Кукушки не рассказывают сказки

— Ниже.

Соня выдохнула, приоткрыв губы, и охнула, когда он без возражений послушался, резко склонился и поцеловал за ухом. Лизнул возбужденную кожу и, не останавливаясь, проложил дорожку обжигающих поцелуев вниз по шее, двигаясь к груди.

Мужские руки, как и губы, блуждали по хрупкому телу. До боли сжали ягодицы, сместились к пояснице. Пересчитав выступающие позвонки, рванули вверх, и широкая горячая ладонь зарылась в волосы. Другая обхватила женское лицо.

Шершавый кончик большого пальца слегка оцарапал нежную кожу губ, чуть надавил, и Соня без смущений приоткрыла рот. Стрельнула взглядом, столкнулась с пылающим мужским и, глядя в самую глубь разжигающегося пламени, коснулась пальца языком и сомкнула губы. Среди стен крохотного помещения задребезжал мужской приглушенный полу рык, и Соня усмехнулась.

— Боже…

Слова, не слушаясь, вырвались из припухших губ, когда она почувствовала огонь, который липкой паутиной разошелся по телу после жаркого поцелуя в верхнюю часть груди. Непослушные нетерпеливые пальцы сдвинули тонкую ткань платья, за ним кружево бюстье, и уже через секунду язык нарисовал известные только ему причудливые, сводящие с ума узоры.

Живот свело спазмом удовольствия, и следом за мужским стены сотряс женский вздох.

— Это… я… м-м-м… — слова путались и никак не желали складываться в связные предложения. — Как ты это делаешь?

Рациональная часть мозга, та, что отвечала за ум и логику, ждала ответ. Другая, предохранители которой расплавились под напором мужской ласки и желания, не хотела, чтобы все прекращалось ни на секунду.

— Я просто знаю тебя лучше других, — шепот коснулся пылающей от возбуждения груди. По влажной коже побежали мурашки. — Где? — короткий поцелуй. — И как? — еще один. — Тебя ласкать.

Она слышала, кажется… Но это не точно. Мысли стройными рядами давно покинули голову. Сейчас в ней была приятная пустота, в то время как низ живота свело от напряжения.

Соня крепче прижалась к мужской груди и всхлипнула: из-за одежды она не смогла почувствовать ее твердость и жар. Потянулась к ежику коротких волос, дернула и тут же направила макушку вниз. От тихого смеха, разрезавшего искрящую страстью тишину, краснея отмахнулась. Поцелуй согрел центр грудины, пупок и двинулся ниже. Она снова, прикусив губу и прикрыв веки, замычала от предвкушения.

— Что тебя, Сонька.

Его выдержка была на пределе. Соня чувствовала мужское возбуждение и улыбалась. Ничего не могла с собой поделать, когда пальцы бродили по горячим, иссеченным сухими мышцами плечам, а бедра прижимались к напряженному паху.

Внезапно уха коснулись посторонние звуки. Они вырвали из тумана страсти и желания и обрушили на плечи реальность. Соня замерла и прислушалась, а затем резко дернулась в сторону от мужских ласк, припав к стене голой спиной. Холод мгновенно коснулся чувствительной кожи, и она сглотнула. Испуганный взгляд просканировал помещение, столкнулся с все еще наполненным желанием мужским, и Соня зажмурилась.

Она откинула голову, ударилась затылком о стену. Схватилась за тонкое кружево и вернула на место, прикрыв грудь. Следом поправила платье.

— Ты чего?

— Ч-что мы делаем? — она вскинула влажный взгляд, в котором мгновение назад искрило. Сейчас в нем клубились стыд и тревога.

— Ты шутишь? — она молчала и судорожно поправляла одежду. — Да, ладно, Сонька… Ты серьезно спрашиваешь?

— Это неправильно, — Соня прошипела и сделала рукой круг в воздухе.

— Что неправильно? Хотеть любимую женщину?

— Не говори так! Господи!

— Да как так? Что на тебя нашло?

Воздух, который пах возбуждением и успел заполнить комнату и легкие, заискрил непониманием. За стеной снова послышались звуки разговоров, и Соня вздрогнула.

— Мы не можем сделать этого. Не можем. Люди… они не поймут и никогда не понимали такого.

— Какие люди?..

Происходящее напоминало глупую шутку, но слезы, скопившиеся в уголках женских глаз, кричали о серьезности.

— Общество! Нас будут осуждать. Как только узнают, — он дернулся, и Соня подняла руку, не позволяя коснуться себя, — а люди обязательно узнают. Нас не ждет ничего, кроме осуждения. Как же ты не понимаешь?

— Да плевать на общество, Сонь. Я тебя люблю, а все остальное не важно.

— Мне важно, — она сказала негромко, прекрасно осознавая, что словами причиняет боль. Смахнула упавшие на лицо волосы, буравя взглядом пол. Встретиться с глазами любимого мужчины впервые в жизни было страшно. — Мы живем не на необитаемом острове, а среди миллионов людей. И в людском муравейнике нормы морали стоят выше чувств… Мне жаль, но нам придется смириться.

Она подхватила валяющуюся на полу сумочку и выбежала, оставив в после себя трещину в мужской груди, которая сжалась от приступа фантомной боли. В очередной чертов раз.

Соня была его наказанием. Сладким и ядовитым, испытав которое хоть раз, ты всегда возвращаешься за добавкой. И этот самый миг плевать на все: осуждения, слухи и мораль.

Важно лишь одно — любым способом получить новую порцию.

8 лет назад

Дождь стучал по куполу зонта.

Хрупкая ладонь, крепко сжимающая трость, была накрыта мужской, широкой и теплой. Она удерживала девушку на волнах суровой реальности, когда ей так отчаянно хотелось прыгнуть в пропасть, разверзнувшуюся под ногами два дня назад, и методично, шаг за шагом, метр за метром, увлекающую потерянное тело в мрачную, беспросветную темноту.

Вокруг было тихо. Или так казалось.

Сейчас все выглядело нереальным, происходящим не с ней, а с кем-то другим. Словно это не она стояла перед свежевырытой ямой, не она наблюдала за тем, как предельно медленно опускается конструкция, удерживающая на себе коричневого цвета гроб.

Земля, из-за дождя превратившаяся в отвратительные комки грязи, налипала на отполированную поверхность дерева. В ней же утопали худые ноги в остроносых туфлях лодочках.

Соня подняла взгляд и посмотрела на людей, стоящих полукругом у ямы. Она видела, как, всхлипывая, плачут женщины, — подруги и коллеги по работе, родственников у них не было — видела, но не слышала их. Так же, как и не слышала шума дождя. Она вообще ничего не слышала, старалась не замечать. Пыталась убежать от реальности, абстрагируясь. Да, глупо и все еще по-детски, когда детство внезапно закончилось.

Дождь усилился.

Яму закопали, края выровняли, сформировав аккуратный холмик, сверху уложили живые цветы. Почти все ушли. Боковым зрением Соня видела, как к ним подходили люди, что-то говорили, обнимали, а после садились в машины и уезжали. Что они говорили, ей было не понятно, да и по сути, не важно. Ей все стало неважно два дня назад.

— Хвостик, нам пора ехать.

Тягучий, чуть охрипший голос неожиданно ворвался в ее только выстроенный мирок. Соня вздрогнула. Подняла покрасневшие, опухшие от невыплаканных слез глаза и посмотрела на молодого парня рядом: высокого, красивого, но сегодня печального.

— Куда ехать, Егор?

— Домой, Сонь. Домой…, — не выдержал, отвел взгляд.

Он не любил ее слезы. Всегда сперва терялся, злился, а после заламывал руки от беспомощности, не зная, как успокоить. Вот и сейчас, глядя в зеленые, потухшие, широко распахнутые глаза, из которых, кажется, с секунды на секунду готовы были вылиться слезы, смутился, сглотнул и отвернулся. Пробежался по холмику с сырой землей и, скосив взгляд, кивнул на цветы в руках у сестры.

— Их нужно оставить. Пора.

— Я не могу, Егор. Никак не могу, — Соня еще крепче сжала пальцы вокруг тонких стеблей маминых любимых пионов.

— Я помогу. Я всегда помогу, ты же знаешь. Давай вместе, хочешь? — он склонился и заглянул в глаза. Увидел неуверенность в глубине пустого взгляда и шумно выдохнул.

Ему тоже было тяжело, но уж точно не так, как ей.

Егор сменил руки, схватил трость правой, левую опустил на девичью талию и медленно, слегка подталкивая, но в тоже время удерживая покачивающееся из стороны в сторону тело, подвел Соню к могиле. Знал, что стоит запнуться, и она дальше не пойдет. Упадет на колени и останется здесь, с ней. Как кричала прошлой ночью во сне.

Они подошли вдвоем, поддерживая друг друга, остановились у края насыпи и, не сговариваясь, присели на корточки. Егор скользнул ладонью по талии, потянулся к девичьей руке и обхватил стебли. Чуть надавил и помог разжать намертво сцепленные пальцы. Охапка цветов легла на грязную землю.

Соня смотрела на нежные лепестки, по которым скатывались капли дождя, и не могла понять, почему ей вдруг стало жалко цветы. Может, это та самая стадия отрицания, о которой говорили все вокруг, стараясь поддержать? Может, так юный, не окрепший организм пятнадцатилетней девушки защищал себя, свое сознание, чувства? Возможно, тем самым старался оградить Соню от боли, что нависла над русой макушкой темной тучей и в любой момент готова была обрушиться на хрупкие плечи. Она не знала ответов, мало что понимала и откровенно говоря даже не пыталась понять. Просто водила пальцами по нежным розовым лепесткам, не думая, что делает.

— Сонь, нам пора ехать домой. Давай малышка, вставай, — Егор попытался приподнять вмиг отяжелевшее тело, но Соня не поддалась. Лишь вскинула голову и оцарапала пустым взглядом.

— А где он, дом, Егор? — сказала тихо, но с таким надрывом в голосе, что парень тяжело сглотнул. На миг закрыл глаза и медленно выпустил воздух из легких.

— Дом там, где будем мы, — ответил, глядя прямо в зеленые омуты.

Соня поверила ему, как верила всегда, и молча кивнула. Не задерживаясь, поднялась на ноги и ухватилась за вовремя подставленный локоть. Бросила быстрый взгляд на фото в рамке и, развернувшись, ушла к машине.

Не оборачиваясь.

Соня не помнила, как умер отец.

Ей, двухлетней малышке, в один из дней — отложилось в памяти, что тогда было очень жарко, но отчего-то все были в черном — объяснили, что папа теперь будет жить не с ними, с ней и мамой, а с ангелами на небе.

«Во-о-он там видишь красивые пушистые облака? На таком же облаке будет жить наш папа. Смотреть на нас сверху и оберегать от всего плохого», говорила мама, посадив Соню на колени и показывая пальцем на бегущие по небу облака.

Тогда ей нравилась эта история, похожая на сказку, в которой ее папа — ангел с большими белыми крыльями. Она часто рассказывала об этом детям в саду и на площадке. Своим неокрепшим детским умом почти что хвалилась. Ведь у всех папа, как папа, а у нее ангел.

Соня говорила звонким веселым голосом, не замечая мамины грустные глаза и вымученную улыбку сквозь слезы.

Намного позже, когда ей было семь, «добрые» одноклассники в школе объяснили первоклашке, что ангелов не существует и ее отец умер. Вот так, просто на просто умер. Без всяких оберегающих детскую психику слов, четко и ясно, придавливая грудь стотонной плитой действительности — у-ме-р.

Соня в тот день долго плакала. Сначала по дороге из школы, держа маму за руку, потом дома, лежа у нее на груди. Плакала, а мама шептала на ухо что-то успокаивающее, повторяя раз за разом сказку про ангелов. Ведь детство не должно рушиться вот так, в одночасье, с подачи детской жестокости.

И ведь тогда у нее уже был новый папа. Любимый, добрый, сильный. Он качал ее на качелях, покупал мороженное и шарики и постоянно повторял, что ему очень повезло иметь дочку.

За три года до этого, когда мама вышла замуж второй раз, маленькой четырехлетней Соне тоже повезло. Она попала в семью, в которой ее приняли и полюбили искренне и от всего сердца. А еще у нее появился сводный брат — Егор. Худой, высокий девятилетка сначала испугал маленькую Соню, но быстро втерся в доверие, покорив открытостью и широкой улыбкой. И с тех пор она и дня не могла прожить без его фирменных «обнимашек».

Соня мало что понимала в свои четыре и даже в семь. Но она точно знала, что ее маму любят, не обижают, видела, как она улыбается. А еще Соня знала, что мама иногда грустит. Один день в году точно. Тихонько плачет, сидя в ванной, пока папы нет дома. А потом, когда он приходит, долго лежит у него на плече, роняя слезы на широкую грудь. И никогда, никогда этот большой и сильный мужчина не запрещал маме говорить о своем первом муже. Поддерживал ее и не перебивал, когда мама рассказывала о Сонином настоящем отце.

К пятнадцати годам граница между биологическим и вырастившим ее отцами стерлась. Смылась с течением времени. У Сони всегда было два отца, которых она любила и которые любили ее: один присматривал с небес, другой оберегал здесь, на земле.

***

— А ты помнишь тот день, когда мы с мамой впервые пришли в ваш дом?

Соня сидела на полу у камина. Егор снял с дивана плед, бросил ближе к огню и потянул сестру на себя. Усадил между длинных вытянутых ног и опустил спиной на свою грудь.

— Помню, конечно, — брат усмехнулся. — Ты была такой крошечной, что я сначала даже испугался. Никогда раньше не встречал таких маленьких детей и вообще не знал, что с тобой делать и как себя вести. У нас с отцом был мужской коллектив, — Егор усмехнулся, — а в него внезапно ворвалась непоседливая, вечно что-то болтающая малышка с забавно прыгающим хвостиком… Ты была смешной.

— Ты поэтому называешь меня «Хвостик»? — Соня чуть склонилась и посмотрела на брата из-за плеча. — Странно, почему раньше меня это не интересовало…, — задумалась, а Егор легонько стукнул ее по кончику носа.

— Он у тебя и правда был потешный. Волосы, словно одуванчик, пушились, вечно лезли в лицо, и их невозможно было стянуть полностью. Мама пыталась усмирить их заколками, обручами, повязками…, — Егор запнулся, кашлянул и прочистил горло. — Приходилось постоянно делать тебе хвостик. Но ты ведь никогда не сидела на месте и ходила словно в припрыжку. Вот он и подпрыгивал вместе с тобой. Поэтому и «Хвостик».

Егор усмехнулся, наклонился и поцеловал волосы на макушке. Соня улыбнулась и сильнее обхватила лежащие на ее талии руки. Пальцы у него были длинные, как у пианиста. Она подняла мужскую ладонь, перевернула и провела своими изящными пальчиками по слегка шершавым подушечкам.

— Мама любила, когда ты играл. Она говорила, что в тот момент даже птицы переставали петь, — прошептала, скользнула по широкой ладони, очертив видимую только ей линию, пробежала от основания к костяшкам и обратно. Услышав негромкий смешок, подняла кисть, поцеловала острые выступающие кости пясти и вернула руки на живот.

— Она просто была очень хорошей и не могла сказать в глаза, что профессиональный музыкант из меня получился бы фиговый.

— А вот когда ты ругался, мама не любила, — Соня стукнула брата локтем. — И обещала вымыть рот с мылом. Один раз даже сделала это, помнишь?

— Помню... Я все, Сонь, помню, — он сказал и замолчал. Соня замерла, а Егор поднял ладонь и резко провел по затылку — всегда так делал, когда нервничал. — Поверь мне, «фиговый» это не самое страшное ругательство, которое я хочу сказать.

Они замолчали. Брат и сестра, сейчас самые родные друг другу люди вслушались в мерное потрескивание огня в камине каждый думая о своем, но в итоге все равно об одном.

— Что будет дальше, Егор? — Соня спросила через долгие минуты тишины. В ее голосе была слышна боль и надежда. Он бы и хотел дать ее, но не знал, как.

— Не знаю, малышка. Я… не терял раньше мам. Я вообще знал только одну маму, — слезы набежали на серьезные мужские глаза, и Егор шумно вдохнул. Приподнялся, чуть развернул сестру и поцеловал ее в лоб. — Дальше будет жизнь, Сонь. Твоя и моя. Отца… Мы просто будем жить дальше.

Соня долго всматривалась в ярко-голубые глаза и через время, отыскав в них что-то, кивнула. Брат вздохнул и поднялся, снова взъерошил волосы на затылке и подошел к бару.

***

Не пугайтесь и не спешите удалить книгу из библиотеки))

Те, кто читал мои книги, знают, что я люблю погружать читателя. Медленно окутывать тягучей патокой)) А потом, когда вы уже в сетях, взбудоражить эмоции сразу несколькими сюжетными поворотами) Вот, раскрыла вам один из любимых авторских приемов)))

Да, вы правильно заметили, мы заглянули на 8 лет назад. И совсем скоро вернемся в наше время.

Итак, вдохните поглубже, дамы и господа. Мы погружаемся!

Егор наблюдал за ней вот уже два дня. Волновался, присматривал. А то мало ли что...

Соня не плакала.

Все это время она неизвестно зачем и как держала себя в руках. Не позволяла чувствам взять верх. Для чего? Не понятно. Лишь в тот страшный момент, который до сих пор стоял перед глазами стоило Егору лишь прикрыть веки, она закричала. Там за дверью, на кухне, где мама готовила обед, а Егор как обычно воровал еду и получал за это легкие удары полотенцем по рукам и следующие за ними поцелуи в щеку, Соня закричала. Один единственный раз.

Кровоизлияние в мозг произошло неожиданно.

Мама стояла, улыбалась, а в следующую минуту уже лежала на полу. Обездвиженная и словно не живая. Егор подлетел к родному телу, упал на колени и приложил два пальца к сонной артерии. В тот момент словно молния прошла сквозь его тело, и он понял: трясти маму за плечи, бить по щекам, чтоб пришла в себя, звать, выкрикивая ее имя, не нужно, не поможет.

Главное убедиться, что жива.

Руки дрожали, когда он сначала аккуратно, боясь сделать больно, а затем уже сильнее вдавливал пальцы в моментально ставшую холодной кожу. Егор крикнул, позвал отца, и этот крик был наполнен таким душевным надрывом, что он сам испугался.

Отец появился на кухне через несколько секунд. Вбежал и застыл на месте. Дернулся лишь когда Соня, которая мчалась следом, не рассчитав скорости, врезалась в его спину. Она видела, как брат достал телефон, позвонил в скорую. Слышала отрывистое: «женщина», «упала», «пульса нет», но не могла сдвинуться с места. Видела, как папа склонился к маминой груди, надеясь услышать биение сердца. Приложил пальцы к шее, потом отчего-то вздрогнул, сглотнул и медленно провел ладонью по бледному лицу, убирая упавшие прядки…

А потом она услышала слова брата, которые, наконец, остановили взбесившуюся орбиту ее земли: «И милицию вызовите. Она умерла».

Вот тогда Соня впервые закричала. Громко, с надрывом, истошно. Упала на колени рядом с мамой и закричала. Кричала до тех пор, пока Егор не подошел и с силой не поднял ее на ноги. Сгреб в охапку и уволок в свою комнату.

— Тебе не нужно этого видеть, — последнее, что она услышала, прежде чем провалиться в небытие.

Что было после, она не запомнила. Знала только, что Егор был рядом.

Как в детстве, когда Соне снились кошмары, он уложил ее, свернувшуюся калачиком, на свою грудь и долго, очень медленно гладил по спине. Проводил горячими подрагивающими ладонями от шеи вниз, пересчитывал позвонки, доходил до поясницы и поднимался наверх, чтобы зарыться пальцами в волосы. Шептал на ухо успокаивающие слова, когда у самого разрывалось сердце.

Егор оставил Соню лишь однажды в тот страшный вечер. Но она и не заметила его ухода. Лежала, подтянув ноги к груди. Казалось, не моргала даже. Бездумно смотрела в одну точку перед собой. Брат, уходя, накрыл Соню одеялом и поцеловал в щеку, пообещав скоро вернуться.

Вскоре на улице послышались чужие, не знакомые голоса. Соня вздрогнула от хлопков дверями машин — их было много — и сильнее прижала колени к груди. Зажмурилась, мечтая проснуться и смахнуть с век произошедшее, как страшный сон.

Егор вернулся, как и обещал. Он всегда выполнял свои обещания.

Сначала опустился на колени около кровати и долго всматривался в лицо сестры. Провел пальцами по бледным щекам, аккуратному носу и красным глазам с полопавшимися от напряжения сосудами. Затем молча поднялся и прилег рядом, затянув безвольное тело в свои объятия. Он сжал ее так сильно, что на миг Соня задохнулась. А потом ослабил давление, но не выпустил ее из кольца своих рук.

— Мама умерла, — прошептал куда-то в макушку, а затем утонул лицом в русых волосах. Крепко удерживал в объятиях пытаясь облегчить ее боль, забрать себе, но и одновременно делясь своей.

Вдвоем ведь легче…

***

— Ты будешь что-нибудь, Хвостик? — Егор обернулся, когда стоял у невысокого стола с напитками. Соня конечно не пила, да и он никогда не разрешил бы в другой ситуации. А сейчас казалось, что ей нужно отпустить себя, открыть дверь в своей душе, чтобы боль вышла.

— Не торопись, ковбой. Ей пятнадцать, не забыл? — отец неслышно вошел в комнату. Словно тень проскользнул и остановился около камина. Потухший, осунувшийся, резко поседевший. А ведь сорок два всего.

— Нет, конечно. Это я так, чтобы… А, не важно. Тебе что-нибудь?.. — спросил отца и, увидев решительный кивок, потянулся за еще одним стаканом.

— Спасибо, сын. И тебе, Сонь, спасибо. Вы через многое прошли сегодня. И помогли мне. Очень.

— Я ничего не сделала, пап, — Соня подняла голову и посмотрела на отца.

Она, еще с пятилетнего возраста решившая и пообещавшая себе, что будет делать все, чтобы родители гордились ею, не сделала сегодня ровным счетом ни-че-го.

Соня не знала, кто все организовал, кто сообщил друзьям и знакомым. Она всего лишь поднялась утром с кровати, надела черное платье, скользнула в такие же черные туфли с острыми носами на низком ходу — их очень любила мама — и чуть позже просто стояла и принимала слова соболезнований. Иногда успокаивала других людей. По большому счету вела себя достойно. Не билась в истерике, не рыдала прилюдно, требуя человеческой жалости. Нет, она просто пыталась не подвести отца даже в такой страшной ситуации. А горе — оно ведь что-то личное, не нуждающееся в людском одобрении.

— Нет, зайка. Без вас я бы не справился. Просто не смог бы, — голос отца сорвался на последних словах и он, настоящий мужчина, сдерживающий свои слабости, оплетая их крепкими цепями глубоко внутри себя, сделал большой глоток, погасив набежавшие на глаза слезы крепким алкоголем.

Егор отставил стакан, подошел к отцу. Положил руку на плечо, будто спрашивая разрешения, а потом потянул его и обнял, пряча горячие мужские слезы на своей груди. Соня почувствовала себя неуютно. Поднялась и тихонько вышла, оставляя мужчин один на один с горем. У нее было свое.

Егор не помнил свою настоящую маму. Да и не мог помнить в принципе. Она умерла в тот день, а он родился. Отец плакал, когда ему вручили кричащий сверток. И никто не посмел бы искать причину этих слез. Шептаться за спинами: были они от радости или от горя.

Отец был сильным.

Настолько, что не всучил новорожденного ребенка родителям, не оставил на няней. Нет, он с головой погрузился в детские хлопоты: нагреть молока, покормить, покачать, погулять на улице, справиться с бессонными ночами сперва из-за колик в животике, после — из-за первых зубок. Он знал все, что нужно: как искупать ребенка, какие таблетки необходимо купить, как развеселить сына и, главное, как суметь заменить ему мать.

И ведь деньги были.

Тогда только-только идущий в гору бизнес уже начал приносить вполне приличный и стабильный доход. Можно было доверить управление делами своим заместителям или же нанять специально обученных людей, чтобы следили за домом и ребенком. Но душа рвалась на части, стоило только представить, как на кухне будет хозяйничать чужая женщина, ухаживать за любимыми цветами жены будут совсем другие руки.

Он держался только благодаря тому, что был в постоянном движении, окружен тысячью заботами, проблемами, делами. Не давал себе возможности хоть на минуту остановиться, расслабиться и забыться. Думал только о работе и подрастающем сыне, который с каждым днем становился все больше похожим на свою мать.

Через несколько лет стало немного легче — боль не ушла, но притупилась. Рана зарубцевалась. А потом, неожиданно даже для самого себя, он влюбился. Снова…

***

Егор любил свою мать. Ту, перед которой отец однажды открыл дверь их дома, и которая несмело переступила порог, держа за руку маленькую девочку. В тот момент, стоя у лестницы напротив двери, он переживал и боялся не меньше их всех. Хотелось одновременно понравиться женщине и не подвести отца.

И у него получилось. Он искренне полюбил ее и всего через несколько месяцев сам начал называть: «Мамой».

В последние дни Егор часто вспоминал тот момент. Мама тогда застыла, на ее широко раскрытые глаза набежали слезы, и она сказала одно единственное слово: «Спасибо». Словно маленький девятилетний мальчик сделал ей самый дорогой и важный подарок в жизни. Прошептала и обняла его, прижав к своей груди.

Сейчас, лежа на кровати посреди ночи в своей комнате, Егору отчаянно хотелось еще хоть раз, один единственный раз почувствовать ее дыхание на своей щеке, вдохнуть родной запах и утонуть в нежных объятиях. Усмехнулся, ведь двадцать уже. В растянутом поверх одеяла теле почти девяносто килограмм и два метра роста. А хотелось все также, как в детстве, чтобы не происходило, знать, что мама всегда будет рядом. Уже не будет.

Тянуло заплакать. Не позволить скупой мужской слезе скользнуть на щеку, а именно расплакаться — отчаянно, горько, как пару часов назад плакал отец на его груди, хватаясь за молодое мужское тело, как за соломинку. Но Егор не мог, что-то мешало. Кололо в сердце, жгло в горле, сдавливало в висках, но не позволяло слезам вырваться наружу.

Возможно, чувство ответственности и долга перед Соней. Он ведь старший брат, пусть и сводный. Должен защищать, должен оберегать, должен заботиться. Должен, должен, должен…

А сил не было. Ушли. Вытекли. Остались там, на кладбище у сырой могилы.

***

В доме было тихо. Непривычно тихо.

Это была та самая гнетущая тишина, которая всегда пугала. Дом словно замер в ожидании чего-то плохого. Но плохое ведь уже случилось. Ворвалось в размеренную счастливую жизнь семьи и поставило все с ног на голову. Перемешало, перекрутило, вырвало внутренности и выбросило на холодный пол. И пусть они теперь выживают, как могут.

Егор вздохнул, провел ладонью по лицу, растер. Отбросил руку и поднял взгляд к потолку. А потом резко сел на кровати, услышав сдавленный крик.