинутое вверх лезвие раскидало блики света по комнате. Тень на стене, тоже вскинувшая шашку, сгустилась и стала менять очертания. Мужчина вздрогнул, никак не мог привыкнуть, хотя в последнее время подобное участилось. 

— Я помню, — прошептал он, — помню. Но нужно подобрать место и заманить туда жертву.

Одноногая и однорукая тень кивнула и стала обычной. Мужчина бережно поместил шашку в ножны. Нужно спешить. Хорошо — бомжи и пьяницы не переводятся, кому-то вновь придётся лишиться головы. Мужчина почувствовал приближающийся приступ паники, достал таблетку и отправил в рот. Вот уже полгода не оставляло чувство, что кто-то идёт по его следу. А этого не может, не должно быть. Если только... Он всегда боялся додумать, но на этот раз решился. Если только этот кто-то не свидетель давней, ещё армейской истории...

Год 1982.

Автобус раскачивался с боку на бок, едва не ложась на асфальт. Находящиеся внутри призывники разом кидались к одной стороне, затем все вместе к другой под команду, подаваемую одним из них — нахальным парнем с седой прядкой в тёмно-русых волосах.

— Право! Лево! Право! Лево!

Два молоденьких лейтенанта безуспешно метались по салону, пытаясь прекратить безобразие. Шофёр и прапорщик курили снаружи на безопасном расстоянии. Они, вместе с отхлынувшей толпой провожающих ждали, пока молодняк перебесится. Наконец, лейтенанты справились, вернее, негласный предводитель призывников решил, что хватит. Из дверей автобуса появлялись по одному, провожающие рванулись к выходящим. Больше всех пришло проводить парня с седой прядью. Целая куча девушек и ребят — как выяснилось, его группа из техникума. Ему пытались вручить подозрительно звякавшие тряпичные сумки. Но он не взял.

— Беляк, ты чего, завязал? — удивился кто-то.

— На входе в вагон шмонать будут, — пояснил призывник и стал инструктировать друзей: — Зайдёте с той стороны вагона, подадите бухару через окно. И всё ништяк будет.

Парень по прозвищу Беляк оказался прав. Перед входом в вагон те же лейтенанты обшаривали вещи будущих солдат, изымая спиртное. Тщательней всего осмотрели Беляка и его друзей — коренастого казаха и интеллигентного вида парнишку, уже получивших клички Бай и Зёма. Беляка, не поверив глазам, обыскали дважды.

В вагоне троица развернула бурную деятельность: принимали бутылки вина и запихивали их внутрь свёрнутых матрасов. Бай ворчал, что зря стараются. Оказалось, не зря. Как только поезд тронулся по купе прошёлся прапорщик, он конфисковал ещё несколько бутылок. Посмотреть матрасы не догадался.

— Ну, ты, мужик, в натуре и колдун, — с уважением похвалил друга Бай строчкой из анекдота.

Одногруппники Беляка постарались, вина хватило на его вагон и два соседних. Лейтенанты махнули рукой на происходящее, тем более что прапорщик заперся в купе с конфискатом. 

Ранним утром накануне прибытия Беляк очнулся и направился в туалет. Помыв руки и ополоснув лицо, он посмотрел в мутное зеркало и протрезвел окончательно. С той стороны стекла стоял он сам в форме белогвардейца из исторических фильмов. Моментально вспомнилась бабушка, рассказывающая по большому секрету подруге, что её отец был белым офицером, перед тем, как перейти в красную армию. Конечно, забавно, что правнука прозвали Беляк, не зная об этом. Правнук не дурак, такие вещи рассказывать. Кличка пошла от фамилии Беляков. Раньше он бы посмеялся, но сейчас смешно не было. Беляк протянул руку и коснулся зеркала. Отражение не повторило этот жест. Тот, за стеклом пытался что-то сказать. По зеркалу пошли трещины. Отражение стало обычным, но из трещин засочилась кровь. Беляк рванул из туалета и бежал до своего купе. Там плюхнулся рядом с ворочающимся Баем. 

— Что-то случилось? — со второй полки свесился Зёма. 

— Я, в натуре, допился. Призраки мерещатся, — выдохнул Беляк, — и кровь. И показалось, что зеркало треснуло.

— Не к добру, — раздалось с соседней полки.

— Не каркай, — оборвал соседа по купе Бай. — Говорят же — показалось.

— Ребята, долго едем. А лейтенант говорил, нас борт ждёт. Как бы не в Афган, — высказался Зёма. 

Все помрачнели. Вспомнили цинковые гробы, приходящие в город.

Посидели молча. Но тишина в вагоне длилась не долго. Раздался громкий голос проспавшегося прапорщика, выяснявшего, «какая падла разбила зеркало».

Перед посадкой на борт призывников сутки продержали в военном училище. Сопровождающих сменили курсанты. Но особого сопротивления их командам не оказывалось — парней вымотали дорога, спиртное и тревожные мысли. До похода в баню, Беляк пару раз подрался с призывниками из других областей, но вскоре выдохся и он. После бани выдали летнюю форму. Удалось выяснить — они в стройбате и летят за бугор.

На вопрос, есть ли стройбат в Афгане, курсанты пожимали плечами. Ничего не прояснилось и в самолёте. Всего вылетело три борта. Выгрузились на военном аэродроме. Пронизывающий порывистый ветер заставлял забыть, что подходит к концу май. Летняя форма не грела. Подпрыгивающий от холода Бай подал идею:

— А давайте греться, как у нас в отарах бараны. 

Его послушали, пусть как бараны, лишь бы помогло. Сбились в кучу. Те, что в центре согревались и менялись местами с теми, что оставались снаружи. Новобранцы с других двух бортов последовали их примеру. Наконец о них вспомнили и построили. Невысокий капитан толкнул речь.

— Товарищи солдаты советской армии! Вам предстоит представлять нашу Родину в Народной Республике... — тут он выдержал паузу. Над аэродромом повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Довольный произведённым эффектом капитан продолжил: — Монголии. — Раздался дружный вздох облегчения. — Вам выпала честь строить самую крупную в Азии инфекционную больницу...

Дальнейшие слова капитана большинство пропустило мимо ушей. Доминирующей оказалась мысль: «Не Афган. Не Афган. Не Афган».

Служба в части, расположенной в Улан-Баторе отличалась от службы в Союзе, известной новобранцам по рассказам друзей. Не было «дедов». Отслужившие два года солдаты заменялись следующим призывом, практически не пересекаясь. В местном чипке обнаружились дефицитные сгущёнка, цейлонский чай и куча других вкусностей. А в столовой вместо перловой каши, прозванной повсеместно «дробь шестнадцать», кормили гречневой. 

— А я бы не против и перловки поесть, — протянул Зёма и осёкся под удивлёнными взглядами остальных. К концу второй недели уже весь взвод, обкормленный гречкой, был бы не против поесть перловки.

Толкавший речь у самолёта капитан оказался их ротным. Желчный, язвительный, раздающий наряды вне очереди направо и налево, он невзлюбил Беляка и его друзей и мог превратить их службу в ад, если бы не работа на стройке. Их взвод работал на втором корпусе. Первый, уже возведённый, располагался поодаль. Как на любой стройке стройматериалы могли завезти с опозданием, что давало дополнительные минуты отдыха. Беляк, ещё на гражданке получивший профессию стропальщика и Бай, каждое лето гостивший у деда в казахском ауле, физическую нагрузку переносили легко. А вот Зёме без их помощи пришлось бы туго. А ещё на стройке трудились советские специалисты и местные, которые и восполняли недостаток знаний, обычно передаваемый старослужащими. Первым делом Беляк выяснил главное — где достать спиртное.

Инженер, оказавшийся земляком, посмеялся, но ответил:

— Местная водка дорогая, лучше брать самогон у семёновцев.

— У кого? — переспросил Беляк.

— Тут недалеко, километрах в двух, живут потомки белогвардейцев. Самих-то белых мало осталось, уже старики. Слышали об атамане Семёнове?

Бай и Беляк обернулись к Зёме, тот неуверенно кивнул.

— Кажется, слышал.

— Семёнов целой армией командовал. Интересная личность — выходец из низов, а дворянам приказы отдавал. Армия Семёнова... У них даже погоны были с вензелем «А. С».

— Почти как у нас! — воскликнул Зёма, разглядывая чёрный погон с буквами «С. А».

Поход за самогоном, намеченный на следующий день, пришлось отложить. Инженер взял их с собой в гости к монгольскому другу. Спросил, хотят ли посмотреть, как местные живут. Кто же откажется. 

Ехали на уазике около часа. Дороги как таковой не наблюдалось. Вокруг простиралась степь. Изредка вдали виднелись табуны коней, отары овец с сопровождавшими их всадниками-пастухами. Встретилась туша павшей лошади с пировавшими на ней большими птицами с коричневым оперением и страшными голыми шеями. 

— Это грифы, питаются падалью, — пояснил инженер. — Тут их несколько разновидностей. Самый крупный — чёрный гриф, но их мало. Я сам только один раз видел.

Монгольский друг, получивший образование в Советском Союзе, хорошо разговаривал по-русски. Он пригласил гостей в большую юрту, покрытую белым войлоком. Около юрты паслась коза, а над входом был прикреплён куст колючек. Зёме и инженеру, с их высоким ростом, пришлось пригнуться.

— Это зачем? — потихоньку спросил Беляк.

— Потом спросим, — шепнул инженер и уже громко поздоровался с обитателями юрты: — Добрый день. Самбайну!

— Самбайну! — раздался в ответ нестройный хор голосов. 

В юрте находились две женщины — молодая и старуха — обе в национальной одежде и целая куча шустрых ребятишек. 

Женщины засуетились. Старуха показала гостям на куски войлока, предназначенного для сиденья, и шугнула детей, обступивших солдат. Молодая принялась накладывать еду из большого казана в глиняные миски.

Вскоре все и гости, и хозяева, сидели, поджав ноги и с удовольствием ели что-то наподобие русских пельменей, только в три раза больше и с отверстием в центре. На лице Бая, обычно непроницаемом, отражалось блаженство.

— Как у деда погостил, — шепнул он друзьям.

После обеда ребятишки высыпали из юрты под грозные крики-указания бабушки.

— Матушка твоя сегодня сердитая, — сказал инженер монголу.

Тот замялся, но потом пояснил:

— Говорят, опять тэрэн появился. Приходится детей пугать, что он им голову откусит, чтоб далеко не убегали. 

— Тэрэн? Это ещё что за зверь?

— Один из чуткуров. Как же по-вашему... Нечистый. Чёрт. 

— Чёрт, — разочаровано протянул инженер. — Всего лишь суеверия. Ты поэтому колючки над входом повесил? 

— Нечистых отгоняют колючки и козы, — пояснил монгол. Прислушивающаяся к разговору и, видимо, кое-что понимавшая старуха подошла к Беляку, показала на седой клок в его волосах и что-то произнесла.

— Что она сказала? — спросил инженер.

— Этому солдату не нужно бояться тэрэна, на нём знак Лу, знак дракона.

— Угу, а нам, значит, нужно бояться, — хмыкнул Зёма. — Ну, ты, Беляк, и здесь отличился.

Монгол пригласил попить чай. Округлившимися от удивления глазами трое друзей наблюдали, как молодая хозяйка высыпает в котёл с кипящим молоком пачку заварки, добавляет большой кусок бараньего жира и солит. Инженер хитро улыбнулся, и шепнул — нужно всё выпить, уважить хозяев.

За чаепитием принялся расспрашивать монгола о тэрэне, солдаты внимательно слушали. Суеверия, конечно, но интересно. 

Чуткуров, слуг владыки преисподней Эрлик-хана, в Монголии множество, но увидеть можно лишь одноногого и однорукого тэрэна. А если удастся его призвать, совершив обряд, то тэрэн будет исполнять все желания хозяина. Плата поначалу невелика — пара баранов, например. Но беда если не избавиться от чёрта вовремя. Желаний всё больше. Человек и не замечает, как тэрэн становится хозяином его души и платить приходится, отбирая жизни у людей. Если призвавший нечистого погибает, тэрэн вселяется в того, кто окажется рядом. Произойти это должно быстро, иначе Эрлик-хан вернёт своего слугу в преисподнюю. Местный тэрэн откусывает головы. Появляется он редко — раз в несколько лет, последнее время чаще. Сначала находят туши овец без головы, потом убитого человека, тоже без головы. Несколько дней назад пастухи нашли безголового барана.

Беляк, уже давно ёрзающий на месте, не выдержал:

— У вас тут, в натуре, маньяк орудует, а менты вилами не шевелят. Неужели никаких улик?

Монгол кивнул:

— Я тоже думаю, человек головы отрезает или отрубает. Милиция приезжала — а улик нет. После грифов от трупов мало что остаётся. Пока найдут. Местность пустынная.

— Если понимаешь, зачем тогда коза, колючки? — спросил посерьезневший инженер.

— А вдруг всё-таки тэрэн, — ответил монгол.

Когда уезжали, ребятишки бежали за машиной и дружно махали руками вслед.

К семёновцам удалось отправиться лишь в конце недели. Пошли Беляк и Бай. Зёма накануне натёр ногу и потому был оставлен на стройке. Посёлок нашли без труда — несколько дощатых домиков, похожих на бараки. Постучали в крайний. Дверь открыла девушка монголка. В ситцевом платье и такой же косынке на заплетённых в две косы волосах, она выглядела вполне современно. Даже равнодушный к восточным красавицам Беляк отметил про себя: «Симпотная девчонка». А Бай замер от восхищения. Когда же девушка улыбнулась, явив ямочки на щеках, солдат понял, что попал. 

— За самогоном? — спросила монголка по-русски и добавила: — Заходите.

Солдаты зашли и остановились у порога, оставив дверь открытой. 

Девушка скрылась в боковой комнатке с занавеской вместо двери и тут же вернулась с бутылкой в руках.

— Двадцать тугриков, — назвала цену.

Друзья рассчитались, но уходить не спешили. Девушке, видимо, тоже не хотелось отпускать незваных гостей. Они с Баем весело болтали о какой-то чепухе. Девушка носила имя Цэцэг, что означало цветок. Бай напрашивался в гости, а, получив вежливый отказ, пригласил навестить его на стройке. Беляк, прислонившись плечом к косяку, вежливо ждал и не вмешивался.

Неожиданно сзади раздался вкрадчивый мужской голос:

— К кухан моей пришли?

Друзья резко обернулись. Первое, что бросилось в глаза — дуло наставленного на них ружья. Только потом разглядели высокого широкоплечего старика. Невольно попятились внутрь дома, понимая, что путь к отступлению отрезан.

Старик наверняка видел, кто разговаривал с девушкой, но ружьё нацелил на Беляка. Тот побледнел.

— Дед, ты чего, в натуре? Мы за самогоном. Не к твоей внучке.

— За самогоном? — недоверчиво переспросил старик. Ружьё он опустил, но пристально изучал Беляка, переводя взгляд то на лицо, то на погоны.

— За самогоном, — закивал солдат, лихорадочно доставая припрятанную за пазуху бутылку.

Увидев бутылку, старик отодвинулся в сторону и сердито сказал:

— Получили своё, идите. Нечего тут.

Дважды повторять не пришлось. Солдаты вышли из домика, стараясь не поворачиваться к его хозяину спиной.

Тот, потеряв к ним интерес, зашёл в дверь. И только тогда Бай и Беляк побежали. Зёма ждал их за забором стройки. Увидев друзей, просиял.

— Ух, чуть не спалились! Айда бегом, там кирпич подвезли.

Вечером взвод угощался самогоном, а Беляк красочно рассказывал о случившемся, умолчав о том, что Бай влюбился и о собственном страхе. 

Монголка Цэцэг появилась на стройке через два дня в обеденный перерыв. Она принесла лепёшки, выпивку и долго извинялась за Хозяина, так назвала старика. Потом стала появляться почти каждый день. Бай отводил девушку в сторонку, они садились на доски и разговаривали до конца перерыва или уходили гулять за забор. 

— Не нравится мне это, — поделился с Зёмой Беляк спустя неделю. — Как бы не перепихнулись. Дед пристрелит, не задумываясь. Буржуй недорезанный. 

— Бай что-то от нас скрывает, — задумчиво произнёс Зёма. — Может, они уже? 

В умывалке друзья припёрли Бая к стенке и приказали:

— Колись. 

От услышанного оба вытаращили глаза и в один голос воскликнули:

— Жена?!

Юная Цэцэг оказалась женой старика. Бай, запинаясь, рассказал, что она осталась сиротой. Хозяин подобрал её маленькой девочкой в степи около убитых родителей. 

— Она ему, козлу старому, ещё и благодарна! — скрипнул зубами Бай. — Спас, так и отдал бы в детдом. Старая сволочь! 

На все уговоры друзей прекратить встречи, солдат лишь отрицательно мотал головой. Тогда Беляк с Зёмой выбрали другую тактику. Не оставляли влюблённую пару наедине. Один из них, а то и оба крутились неподалёку. Бай злился, но поделать ничего не мог.

По части пошёл слух о скором прибытии из Союза высших чинов с проверкой. Слух перерос в уверенность: за строевую подготовку отцы-командиры взялись всерьёз, прекратились перебои в поставках стройматериалов. Солдаты вечером еле доползали до постелей. Зёма, любивший на гражданке поспать, страдал больше остальных и однажды задремал, стоя на построении. 

— Товарищ солдат! Выйти из строя, — раздался карающий глас капитана. Зёма получил тычок в бок от Беляка и, пошатываясь, вышел. — Это что за ползающая каракатица? — ехидно осведомился ротный и скомандовал: — Встать в строй, — затем: — Выйти из строя!

Так повторялось раз пять и Беляк не выдержал, негромко сказав:

— Это издевательство.

Капитан услышал.

— Теперь вы, товарищ солдат, шаг вперёд! Повторите, что вы сказали.

— Это издевательство, — громко произнёс Беляк.

Капитан нехорошо усмехнулся, повернулся к Зёме:

— Наряд вне очереди.

— Есть, наряд вне очереди, — вяло отозвался солдат.

— Встать в строй, — тут ротный развернулся к Беляку: — Три наряда вне очереди.

— Есть, три наряда вне очереди, — Беляк ответил дерзко и даже залихватски весело, с удовлетворением отметив гримасу недовольства на лице ротного.

Первый день друзья несли наказание вместе, а Бай, похоже, время не терял. Во второй день Зёма уже вышел на стройку и вечером заглянул к Беляку на кухню и нажаловался.

— Хотел их попасти, а они технично смылись, и весь перерыв отсутствовали. Подозреваю, Бай подогрел сторожа и тот пустил их в первый корпус. Завтра выясню.

На третий день Зёма и Бай в часть со стройки не вернулись.

Злой капитан допрашивал взвод, но никто толком не мог сказать, когда недосчитались двоих. Работали по разным участкам. С КПП подбежал боец, местные сообщили о драке солдат в центре города. Капитан отдал приказ связаться с патрулём, выбрал двоих бойцов и направился получать оружие. Беляк, который тоже узнал новость, перехватил ротного у склада. 

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — выпалил он надевающему кобуру с пистолетом командиру.

— Обращайтесь, только быстро!

— Нужно сначала на стройку... — от отчаяния Беляк уже готов был выложить о монголке, Бае, сумасшедшем старике, но капитан сорвался и резко перебил:

— Дружков своих покрываешь? Пока мы туда-сюда, они смоются. И только попробуй покинуть часть — на губе сгною. Кругом, шагом марш.

Беляк молча выполнил приказ. Но, не дойдя до кухни, свернул в сторону и понёсся к дыре в ограде — пути на свободу для самовольщиков.

Стройка встретила непривычной тишиной. Первый корпус с не застеклёнными окнами напомнил череп с пустыми глазницами, от остальных его отделял деревянный забор. Беляк протиснулся между досками и побежал к вагончику сторожа. Распахнутая дверь усилила тревогу. Пусто. На столе несколько пачек сигарет. Такие выдавали солдатам в части. «Зёма, в натуре, прав», — мелькнула мысль, а ноги уже несли к зданию. Беляк преодолел лестницу, ведущую к входу, прыгая через две ступеньки. Ворвался внутрь и чуть не споткнулся о лежащего на полу сторожа. Солдат затормозил, упав на одно колено. Он встал, прихрамывая, подошёл и склонился над сторожем. Вывернутая неестественно голова, открытые застывшие глаза, багровые следы на шее, это было последнее, что увидел Беляк. Сильный удар по голове лишил его сознания.

Очнулся солдат от того, что кто-то бил его по щекам. Пошевелился и понял, что связан, и сидит, прислонившись к стене. В глазах слегка прояснело. Над ним склонился старик-семёновец. В папахе, казачьей форме, с шашкой на поясе. Убедившись, что пленник пришёл в чувства, старик выпрямился.

— Вот то дело, — сказал он. — Рука у меня, вашбродь, тяжёлая, уж извиняй. Что смотришь? Решил, один со мной не сладишь, денщиков прихватил. Забыл, что вахмистра Баргина и троим не завалить?!

Беляк невольно сжался, похоже, старик действительно свихнулся. Постепенно картинка приобретала резкость. Они находились в небольшой комнате. У противоположной стены сидели монголка и Зёма. Друг прижимал к груди связанные руки и смотрел на Беляка с отчаянием обречённого. Цэцэг сидела, закрыв лицо руками, и тихонько подвывала. Но где же Бай? Беляк, стараясь сильно не трясти гудящей головой, повернулся налево — дверной проём. Затем повернулся направо. В висках застучало, к горлу подступил комок, перекрывший дыхание. Бай вытянулся вдоль стены. Его тело. Голова лежала отдельно, на подоконнике. И кровь. Много крови. С переходящим в рёв криком Беляк кинулся на старика, забыв о верёвках. Не достав, с размаху упал на пол, но не чувствуя боли полз извиваясь. Когда его подняли неожиданно сильные руки старика, он вцепился зубами в одну из них. Зубы разжал только после сильного удара. Семёновец резко встряхнул его, швырнул в угол и вынул из ножен шашку. Никто не заметил, как монголка выскользнула из комнаты.

— А ты изменился, вашбродь, — в голосе старика прозвучало уважение, сменившееся угрозой: — Дёрнешься, денщику твоему конец. — Вахмистр Баргин шагнул к Зёме, острие шашки приставил к его шее и слегка нажал. Тонкая струйка крови потекла, пропитывая гимнастёрку. Беляк застонал от бессильной ярости. Правый глаз заплывал после удара, щёку саднило. Солдат напрягал и расслаблял руки и ноги, пытаясь избавиться от пут. 

Старик-семёновец поднял шашку, любуясь ей. На стене сгустилась тень, исказив очертания. Казалось, её отбрасывает человек с одной рукой и ногой. Старик обратился к тени:

— Ты становишься ненасытен. Мало крови? Могу дать ещё. Но только одного. Вахмистр Баргин слово дал поручика жизни не лишать, — затем он одной рукой схватил Зёму за одежду и поставил в центр комнаты. Беляк увидел, что ноги у друга не связаны и заорал:

— Зёма, беги!!!

Зёма не двигался, словно парализованный. Старик вновь поднял шашку. От двери раздался выстрел. Пуля попала в руку семёновца. Старый вояка, не оборачиваясь, перехватил шашку левой рукой и вновь намахнулся. Но пуля оказалась быстрее. Капитан, а это его с бойцами привела монголка, стрелял на поражение. Вахмистр Баргин рухнул навзничь. Капитан разглядел, что сотворил старик с его бойцом. Он с криком всадил в грудь убийцы все патроны и продолжал нажимать на спусковой крючок, щёлкая в холостую. 

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — крик одного из бойцов привёл ротного в чувства, и он кинулся дрожащими руками развязывать Беляка, приговаривая:

— Сейчас, сынки, потерпите, сейчас. 

Бойцы развязали Зёму. Монголка подошла к подоконнику, взяла голову Бая, прижала к груди и принялась укачивать, как ребёнка. Тень отделилась от стены, взлетела к потолку и грифом, увидевшим добычу, ринулась вниз. Тэрэн выбрал нового хозяина.

Наши дни.  

Мужчина смотрел в окно, медленно возвращаясь мыслями из прошлого. Он прислушался к своим ощущениям. Никакого отзвука былых переживаний и страстей. Кстати, что касается страстей. Любовница стала невыносимо нудной. Угораздило связаться с замужней. Она, видите ли, готова бросить мужа и детей. К чему подобные жертвы. Его вполне устраивает нынешнее положение дел. И так пошёл навстречу, чтобы не афишировать отношения допустил её в эту квартиру, логово, убежище. Ключи дал. Где были мозги. Красавица? Несомненно, но даже идеальная красота может дико раздражать. А что, если... Мужчина замер от неожиданного озарения. Можно одним ударом убить двух зайцев: принести жертву и избавиться от любовницы. От входной двери послышался звук поворачиваемого ключа в замке. Да, пусть будет так. Но сначала они проведут незабываемую встречу. 

Вместо любовницы в комнату вошёл средних лет человек, седой в мешковато сидящем костюме. Мужчина подался к столу. Пришелец опустил руку в карман пиджака и произнёс:

— Ну, здравствуй, Зёма. Узнал?

— Узнал. Убить меня пришёл? А как же старая армейская дружба?

— Ты уже не Зёма. Ты — тэрэн, — произнёс незваный гость.

Мужчина подскочил к столу и выхватил из ножен клинок. Сзади раздался выстрел. Видимо, предупредительный. Носивший когда-то кличку Зёма с разворота намахнулся шашкой. Но бывший армейский друг тоже не шутил и выстрелил снова. Пуля попала в грудь. На стене появилась тень. Лежащий на полу мужчина стремительно менялся, явственно проступали морщины, волос покрывался сединой, накачанные мышцы словно сдувались. Дыхание становилось реже. Перед последним вздохом он посмотрел в склонённое над ним лицо.

— Спасибо, Беляк, — улыбнулся и затих.

Старший следователь Беляков почувствовал, как глаза заволокло слезами.

Тень сорвалась со стены. Чёрный дым удавом обвился вокруг Белякова, словно пытаясь проникнуть внутрь. Достигнув волос, уже полностью седых, шёлком скользнул вниз и взлетел к потолку. 

Следователь опустился в кресло, наблюдал, как тень постепенно бледнеет, и бормотал:

— Тэрэн, не вселившийся в нового хозяина, отправляется в преисподнюю, к Эрлик-хану. Ещё немного и всё будет кончено.

В квартиру ворвалась группа захвата.

— Назад! — крикнул Беляков. 

Но было поздно, тень грифом, увидевшим добычу, рванулась вниз.