Квартал отложенных слез

Дождь стучал по оконному стеклу, выписывая на нём причудливые, стекающие вниз узоры. Я смотрела на них, сидя на узком подоконнике в своей комнате — вернее, в комнате для прислуги, куда меня переселили через месяц после похорон.

Особняк Воронцовых больше не был моим домом. Он стал владением тёти Аглаи.

Смерть родителей от внезапной лихорадки оставила в душе зияющую пустоту, но то, что последовало после, превратило горечь утраты в ледяное, ежедневное унижение. Аглая Семёновна, младшая сестра отца, примчалась из провинции ещё до того, как земля на могиле не осела. Она прибыла с одним небольшим сундуком, но с пачкой документов в изящном портфеле.

— Бедная сиротка, — говорила она гостям, обнимая меня за плечи таким холодным, деревянным объятием. — Совсем одна на свете. Конечно, я, как единственная родственница, должна взять на себя этот крест.

Крест. Так она называла меня и состояние моих родителей.

Отец был успешным артефактным инженером, мать — талантливой иллюзионисткой. Их дом был полон светлых комнат, смеха, книг и странных, красивых механизмов, тихо поющих магические ноты. Теперь механизмы молчали. Книги были проданы или пылились в запертой библиотеке. А светлые комнаты наполнились тяжёлой мебелью в стиле «провинциальное рококо», которую тётя купила.

Юридические тонкости были мне неведомы. Мне тогда было шестнадцать. Я лишь смутно понимала, что тётя оспорила завещание родителей, в котором опекуном и управляющим до моего совершеннолетия назначался старый друг отца. Она представила какие-то справки о его «неблагонадёжности» и собственную бумагу от нотариуса из глухого уезда, якобы подписанную отцом ещё при жизни. Суд, увидев плачущую даму и растерянную девицу без других родственников, решил быстро и в её пользу.

Так я стала не наследницей, а обузой. Племянницей на содержании.

— Лиза! — резкий голос заставил меня вздрогнуть. На пороге стояла горничная Дуня, лицо её было недобрым. — Барыня требует вас в кабинет. Смените платье, на вас опять это старое. Барыня говорит, что оно позорит дом.

Я посмотрела на своё простенькое ситцевое платье — одно из тех, что мама заказывала для лета в поместье. Оно действительно выцвело. Но в шкафу висели новые, тяжёлые, с удушающими воротниками и безвкусными бантами, выбранные тётей. Надевая их, я чувствовала себя куклой на чужих праздниках.

Кабинет отца, теперь кабинет тёти, пахнул не табаком и пергаментом, а резкими духами «Фиалка» и воском для паркета. Аглая Семёновна сидела за огромным письменным столом, который казался ей великоват. Перед ней лежали счета. Её пальцы, унизанные кольцами, которые когда-то принадлежали моей матери, перебирали бумаги.

— Войди и закрой дверь. Не топчись на пороге, — сказала она, не глядя на меня.

Я подошла, остановившись на почтительном расстоянии. Меня тошнило от этого запаха.

— Сегодня приезжал управляющий из Воронково, — начала она, наконец подняв на меня холодные, карие глаза. — Привёз отчёт. Урожай плохой. Доходы падают. А тут ещё ты.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Содержание тебе требуется особое. Образование, одежда, пропитание. Твой отец, покойник, баловал тебя, разрешал читать что попало и даже… практиковать эти дикарские выкрутасы. — Она с отвращением сморщилась. Тётя считала магию, не обёрнутую в строгие рамки этикета и социальных норм, почти что неприличной.

— Я не прошу ничего особенного, — тихо проговорила я, сжимая ладони. Внутри что-то сжималось в тугой, болезненный комок.

— Не просишь? А платья? А учитель по истории и манерам? А книги, которые ты таскаешь из библиотеки? Это всё стоит денег, девочка. Денег, которых у меня, вдовы небогатого чиновника, нет! Я вынуждена экономить на всём, чтобы содержать этот дом и тебя!

Ложь была настолько грандиозной, что на неё даже не находилось возражений. Она уже продала две мамины шкатулки с драгоценностями, сменила упряжку лошадей на более дорогую и заказала себе новый гардероб у столичной портнихи. Я видела счета. Они лежали тут же, на столе.

— Я могу обойтись без учителя, — сказала я, глотая комок в горле. — И без новых платьев.

— Можешь? — она усмехнулась. — То есть хочешь, чтобы в городе говорили, что я, Аглая Воронцова, не могу достойно одеть и обучить родную племянницу? Чтобы меня жалели? Нет, моя дорогая. Мы будем держать марку. Хоть я и лопну.

В её голосе не было ни капли истинной заботы. Только расчёт и злоба. Я была для неё живым укором, напоминанием о том, что всё это — незаконно. Что она заняла чужое место. И чем больше я напоминала о себе, тем сильнее она меня ненавидела.

Мои дни проходили в тихой муке. Мне запрещалось входить в гостиную, когда у тёти были гости. Меня кормили отдельно, на кухне, с прислугой, которая, чувствуя настроение хозяйки, позволяла себе колкости и пренебрежение. Мою комнату обыскивали в моё отсутствие — тётя искала «улики», может, письма от несуществующих поклонников или украденные безделушки. Она пыталась найти предлог, чтобы ужесточить режим или избавиться от меня.

Однажды предлог нашёлся.

Это случилось вечером. Я сидела у себя и читала спрятанный под матрасом томик стихов — последнюю книгу, которую подарил мне отец. Вдруг дверь распахнулась. В комнату ворвалась тётя в сопровождении дворецкого. Её лицо было искажено гневной торжественностью.

— Вон! — она ткнула пальцем в книгу. — Я знала! Я чувствовала! Ты общаешься с потусторонним!

Я не поняла.
— Тётя, это просто стихи…

— Не лги! — она выхватила у меня книгу. — Я видела свечение из-под двери! Синее, призрачное! Ты занималась запрещённой магией! Ты призывала сущностей!

Только тогда я поняла. Краем глаза я заметила слабое голубоватое свечение на своих пальцах. Оно появлялось, когда я была сильно взволнована или напугана. Я ничего не призывала. Это происходило само. Мама говорила, что так бывает, что дар нужно беречь и учиться контролировать, но мамы не было.

— Это не так, — голос мой задрожал. — Я ничего не делала. Это само…

— Само? — её голос взвизгнул. — Опасная, неконтролируемая дикарка! Ты подвергаешь опасности мой дом! Моё имущество! Ты хочешь меня сжечь заживо, как твоя мать чуть не сожгла оранжерею когда-то?

Она отшатнулась от меня, как от прокажённой. В её глазах был не только гнев, но и страх. И удовлетворение. Наконец-то нашёлся безупречный повод.

— Я не могу больше этого терпеть, — сказала она уже более спокойно, но ледяным тоном. — Я держала тебя из милосердия, надеялась исправить, дать тебе шанс. Но ты — плоть от плоти своих безрассудных родителей. Ты несешь в себе хаос. Я, как законная опекунша и хозяйка этого дома, несу ответственность. И моя ответственность — оградить общество от такой угрозы.

Сердце упало куда-то в пятки.
— Что… что вы хотите сделать?

— Я хочу спасти то, что ещё можно спасти. Себя и свою репутацию. Собирай свои вещи. Только самое необходимое. Сегодня же.

— Куда? — прошептала я, чувствуя, как комната начинает плыть перед глазами.

— Это тебя не касается. У тебя есть час. Потом Лука, — она кивнула на молчавшего дворецкого, — проводит тебя до калитки. И чтобы духу твоего здесь больше не было. Твоё присутствие оскверняет память о моём бедном брате.

Это было уже слишком. Слезы, которые я сдерживала все эти месяцы, хлынули градом. Но не от страха. От бессильной, всепоглощающей ярости.

— Вы забрали всё! Дом, деньги, даже её кольца! Вы ненавидели её при жизни и грабите её после смерти! Вы — воровка!

— Один час, — повторила она, разворачиваясь к двери. — И если я увижу хоть одну вещь, которая не принадлежит тебе по праву… я вызову жандармов. И они определят тебя в соответствующее заведение для буйных полудемонов. Выбор за тобой.

Дверь закрылась, я осталась одна. В тишине, нарушаемой только биением собственного сердца и стуком дождя о стекло.

Я не стала собирать «самое необходимое». Взяла маленький потрёпанный саквояж, в который сложила томик стихов, миниатюрный портрет родителей, тёплый платок матери и немного еды, стащенной утром с кухни «про запас» по старой привычке. Надела самое тёплое пальто, хоть оно и было мне мало.

Через час я стояла у черного хода. Лука, избегая моего взгляда, сунул мне в руку мелкие монеты.

— От барыни. Чтобы не говорили, что без гроша выгнала.

Я не взяла денег. Они упали в грязь. Я посмотрела на освещённые окна особняка, где когда-то было моё счастливое детство, а теперь пировала чужая, злая женщина.

Потом развернулась и шагнула в холодную, промозглую осеннюю ночь. Дождь тут же принялся мочить мне лицо, смешиваясь со слезами. Я шла, не зная куда. Одно лишь было ясно: назад дороги нет. Её не существует.
****************************************************************

Незабывайте добавлять книгу в библиотеку и ставить звездочку.

Это самая лучшая муза для автора.

Давайте познакомимся с нашими героями 
Елизавета Воронцова

Граф Александ Игнатьевич Криг

Сова

Малыш