Купеческая жена

* * *

— Анастасия —

— Отсос!

Я стояла над операционным столом уже шестой час.

Под рёбрами ныло.

Спина превратилась в единый окаменевший позвоночный столб, а глаза слезились от лампы, которую вечно никто не мог настроить как надо.

— Зажим, – сказала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не скальпель.

Пациент у нас мужчина, пятьдесят три года, разрыв селезёнки после ДТП.

Типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.

— Пульс?

— Сто двадцать, давление восемьдесят на сорок.

— Ещё два кубика адреналина.

Руки двигались сами.

Это называется мышечная память.

Говорят, пианисты могут сыграть сонату в полной темноте.

Хирурги могут зашить селезёнку в полной темноте, под обстрелом и с недосыпа. Последнее – шутка, конечно.

Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и...

Я поймала себя на мысли, что отвлеклась.

Плохой признак.

Усталость – это не просто «хочется спать», это когда твой мозг начинает вести себя как перегретый процессор: тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.

— Селезёнку сохраняем, – сказала я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.

Я работала быстро, чётко, без лишних движений.

В этом я была хороша. В умении держать в руках чужую жизнь и не выронить.

Но не в личной жизни, не в умении заводить друзей или помнить, когда у лучшей подруги день рождения.

Кровь всё ещё сочилась.

Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.

Я наложила зажим, потом ещё один, прошила, затянула.

— Давление поднимается.

— Сто сорок на восемьдесят.

— Пульс девяносто.

Выдох.

О, нет, до облегчения ещё пахать и пахать. Просто выдох.

Маленькая победа в большой войне, которая никогда не кончается.

Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли: а ведь пациент – это просто биоматериал.

Пока он не открыл глаза, пока не сказал дурацкое «спасибо», от которого почему-то всегда хочется сбежать.

До этого момента это просто мясо. Точнее, кости, мышцы, сосуды, органы.

Анатомический атлас в натуральную величину.

Но если начать думать о том, что у этого мяса есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, приплыли.

Руки обязательно дрогнут.

А руки хирурга дрожать не имеют права.

— Операция закончена, – сказала я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.

Сняла перчатки, бросила в контейнер. Халат полетел туда же. Шапочка следом.

Подошла к умывальнику, пустила воду. Умылась.

В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.

Тридцать два года.

Тёмные круги под глазами.

Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.

Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и нервов.

— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.

— Домой, – кивнула я. – Запишешь в журнале?

— Конечно. Вы хоть поешьте.

— Обязательно.

Я соврала.

У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.

Ещё был чай.

Чёрт.

Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.
 

* * *

Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.

— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!

Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:

— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.

— Всё, договорились!

Квартира встретила меня тишиной.

Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.

Включила чайник, достала кружку, налила заварки.

Достала из пакетов контейнеры с едой. Курица с толчёной картошкой, салат, вишнёвый пирог.

Я ела и не чувствовала вкуса, потому что спать хотелось так, что глаза слипались, а веки были тяжёлыми.

Поела, выпила чаю, поставила кружку в раковину. Мыть буду завтра.

Пошла в ванную, умылась, почистила зубы механическими движениями, отработанными до автоматизма.

В спальню идти не хотелось, там была кровать, на которой я не спала уже... сколько? Три месяца? Четыре? После того как мы с Димой разбежались, я даже не заводила никого. Некогда, да и некого.

Без сил рухнула на диван в гостиной.

Диван был старым, продавленным, но я любила его именно за это.

Он помнил мою спину и принимал меня такой, какая я есть.

В голове всё ещё гудело.

Операция, кровь, селезенка, пульс, давление.

Я прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не ошиблась ли.

Не ошиблась, всё сделала правильно. Пациент будет жить.

Я закрыла глаза.

И тут же, у меня дико разболелась голова, всё случилось резко и внезапно, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу прямо в затылок.

Боль была такой сильной, что я даже не успела вскрикнуть.

Мир перед глазами дёрнулся, размылся, превратился в акварельные кляксы.

В ушах зашумело, нет, это был не шум, а какой-то странный гул, будто я стояла под высоковольтной линией.

— Что такое… – прошептала я, хватаясь рукой за голову.

Перед глазами ярко и ослепительно вспыхнуло, как будто увидела сварку.

Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, прожигал сетчатку, лез прямо в мозг.

А потом… пшик!

Темнота и тишина. И никакой боли.