Ланиакея

Это был совершенно ненормальный день, и начался он с того, что я проспала. В институт нужно было к первой паре, и я вроде бы поставила будильник на телефоне, но он либо прозвонил так тихо, что я не услышала, либо вообще не прозвонил. Итог — спотыкаясь и на ходу застегивая пальто, я вылетела из подъезда к такси с телефоном в руке. Гудок, еще гудок — Катя ответила, и я с облегчением выдохнула, услышав ее громкое «да».

Значит, Вагнер еще не появился. Может, успею. Хотя вряд ли, он редко опаздывает больше чем на десять секунд.

— Кать! — завопила я в трубку так, что таксист подскочил. — Кать, подстрахуй, скажи, Голуб уже едет и очень извиняется!

— Скажу, Фай, — откликнулась она. — Вагнер уже заходил, вещи лежат, но пара-то еще не началась. Скажу. Ты на такси?

— Да, на такси. Проспала, представляешь? Ой, да какого!.. — Таксист остановился на перекрестке так резко, что я лбом едва не приложилась к панели. — Ладно, давай, тут движение бешеное. Из-за дождя ничего не видно.

Я положила телефон в сумку и вцепилась в дверную ручку, вглядываясь в темное небо за окном. Дождь лил всю ночь, и утром стало только хуже. Машину перед нами было еле видно за стеной воды, и таксисту приходилось ехать, что называется, по приборам.

Я, наконец, застегнула пальто и нервно зевнула, откинувшись на спинку. Боже, как же хочется спать. А сегодня еще практика после обеда. Это чертовски интересное психопрактическое право в медицине, да. Будущему психологу только оно и надо.

Эта дисциплина нравилась бы мне не меньше остальных — или не нравилась бы не больше, тут уж как посмотреть — если бы ее не вел тот самый Вагнер, на пару к которому я так отчаянно боялась опоздать.

Причина №1. Дениса Вагнера знал весь город, да что там, его знала вся страна. Доктор психопрактических наук, доктор психологических наук, кандидат юридических — даже без «психопрактик-мортал» это уже впечатляло. Он был одним из первых, кто получил лицензию, когда их — то есть нас, психопрактиков — признали и их — наши — способности начали использовать по назначению.

Психопрактик — проще говоря, экстрасенс, хотя сейчас вряд ли кому-то нужно объяснять смысл этого слова. Вот только одиннадцать лет назад, когда ученые обнаружили в головном мозге особые клетки, отвечающие за развитие экстрасенсорных способностей, это слово уже было настолько заезжено и настолько прочно ассоциировалось с шарлатанами и гадалками с разных второсортных телешоу, что решили придумать другой термин. «Психопрактик» прекрасно подошел. И солидно, и не банально. Я могла представить себя с дипломом психопрактика — и это звучало круто. А вот с дипломом экстрасенса далеко не так охотно. Все-таки стереотипы.

Так вот, Вагнер был первым, кто начал внедрять психопрактику в психологию. Уж куда-куда, а в эту науку сам бог велел — человеческая психика отчаянно нуждалась в методах, которыми ее можно было бы исследовать объективно. Все эти психоанализы и холотропное дыхание (прим. — метод психотерапии, при котором за счет учащенного дыхания у человека вызывается состояние измененного сознания и в таком состоянии проводится терапия его переживаний. Разработан психологом Станиславом Грофом) были как аускультация и пальпация в медицине — что-то услышал, что-то нащупал, но пока внутрь не заглянешь, не поймешь, что именно. Психопрактика позволила это сделать.

Результаты были такими ошеломляющими, что об этом узнала вся Россия. Усовершенствованный Вагнером метод контактной психоскопии, то бишь сканирования психики, стал настоящим прорывом. Психиатрические больницы реально начали лечить людей, психологи начали находить подтверждение тому, о чем раньше только догадывались.

Вагнер и его друг и коллега американский профессор Джек Аткинсон были как два кита, на которых легла большая черепаха нового мира. Третьим китом была самый сильный в мире телепат Каталина Р. Если она, конечно, на самом деле существовала.

Причина №2. Я влюблена в него.

Причина №3. Вагнер категорически не приемлет опозданий.

Я не отрывала взгляда от часов на приборной панели, отсчитывающих время до начала лекции. Оставалось десять минут, а мы еще даже не добрались до центра. Машины двигались впритык, на перекрестке даже после того, как вспыхивал зеленый свет, оживления не было. Таксист вытянул шею, вглядываясь в потоки воды, заливающие стекло. Дворники работали, как бешеные, но это помогало мало.

Когда часы показали восемь, дождь как отрубило. Я уже не решилась звонить Кате и просто сидела и обреченно наблюдала, как из-за поворота выплывает шестиэтажное здание университета. Таксист остановился у кованых ворот, я расплатилась и бегом понеслась к дверям, понимая, что, скорее всего, кары уже не избежать.

Гардеробщица приняла пальто невыносимо медленно. Я схватила номерок и побежала на третий этаж, цокая каблуками. В пустых коридорах было темно. Я взлетела на площадку и понеслась к аудитории, и уже протянула руку к двери, когда меня окликнул скучающий голос:

— Голуб. Доброе утро.

Вагнер. Черт.

Я замерла, пытаясь отдышаться — на самом же деле, скорее, набраться смелости, чтобы обернуться.

— Голуб, вам никто не говорил, что когда к вам обращается преподаватель, нужно повернуться к нему лицом?

— Здравствуйте, Денис Николаевич, — пробормотала я, все-таки оборачиваясь. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и только стекла очков поблескивали красноватым, отражая восход. — У меня будильник не зазвонил, я просила Катю Умочкину предупредить…

Вагнер оттолкнулся от стены, и мое бормотание затихло само под напором его сбивающей с ног харизмы.

Еще не так давно я считала, что профессора — это такие стариканы в пиджаках с затертыми рукавами, с всклокоченными волосами и своеобразным типом мышления. По крайней мере, медицинские дисциплины у нас вел именно такой. Историк был лыс, но в целом тоже соответствовал. Завкафедрой, ведущая у нас курс социальной психологии и еще целую кучу предметов, не носила пиджака, но ее рассуждения о вреде сексуального просвещения в школах можно было приводить в качестве классической иллюстрации бреда.

Да, может, у не-психологов было все иначе, но наши преподы были один чуднее другого. Вагнер на их фоне казался прилетевшим с другой планеты. Он был молод — тридцать три года, — высокомерен, циничен, иногда непомерно требователен, и к тому же обладал страшно неудобной для нас способностью читать мысли на расстоянии, которую по правилам института применять ему было запрещено.

В данную минуту мои мысли его бы ужаснули.

Я поняла, что просто стою и пялюсь, и уже набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться новой порцией оправданий, когда Вагнер заговорил сам.

— Послушайте, Голуб, не думал, что скажу это, но это даже хорошо, что вы опоздали. Я, собственно говоря, и задержался здесь для того, чтобы поговорить с вами с глазу на глаз.

— Да? — брякнула я.

Вместо ответа он протянул мне белый конверт, который я взяла, стараясь ни в коем случае не касаться его пальцев. Нет, не потому что я тогда бы покраснела, а между нами пробежали бы искры страсти…

Я все-таки покраснела, потому что подумала именно об этом. Но, увы, дело здесь было в простой мере предосторожности. Если бы я коснулась Дениса Вагнера, я бы передала ему свои мысли, а перчатки я сегодня, как назло, с собой взять забыла. Контактная односторонняя телепатия — само по себе то еще достоинство, но мне «повезло» дважды — она у меня была еще и бесконтрольная.

Я поднесла конверт к глазам, чтобы прочитать надпись.

«Ланиакея. Высшая школа психопрактиков. г. Москва» — сообщала печать с логотипом в виде большого глаза.

«Тюменский психопрактический университет, факультет психопрактической психологии. Профессору кафедры психопрактического права, д.п.н., д.пр.н. Денису Николаевичу Вагнеру».

Я подняла глаза, не понимая, в чем дело.

— Но это… это вам.

— Нет, там речь о вас, Голуб, — объяснил он. — Этот конверт пока уберите и не светите перед однокурсниками. Прочитаете все и скажете ответ. Зайдете в течение дня.

Я послушно убрала конверт в сумку, хотя пальцы чесались от желания заглянуть в него прямо сейчас.

— Спасибо, — отчего-то вырвалось у меня.

Вагнер кивнул.

— Не забудьте. В течение дня. А теперь идемте на лекцию.

И он открыл передо мной дверь аудитории.

И что, никакого наказания? Никакого десятистраничного эссе на тему истории психопрактического права в России? Никакого выговора перед всем курсом?

Я была так растеряна, что уселась в аудитории не на свое место. Катя с удивлением посмотрела на меня с четвертого ряда, но я едва заметила ее взгляд. Конверт в сумке буквально прожигал мой разум насквозь, но я помнила слова Вагнера и знала, что у него нет привычки говорить зря.

Ланиакея. Необъятные небеса, если переводить с гавайского, название огромного скопления галактик, в котором находится и наша Солнечная система. Шесть лет назад так назвали школу для психопрактиков высоких категорий, то есть для тех, в чьем мозгу было обнаружено самое большое скопление клеток Телле, отвечающих за психоспособности. Люди, которые могли убивать взглядом и блокировать таких убийц. Лучшие телекинетики, провидцы, биолокаторы, телепаты. Получить конверт оттуда для психопрактика — шанс один на миллион. Если меня приглашают в «Ланиакею», это значит, что во мне разглядели потенциал, значит, я могу…

— Голуб, не могу не отметить ваш энтузиазм. У вас открылась новая способность, пока я объяснял тему?

— Извините, Денис Николаевич. — Я посмотрела в тетрадь соседа, там уже было написано пять или шесть предложений. Упс. Витаю в облаках.

Я быстро списала увиденное и постаралась до конца лекции прислушаться к тому, что говорит преподаватель.

***

После первой пары у Вагнера у нас был современный психоанализ и Антонина Алексеевна Вишневская. Я перебралась на свое место, к Кате, которая сразу же стала расспрашивать меня, почему это я и Вагнер зашли в аудиторию вместе и почему он не наказал меня за опоздание.

Я только пожимала плечами. Мне хотелось посвятить ее в тайну конверта, но я ее пока не знала сама.

А вдруг там вовсе не приглашение? Хотя что там могло быть, если не оно?

Пара по психоанализу у Вишневской у нас была сдвоенная, и я надеялась ускользнуть из аудитории на большой перемене между первой и второй, чтобы в спокойствии женского туалета прочитать, наконец, написанное. Или просто сойду с ума.

Катя Умочкина, будущий психосенсор-эмпат, конечно же, чувствовала мое возбуждение. Но терпеливо ждала, потому как знала, что уж с ней-то я обязательно поделюсь. Все-таки подруга. Мы с ней были из одного городка, Зеленодольска, на юге ЯНАО, и старались держаться вместе.

Впрочем, зеленодольских в ТюмПУ было полно. Мы — аномалия. Общепризнанный факт: в нашем городке психопрактиком оказался каждый третий. Никто не знал, с чем это связано, но было так.

Преподаватель в аудитории любила тишину, и тишина на паре стояла поистине гробовая, если не считать мечущихся от стены к стене мыслей. Но их чувствовали только телепаты. Их у нас было четверо, не считая меня, и только двое могли улавливать мысли на расстоянии, как Вагнер. Вот только, в отличие от Вагнера, они свои способности не контролировали, и иногда посреди лекции кто-то из них толкал кого-то слишком активно думающего в бок:

— Мешаешь!

Это считалось нормальным.

Преподаватель диктовала лекцию по памяти, которая была у нее совершенной. Она помнила каждый день своей жизни, начиная со Вспышки — и все же училась не в «Ланиакее», а в нашем же ТюмПУ. После обучения Вишневская проработала какое-то время консультантом в «Кате Алерт», всероссийской организации, занимающейся розыском детей. Уволилась, потому что профессионально выгорела. Тяжело каждый день смотреть на детей, которые не вернулись домой, и помнить, как они выглядели, когда их нашли мертвыми — выражение лиц, позы, раны, все до мелочи...

Я ее понимала.

Я едва дождалась конца пары, бросила ручку на стол и с сумкой вышла из аудитории. Закрылась в кабинке и, привалившись спиной к стене, достала из сумки конверт. В туалет кто-то зашел, вышел, зашел, вышел, зашел — черт, мне когда-нибудь удастся остаться одной? Наконец поток желающих освежиться схлынул. До конца десятиминутной перемены оставалось еще пять, и я надеялась успеть. Иначе не доживу до конца пар, просто умру от любопытства.

Я открыла конверт — он был распечатан, конечно же, иначе как Вагнер узнал, что речь в письме обо мне? — и начала читать.

Тра-ла-ла, «наслышаны об успехах Вашего исследования… кандидатура Пучковой Кристины, предложенная Вами, нами одобрена…»

Так, где же обо мне? Я не просто пробегала письмо глазами, некоторые строчки были заботливо заклеены корректором. Естественно, Вагнер не хотел, чтобы я читала все, что ему пишут, но почему-то именно Пучкову он оставил не замазанной. Я не знала, кто это такая, но почему-то у меня было чувство, что скоро узнаю, и что оставлена она тут неспроста.

Наконец, я увидела собственную фамилию. «По поводу Фаины Голуб сообщаем следующее: председатель Тюменской комиссии, Татьяна Ивановна Смолькина, готова будет встретиться с ней в понедельник, 7 марта 20.. года. Желательно Ваше сопровождение… прилагаем бланк информированного согласия кандидата для подписания».

В конверт был вложен тоненький, почти прозрачный листочек бланка.

Информированное согласие на проведение глубокой психоскопии для выявления психопрактического потенциала.

Я несколько секунд тупо на него пялилась, а потом завопила и запрыгала в кабинке, как сумасшедшая, но тут же заставила себя успокоиться, пока кто-нибудь не решил, что у студентки истерика и не вызвал психиатрическую помощь.

Но внутри я просто ликовала.

Это на самом деле было приглашение! Меня на самом деле могут взять в «Ланиакею»! Ура-ура-ура!

Я выскочила из кабинки, а потом и из туалета, едва не сбив с ног какую-то старшекурсницу. Сердце в груди выделывало сальто.

Как Вагнер мог сомневаться? Какой ответ кроме «да» он мог предполагать?

Я готова была бежать к нему в кабинет, когда зазвенел звонок, возвещающий об окончании перемены. Следующие пары, психодиагностика, были как раз в той части здания, и я смогу перехватить его перед обеденным перерывом. Или потом, на практике. Или после нее.

Ух, мысли просто несутся вскачь.

Я едва заставила себя успокоиться перед входом в аудиторию, но Катя, конечно же, заметила, как из меня буквально бьет возбуждение.

Я уселась на место рядом с ней, то и дело расплываясь в глупой улыбке, которую не могла сдержать. Боже, Боже, Боже! Меня рассматривают в качестве кандидата! В самую крутую школу страны, туда, где учатся самые сильные психопрактики!

Я постаралась заглушить свои мысли, включив придуманную мной «заставку» с большим городом, по которому сновала куча гомонящих людей.

Я столько раз использовала этот город в качестве отвлечения, что уже даже не продумывала — просто включала, когда было нужно. В большинстве случаев прокатывало на «ура». Пока люди в городе ругали пробки и спрашивали друг у друга, будет ли сегодня дождь, внутри себя я скакала от радости и вопила — короче, сходила с ума.

А ручка моя в это время кропотливо заносила в тетрадь слова Вишневской: «избежать возникновения положительного переноса при работе психолога с клиентом невозможно…».

Как мне такое удавалось? Очень просто. Расщепление личности. Диссоциация, раздвоение на уровне коры, можно называть как угодно, сути не меняет.

Нет, я, конечно, не была Билли Миллиганом (прим. — реальный человек и герой книги Дэниела Киза, Уильям Миллиган страдал расщеплением психики, утверждал, что в его голове живет 24 человека), но и тех двух Фаин, которые там жили, мне хватало.

Более подвижная Фаина-экстраверт, то есть, я, отвечала за то, что видят люди. Я обожала компании, друзей, тусовки, шумные вечеринки. Интроверт чаще прятался и страдал от шума и голосов. Это тоже была я, но я немножко другая.

Фаина-экстраверт могла передавать мысли. Фаина-интроверт была телекинетиком, то есть могла перемещать предметы размером с кошку и более в пространстве. Именно поэтому ручку держала моя рука, а не мой направленный на нее поток энергии. Мне удавалось играть только с большими предметами. Наличие у меня за плечами решения суда о выплате ущерба за утопленную в реке соседскую машину говорило о том, что пока этот навык я до совершенства не довела. Но я честно не хотела ее трогать. Просто пока не научилась контролю.

Может, поэтому меня и позвали в «Ланиакею»? Может, им нужны такие, слегка ненормальные?

Я надеялась расспросить у Вагнера — если, конечно, как обычно не начну блеять в его присутствии, — а пока постаралась сосредоточиться на положительном переносе. Очень интересная вещь, если так разобраться. Психолог работает с клиентом, забирается ему в душу, ковыряется там, доставая на свет божий комплексы и заставляя клиента лить слезы все пятьдесят минут сеанса. А клиент начинает считать психолога своим ближайшим другом и даже влюбляется, не понимая, что такая близость — это часть работы специалиста, для которого разговор по душам — всего лишь еще одно диагностическое исследование вкупе к другим.

Это была одна из причин утверждения закона о запрете применения способностей у преподавательского состава. Преподаватель не должен был оказывать на студента никакого воздействия. Только книги, только объяснения «на пальцах». На практике задача преподавателя заключалась только в наблюдении. Работали мы в парах, друг с другом, учась на собственных ошибках.

Вагнер утверждал, что если учить материал, то вероятность ошибки сведена к нулю. Пока, судя по результатам, не учил лекции никто.

Когда прозвенел звонок на обед, я выскочила из аудитории, как ошпаренная. Дверь в кабинет Вагнера была полуоткрыта. Я сказала Кате, что он попросил меня зайти, и что я догоню ее внизу. Она только кивнула, сочувственно похлопав меня по плечу.

— Крепись, подруга. Если что — я помогу с эссе.

Мне было стыдно врать, и потому я просто промолчала. Остановившись возле двери, я на мгновение застыла, стараясь напустить на себя невозмутимый вид. Но толпа, высыпавшая в коридор по звонку, не располагала к сосредоточенности. Я постучала и после короткого «Войдите» просунула голову в дверь.

— Денис Николаевич, можно?

Он нажал кнопку выключения на компьютере и обернулся:

— Голуб, что в слове «войдите» прозвучало неоднозначно?

Я опять забормотала извинения, но он махнул рукой, прерывая их.

— Смотрели?

— Да.

— Что скажете? Согласны?

Я кивнула. Вагнер стащил очки, став без них чуточку менее строгим, и убрал их в очечник. Побарабанил пальцами, словно раздумывая, потом поднялся и взялся за свой портфель.

— Давайте так. Седьмое марта послезавтра, а завтра у меня выходной, и я не смогу вас проконсультировать. Вы ведь не совсем понимаете, что происходит, за исключением того, что в «Ланиакее» вами заинтересовались.

— Но ведь они приглашают меня, да? — уточнила я.

— Именно. Но с оговорками. Поскольку инициатива исходила от меня, я должен буду разъяснить вам все то, что разъясняют их кураторы другим ученикам. Вы сейчас идете обедать?

— Д-да. — Господи, почему в его присутствии я даже на слове из двух букв ухитряюсь заикнуться?

— Идемте. За обедом я все вам расскажу.

Видимо, мое выражение лица было более чем говорящим. Вагнер и я? Обед? Свидание? Свадьба? Девочку я назову Валентина, Валечка…

— Голуб, у вас абсанс (прим. — отключение сознания, одна из разновидностей эпилептического приступа)? — Вагнер взял с вешалки черное пальто, прошел мимо и придержал для меня дверь. Я вышла, стараясь не коснуться его даже краем одежды. — У меня еще дела, так что далеко не пойдем. Я знаю здесь одно место, где любопытных будет поменьше… Вы так пойдете, без пальто?

— Ой. Я сейчас, мигом. — Я вспыхнула до корней волос и почти бегом понеслась к лестнице.

— Да не неситесь вы так, я вас подожду у входа, — сказал он мне вслед.

Я споткнулась и едва не улетела кубарем вниз. Точно ненормальный день.

Провожаемые любопытными взглядами, мы вышли из института. Перешли дорогу и уже совсем скоро оказались у длинного каменного здания, построенного годах этак в семидесятых прошлого века. Я не припоминала здесь ни кафе, ни баров, и потому просто покорно шла за Вагнером, позволяя ему вести нашу маленькую процессию, куда пожелает. К слову, идти пришлось недолго, буквально десяток шагов, а потом мы уперлись в спускающуюся в подвальчик крошечную лесенку. На двери была совершенно прозаическая вывеска: «Кафетерий».

— Смотрите под ноги, Голуб.

Вагнер спустился по лесенке — она была небольшая, всего четыре ступеньки — и открыл пластиковую дверь, пройдя в помещение первым. Я последовала за ним, почти сразу окунаясь в волну вкуснейших запахов домашней выпечки. Живот у меня сделал попытку заурчать, но я приглушила этот рык хлопаньем двери.

— Ой. Извините.

Но он не обратил внимания.

Представшее перед нами помещение было, несмотря на свое расположение под землей, большим и светлым. Лампы под потолком светили прохладным, но не холодным светом, на столах в дальнем конце зала стояли электрические светильники, в углах — горшки с растениями. Зал от прилавка с раздачей отделало где-то десять шагов, пространство в центре было пустым, и я даже удивилась, почему бы не заставить столами и его, но тут же увидела разделяющую зал красную линию, и все поняла.

Даже без уставившегося на меня с одной из колонн черного глаза в белом с красным круге.

Кто-то из персонала был психопрактиком, и эта линия отмечала границу его способностей. Судя по радиусу, скорее 2 или даже 1 категория. Неудобно, но терпимо.

В кафетерии было почти пусто, и только пара, мужчина и женщина в деловых костюмах, обернулась с дальнего стола, чтобы посмотреть, кто это хлопает дверью, нарушая их уединение. Видимо, услышав хлопок, к нам из кухни и вышла приятная женщина с улыбчивым и таким неуловимо похожим на лицо Вагнера лицом.

— Лена, здравствуй! — сказал он ей. Обернулся. — Лена — глухая с рождения. Вы ведь не знаете жестового языка? Значит, говорите тогда, когда она видит ваше лицо.

— Хорошо, — сказала я, но он уже пересек красную линию и направился к раздаче. Я с опаской последовала за ним, не зная, чего ждать.

Переступив линию, я сначала не почувствовала ничего. Не знаю, чего ждала — потока мыслей, эмоций, направленного внушения? Вагнер не стеснялся: взял с раздачи обычный поднос и стал набирать себе обед: первое, второе, кусочек пирога на десерт. Все выглядело очень вкусно, и я поставила себе на поднос тарелку картошки с горошком, положила котлету, взяла булочку с маком.

Может, взять еще одну? Дома к чаю ни крошки.

Пока я раздумывала, подошла моя очередь. Я подняла глаза на Лену, помня слова Вагнера о том, что нужно говорить, когда она видит мое лицо.

— Здравствуйте.

— Неужели Денис закрутил со студенткой? Здравствуй.

Я почувствовала, как краска медленно, но очень обстоятельно заливает мое лицо. О боже. Телепат-транслятор, только не контактник, как я, а бесконтактно рассеивающий мысли в пространстве. Обращение на «ты» меня удивило меньше всего — в мыслях никто не будет обращаться ко мне «Фаина Юрьевна», даже если знает отчество. В мыслях мы все были «Фаина», «Денис», «Лена»…

Я стояла с открытым ртом и буквально уставившись на Лену, не в силах ничего сделать с потоком идущих ко мне мыслей. Женщина не могла их контролировать, это было ясно, и она тут же мне об этом сообщила ровным безэмоциональным потоком, бьющим прямо мне в мозг:

— Извини. Я ничего не могу с этим поделать, хоть и понимаю, что неприятно. Это все, или возьмешь что-то еще?

Отсутствие в ленте слов малейшего намека на эмоции сказало мне, что передо мной все-таки «единичка», психопрактик первой категории. Да уж. Я преисполнилась сочувствия к Лене: уж я-то понимала, каково это, когда каждый может заглянуть тебе в голову.

— Ничего страшного, — сказала я, — я сама транслятор, только контактник.

Лена приподняла брови, но слова звучали все так же ровно:

— О. Правда? Я рада, что тебя не смутило. — Она повернулась к калькулятору и быстро посчитала и назвала сумму.

Сколько? Я уставилась на ценники, только сейчас начиная понимать, что за цены на них написаны. Средний обед в кафе, куда мы постоянно ходили, стоил вчетверо дороже! И почему здесь никого нет? Я бы ходила сюда каждый день с таким ценами и таким выбором.

Я разглядывала таблички с цифрами, пока в меня снова не ткнулась мысленная иголка:

— Так и будешь стоять с открытым ртом? У меня там каша сейчас сгорит.

А вот и причина, по которой здесь пусто. Психопрактик, общающийся мысленно и без обиняков.

— И, если есть, без сдачи.

Я быстро достала кошелек и расплатилась. Вагнер сидел за столом в противоположном конце от пары, которая, кстати, уже заканчивала трапезу, и я со странным ощущением неловкости и душевного подъема пошла с подносом прямо к нему.

Меня преследовали не самые лестные мысли, но за красной линией они исчезли.

— Так, Голуб, давайте сначала поедим, и не торопитесь, — сказал Вагнер, приступая к салату. — И вам, и мне еще работать.

Я кивнула, сняла и повесила свое пальто на вешалку рядом с его и уселась напротив. Стараясь не думать о том, как я выгляжу, когда жую, я поела. Оказалось просто безумно вкусно. Котлетка — как у мамы дома, булочка с таким количеством начинки, что просто рай. Я подумала о том, что завтра обязательно приду сюда и притащу Катюху. Но потом смутилась. А что если это что-то типа места, куда Вагнер приходит отдохнуть от толпы студентов? А мы нагрянем завтра… ну или послезавтра, раз завтра у него выходной, без разрешения?

— Денис Николаевич, — начала я. — А можно мы сюда будем ходить?

Ну да, мы вдвоем — ты и я… о господи, Голуб!

— Я имела в виду… — тут же заторопилась я, но он кивнул.

— Да не объясняйте, я понял. Студенты меня утомляют, но не настолько. Приходите. Лена будет рада.

Впервые в его голосе я услышала что-то вроде чувства, и это была не жалость к женщине, которая не может справиться со своим даром. У меня была четкая двойка по распознаванию человеческих эмоций, но мне показалось, что их с Леной что-то связывает.

— Голуб, мне даже не нужно быть телепатом, чтобы читать ваши мысли. Лена Вагнер — моя троюродная сестра. И потому мне бы очень не хотелось, чтобы вы или ваши любопытные друзья приходили сюда с целью послушать ее мысли. — Это он только что говорил, как нормальный живой человек, да, мне не почудилось? Сейчас слова были так холодны, что даже мурашки по телу побежали. — Под вашу ответственность. Считайте, я выдал вам кредит доверия.

— Я… я поняла, — выдавила я и поспешно уткнулась в стакан с соком, и до конца трапезы мы оба молчали.

— Если вы поели, давайте перейдем к делу. — Вагнер составил свои тарелки на поднос и отодвинул его в сторону, туда же, где стоял мой. Почти сразу же пожилая женщина в переднике вышла из кухни и все убрала.

Вагнер взял с соседнего стула портфель и достал оттуда знакомое письмо, только ксерокопию, а не оригинал. Я тоже поспешно достала свое, вытащила из конверта бланк, покопалась, чтобы отыскать ручку.

— Так, смотрите, — начал он, когда я взяла ручку в руку. — Если вы это подпишете, пути назад не будет. Глубокая психоскопия, насколько вы знаете, включает исследования, проникающие дальше поверхностных слоев коры, а это значит, что психоскоп заберется в самые глубины вашей психики. Склонность к насилию, латентные психопатии, фобии — в «Ланиакее» будут знать о вас все.

Я кивнула. Я читала об этом в книгах и понимала, что мне предстоит. Ну, по крайней мере, примерно. И я знала, что психоскоп наверняка увидит и мою влюбленность в Вагнера, и мое настойчивое желание ее скрыть, и недовольство собственной внешностью и фигурой, и обиду на отца, и еще кучу всего, о чем я даже не хотела думать. Не сейчас точно.

— Да, я знаю, — сказала я, начиная писать свое имя. Нет, я далеко не была уверена в том, что хочу, чтобы в моей голове ковырялись. Да там такой склад фантазий на тему нашего с Вагнером будущего...

— Послушайте, Голуб, энтузиазм ваш — это похвально, но все-таки советую хорошо подумать. Это согласие вы отдадите Смолькиной только седьмого числа, у вас еще есть время.

— Но, Денис Николаевич, это ведь… — я махнула рукой с ручкой, — «Ланиакея». Один шанс на миллион.

— Это еще не приглашение в школу. Это только приглашение на исследование. Вас могут оставить здесь, решение примут только по итогам психоскопии.

То есть меня могут и не взять? Но Вагнер же поручился за меня, и я читала письмо, кандидатуру одобрили…

— То, что я порекомендовал вас, всего лишь означает, что я разглядел в вас потенциал, — сказал он. — Решение принимать будет Смолькина.

Дверь хлопнула, впуская женщину и мужчину в легких пальто. Они замерли, уставившись на знак и красную линию, потом женщина толкнула мужчину локтем, и с таким же громким хлопком дверь выпустила их обратно. Лена даже не выглянула из кухни.

— Почему они вышли? — вырвалось у меня.

— Они не хотят, чтобы их обслуживал психопрактик, вот и все, — сказал он.

— Но ведь они идут к врачу-психопрактику, к адвокату-психопрактику, к стилисту-психопрактику…

— Голуб, я бы с удовольствием поговорил с вами об этом, но у нас мало времени.

Я захлопнула рот.

— Вернемся к седьмому марта.

Вагнеру не нужно было объяснять мне суть психоскопии, но суть встречи со Смолькиной он пояснил.

«Ланиакея» имела представителей по всей России, в каждом субъекте Федерации, то есть и у нас, в Тюменской области, тоже. Обычно представители «селились» там, где находился обучающий психопрактиков вуз. Когда кому-то из научных сотрудников института приходило в голову, что тот или мной студент подает надежды, он направлял ходатайство в Москву, и уже из Москвы сюда, в Тюмень, приходило одобрение или отказ.

Смолькина смотрела кандидатов, что называется, на местах, чтобы им не приходилось ехать в столицу и возвращаться обратно, если все пройдет неудачно. Она оценивала результаты психоскопии, проводила разные пробы — «у вас ведь нет эпилепсии, Голуб?» — беседовала, заставляла заполнить кучу опросников.

Нам нужно было прийти к ней в восемь утра. Исследование должно было занять как минимум полдня.

— На этот день вы освобождаетесь от учебы, я подготовлю освобождение. Так, диктуйте адрес.

Я захлопала глазами. Адрес?

— Чтобы сэкономить время, я заеду за вами на машине. Так будет быстрее. Ну же, Голуб. Не смотрите на меня так, загипнотизируете.

Я заставила себя вспомнить адрес своей многоэтажки.

Вагнер объяснил мне, какие документы с собой брать, я рассказала ему, как лучше заехать ко мне во двор, а потом он посмотрел на часы, сказал, чтобы я ждала его седьмого числа, и ушел.

Всю его практику я витала в облаках. Катя толкала меня в бок, и я написала ей маленькую записочку «расскажу!!!!», и она отстала, хотя видно было, что любопытство буквально распирает ее изнутри.

На следующий день я повела свою группу в тот кафетерий. Не всех, но тех из них, в ком была уверена, всего двенадцать человек.

Они шумели, восторгаясь едой, громко благодарили Лену за вкуснятину и, казалось, вообще не обращали внимания на ее мысли. Вагнера, как он и сказал, не было в институте шестого числа, но я почему-то была уверена, что выданный мне кредит доверия я оправдала.

Кате я рассказала только самую малость — что седьмого меня в институте не будет, потому что у меня есть дела. Вечером, еще пятого числа, когда мы созвонились по скайпу, она буквально атаковала меня вопросами: что, как, почему.

— Катюх, ну не могу пока сказать, Вагнер просил молчать.

— Вагнер просил, — уточнила она, уплетая булку.

— Ну, приказал, но сути это не меняет.

— Ага, — сказала она, откидываясь в кресле. — Ты сегодня с ним обедала, а седьмого вы куда-то идете вместе.

— Да.

— Знаешь, что я думаю? — Она ткнула в меня пальцем. — Что ты предательница и конспиратор. Тебе повезло, что я у тебя такая добрая и хорошая.

— Спасибо, Кать, — с чувством сказала я. — Я бы и рада сказать, но ты сама понимаешь. Я не хочу в качестве наказания еще одно десятистраничное эссе по праву. У меня на прошлом фантазия уже кончилась.

Катюха отстала с условием — рассказать ей все сразу же, как смогу. Но мне просто жизненно необходимо было с кем-то поделиться, кому-то рассказать о своих сомнениях и страхах. И шестого числа, придя с занятий, я не выдержала и позвонила Гале.

Галина Юрьевна Голуб, Галка, Галюня — моя младшая родная сестра и психопрактик-некробиопсихолог. Звучит страшно, но на деле это специалист, который способен общаться с людьми, находящимися в коме, то есть, на границе жизни и смерти.

Специализация ее была очень узкая, предполагающая наличие медицинского образования. Так что Галя вот уже второй год училась в Ноябрьске — он был ближе к Зеленодольску, чем Тюмень, и там был аккредитованный медколледж с курсом для психопрактиков. После колледжа она сможет устроиться на работу в любую больницу, где есть вакансии. Я не думала, что она останется в Зеленодольске, когда вернется. У нас там, несмотря на «аномалию», с работой было туго.

Моя умница-сестренка, как обычно, корпела над книжками. Она выслушала мой сбивчивый рассказ, листая учебник какой-то там синдромной патологии — после праздников намечался зачет.

— Это же здорово, Фай! И я почему-то не думаю, что тебе откажут. У тебя же и психокинетика, и психосенсорика.

— У нас на курсе еще четверо таких, — сказала я. — Не я одна.

У Светы Ласточкиной были эмпатия и телекинез, Андрей Востриков обладал биолокацией и пирокинезом, Рафаэль Ахметшин и Рафаэль Мухаметшин вообще владели гипнозом и прекогницией, предсказывая будущее на час вперед.

Кстати, Ахметшин и Мухаметшин — или Раф-4, как их называли за сдвоенные способности, у нас на курсе как раз таки и считались самыми вероятными кандидатами в «Ланиакею». Не я. И все же именно во мне Вагнер, как он сказал, разглядел потенциал.

— Ну, подумаешь, не возьмут тебя, но хотя бы будешь знать, что не подходишь. Узнаешь, так сказать, свой предел.

Да уж, моя Галюня умела утешить. Я ей так и сказала.

Она хихикнула:

— Фай, ты хочешь, чтобы я тебе сказала, что ты точно пройдешь? Я этого не знаю. Да даже сам Вагнер этого не знает, ведь не стал же он давать тебе прогноз. Не накручивай себя, ты вечно переживаешь из-за того, что нельзя изменить. Позвони завтра обязательно.

Да, моя младшая сестра была рассудительнее меня.

Для того и предназначалась глубокая психоскопия — выявление границы способностей, особенностей личности, которые позволят предположить, есть ли у способностей потенциал, возможно ли будет развить их до предела в конкретно взятом индивиде, не опасаясь, что он сойдет с ума и начнет вредить этими способностями себе и другим.

Такие случаи уже были.

Десять лет назад, когда психопрактиков только открыли, никто не думал о каких-то там ограничениях. Телепат? О, круто, давай в полицию, читать мысли нарушителей. Суггестия? Класс, будешь в магазине внушать клиентам, что они хотят купить наш товар. Предвидишь будущее? Да тебя с руками оторвут в букмекерских конторах.

А уж морталов, обладателей смертельных способностей, и блокираторов-антиперцепторов (прим. — «перцепция» — восприятие, антиперцепция — антивосприятие) сразу заграбастала нацбезопасность. Их стали натаскивать как собак, на единичную цель, на группу, на толпу… пока однажды американские морталы Джонни Чу и Сэнди Ларг не положили сотню человек в Японии во время большого землетрясения (прим. — речь идет о землетрясении в Японии 11 марта 2011 года магнитудой 9-9,1 балла, называемое также Великое восточно-японское землетрясение. Одно из самых сильных в мировой истории). Испугались, ну и…

Это был первый случай, но, естественно, не последний. Со временем стало понятно, что далеко не каждому обладателю даже самой сильной способности можно эту способность доверить. И далеко не каждого телепата надо учить передавать мысли, ведь кто знает, что придет ему в голову.

Нас попытались как-то систематизировать учесть и, по возможности, обезопасить. Сейчас, когда у каждого психопрактика есть паспорт, в котором указан шифр способности и класс, когда обладатели способностей четвертой категории и выше должны перемещаться по стране только по согласованию с контролирующими органами — и упаси бог не оповестить о своем приезде и отъезде из субъекта Федерации в трехдневный срок! — проблема была частично решена.

Ну и те самые запрет на использование и блокировка способностей в местах массового скопления детей и психопрактиков. Для блокираторов и психодиагностиков, чувствующих применение способности, всегда была работа. Частицы-волны, излучаемые клетками Телле, нельзя было подавить механически. Только вживую.

Может, Вагнер разглядел во мне нового блокиратора? Я ничего такого в себе не замечала, но чем черт не шутит.

Всю ночь с шестого на седьмое шел снег с дождем, и к утру на дорогах был сильнейший гололед. Вагнер сказал, приедет к семи, и я уже без десяти вышла из квартиры, перебирая в уме, все ли взяла. Паспорт, паспорт психопрактика, медицинский полис, сменная обувь, студенческий билет, заполненное согласие…

Белая иномарка, «инфинити» — ну конечно же, я знала, какая у него машина. Кто не знал? — уже стояла у подъезда. Я очень медленно закрыла дверь, сделала шаг вперед и вцепилась в перила лестницы, чтобы не скатиться с нее кувырком. Так и без каблуков недолго остаться.

Я услышала, как поехало вниз оконное стекло.

— Голуб. Доброе утро.

— Доброе утро, — буркнула я, не поднимая глаз от ледяного катка под ногами и вцепившись в перила второй рукой. Спускаться пришлось боком. Какая тут грациозность? Я серьезно боялась сломать шею.

— Я бы вышел и помог вам, но если мы оба сломаем ноги, машину вести будет некому.

Он еще и иронизирует! Я уже вспотела в своем пальто, а идти еще целых две ступеньки. Наконец я поставила ногу на последнюю ступеньку и протянула руку к двери машины. Еще минутка борьбы за равновесие — и вот я в салоне.

Вагнер закрыл окно, и машина мягко тронулась с места. Мы выбрались со двора, выехали на улицу Федюнинского и понеслись куда-то на север. Вагнер молчал, я тоже молчала и глядела в окно.

Завернув на Зелинского, мы еще немного попетляли меж домов, и вот уже я увидела перед собой медицинский центр с большой приятной вывеской. Дворник сосредоточенно отскребал с асфальта на парковке лед, но вокруг больше никого не было. Вагнер припарковался, обошел машину вокруг и открыл мне дверь. Руки не подал — знал, что без перчаток не приму.

А если бы не знал?

В общем, мысли мои уже снова кружились вокруг него.

Мы зашли в центр не через главный, а через задний вход, поднялись по лестнице и оказались перед закрытой пластиковой дверью с электронным замком.

«Ланиакея. Тюменский пункт отбора», — гласила скромная вывеска.

И ниже: «Вход посторонним воспрещен».

У Вагнера, конечно же, был ключ. Он пропустил меня вперед в длинный, освещенный холодным «медицинским» светом коридор с рядом открытых дверей по обе стороны. Из дальнего помещения тут же показалась женщина в медицинском халате.

— О, Денис! — ласково сказала она. — Добренькое утречко. Я думала, опоздаете, такой гололед.

— Добренькое, Татьяна Ивановна, — отозвался Вагнер, стаскивая пальто и вешая на вешалку у двери, и я поняла, что передо мной сама Смолькина.

Я последовала примеру Вагнера, жалея о том, что не могу посмотреть на себя в зеркало — ровно ли сидит свободная кофта, как смялись ли брюки. Свободная кофта была нужна, чтобы можно было задрать рукав до локтя. Ну, либо мне пришлось бы снимать ее, когда в вену будут вводить контрастное вещество (прим. — специальное вещество, вводимое в организм, чтобы улучшить видимость органа при исследовании). Я выбрала первое.

Татьяна Ивановна приблизилась, и я, наконец, смогла ее разглядеть. Кудрявые темные волосы. Глубокие синие глаза, как будто кто капнул чернил на склеру. Длинный нос делал ее похожей на какую-то странную птицу. Халат новый, с иголочки, выглажен, и только воротник чуть смялся. Выражение лица — как у доброй бабушки из советских сказок. Я расслабилась: если честно, ожидала какую-нибудь мегеру со столичными замашками.

— Меня зовут Татьяна Ивановна Смолькина, я председатель Тюменской отборочной комиссии, — сказала она.

— Фаина Голуб, — представилась я. — Студентка ТюмПУ, второй курс, психология.

Смолькина кивнула, словно соглашаясь.

— Ну, все, Денис, дальше ее поведу я. Ты заходи в кухню, сейчас Настенька тебя кофе угостит. Располагайся.

Он кивнул, бросил на меня быстрый взгляд и ушел. Татьяна Ивановна полуобернулась ко мне спиной и начала объяснять ход процедуры:

— Сейчас заходите сюда, — она махнула рукой в сторону первой открытой двери справа. — Регистрируетесь, там же сделают ксерокопии документов, там же отдадите согласие. Принесли обувь?

— Да.

— Можете переобуться прямо сейчас. После регистрации — вторая дверь по этой же стороне, медкабинет. Инга Григорьевна, фельдшер, измерит вам давление, температуру, отметит общее состояние. Затем приходите в третий кабинет по этой же стороне. Вы не ели?

— Нет, не завтракала. Денис Николаевич сказал, нужно натощак.

— Все правильно сказал, от контраста иногда бывает тошнота, — кивнула она. — Не думаю, что вам это надо. Так вот, в третьей комнате, это процедурная, вам введут в вену контрастное вещество, чтобы облегчить процедуру нейровизуализации. То есть чтобы клетки Телле были лучше видны на снимке. Там же его и сделают. Потом зайдете ко мне, это последний кабинет. Дальше поработаем вдвоем. Приступайте.

Я кивнула и послушно достала из пакета балетки. Регистрация, медицинский осмотр — «все нормально, вот только немного пульс частый. Но это от волнения, не страшно». Потом меня уложили на стол, похожий на крест, с подушками для рук, и ввели внутривенно контрастное вещество.

Ощущение было — словно по кровеносным сосудам пустили кипяток. Кровь сразу прилила к коже, и несколько минут я просто дышала ртом, как в парилке — «все нормально, Фаина, так и должно быть. Все хорошо, дышите». Через две минуты прямо на столе я въехала в томограф. Бесстрастный прибор сделал «микросрезы» моего мозга, отметив на каждом слое расположение клеток Телле, которые уже впитали в себя контрастное вещество и потому были хорошо различимы.

Медсестра помогла мне сесть и постояла рядом, пока прошло головокружение.

— Контраст выветрится в течение дня, — сказала она. — После тестирования вам нужно будет сюда вернуться для повторной томографии. Ну, там Татьяна Ивановна подскажет.

Я встала и сначала пошатнулась, но через несколько секунд вроде пришла в себя. Во рту остался какой-то горький привкус, но это тоже скоро должно было пройти. Татьяна Ивановна ждала меня, а на часах уже был десятый час. Время летело быстро.

Я постучала, и она крикнула «Войдите!». Помня замечание Вагнера про неоднозначность, я не стала спрашивать, можно или нет. Она сидела за столом и говорила по телефону, и махнула мне на стул, прося подождать.

— Кристина Пучкова — одна из лучших. У девочки шестая категория и потенциал такой, что даст фору многим, — говорила она в трубку. — Я прошу вас, Константин Сергеевич, вы уж поскорее с документами. Я хочу еще одну кандидатку направить, тоже Денис Вагнер ее порекомендовал. Из аномальной зоны, ага, Зеленодольск. Психокинетик-психосенсор.

Она подмигнула мне.

— Многообещающая, да. Нет, пока не скажу. Позвоню к концу дня, она как раз сидит и ждет.

Татьяна Ивановна положила трубку и поднялась, знаком приказав мне следовать за ней.

Я обдумывала услышанное. Пучкова. Я видела эту фамилию в письме, которое мне дал Вагнер. Шестая категория — это означало почти безграничные способности. Мои такими явно не были.

Я снова стала терзаться сомнениями и думать о том, что будет, если вдруг… Я доверяла чутью Вагнера, но это как доверять тому, кому хочешь доверять. Никто не знал, что на самом деле творится у меня в голове.

В большом кабинете с проектором стояло кресло. Кабинет закрывался изнутри на замок, не было даже окон. Я пригляделась и поняла, что это «психушка» — так у нас называли комнаты для проведения психопрактик. Обитые мягким материалом стены помогали не травмировать тех, кто учился левитировать или занимался телекинезом. Отсутствие окон позволяло создать темноту щелчком выключателя.

— Согласие на обработку персональных психоданных читали?

— Да.

— Хорошо. О том, что будет происходить здесь, будем знать только вы и я — до момента, пока «Ланиакея» не оценит результаты и не даст ответ. Потом, если вас отклонят, мы все уничтожим. Это ясно?

— Да.

— Ну, тогда усаживайтесь, — сказала Татьяна Ивановна. — Я сейчас.

Я послушно заняла место в кресле, и она один за другим подкатила ко мне три замысловатых прибора. Первый я знала — энцефалограф, его и при обычной психоскопии применяют. Второй — психоскоп, хотя настоящий психоскоп, Татьяна Ивановна Смолькина, стояла сейчас передо мной. Третий прибор был мне не знаком.

Я уселась в кресло, и Татьяна Ивановна приладила мне на голову шапку с электродами. Энцефалограмма должна была сниматься на протяжении всего исследования, так что я улеглась в кресле поудобнее и приготовилась. Началось все с обычной волны в покое, потом были пробы с мелькающим перед глазами светом, пробы со звуком, еще исследования.

Потом Татьяна Ивановна подкатила стул и уселась напротив меня, приладив уже себе на голову шапочку с электродами. Вагнеровская психоскопия была основана на восприятии психоскопом всей гаммы импульсов, испускаемых клетками Телле. Контакты разделяли сигнал на сенсорику: картинку, звук, ощущения, вкус, запах, и кинетику, то есть ощущения движения. На экране проектора или компьютера можно было видеть в цвете и звуке все то, что происходило у психопрактика в голове.

Конечно же, в моей царил Вагнер. Татьяна Ивановна даже ухом не повела, когда восприняла картинку: пустая улица, мы с Вагнером идем по дороге навстречу золотисто-серебристому закату, и он обнимает меня и говорит все то, что никогда не скажет. Я не пыталась скрыть мысли — это было бесполезно и бессмысленно, если я хочу попасть в «Ланиакею».

Несколько минут моего с ней контакта, когда я передавала мысли, несколько минут телекинеза — я двигала по комнате стол и ухитрилась свалить набок шкаф с книгами, и мы снова вернулись к городу и Вагнеру.

— Очень интересно, — сказала Татьяна Ивановна, когда заставка проигралась в десятый раз. — Визуализация идет отдельным каналом, очень интересно.

Она обернулась к проектору. В окошке звукового сигнала шла запись моих мыслей «какой ужас, какой ужас, какой кошмар» — все в этом роде, остальные каналы безмолвствовали. Визуальный же снова воспроизводил улицу, закат, Вагнера.

— Попробуйте скрыть мысли.

Визуальный канал отрубился, чтобы включиться снова, и теперь нас с Вагнером поглотила многолюдная толпа. Сама же я при этом думала, что смотрелась я с ним рядом очень даже неплохо, ну разве что волосы можно было «уложить» получше.

— Хм. Ну, Фаина, я могу сказать вам, что ваш преподаватель был прав, — сказала Смолькина. — Это интересно, правда. А попробуйте еще и телекинез подключить.

Сзади что-то грохнуло, кажется, опять шкаф.

— Ой. Извините.

Канал кинетики дал вспышку. Толпа в городе все росла и заполняла множившиеся улицы, пока по звуковому экранчику бежали мои мысли о вчерашнем разговоре с сестрой.

Смолькина сняла все показания и отключила психоскоп.

— Энцефалограф дает четкое раздвоение индуцированной клетками Телле частицы-волны, — сказала она. — Вы и в самом деле можете создавать два мысленных потока одновременно. Это хорошо.

Настало время третьего прибора. Электроды закрепили на висках, чуть сдвинув шапочку, и Татьяна Ивановна попросила меня закрыть глаза.

Следующее, что я помню — я открываю глаза, шапочка с меня снята, и Татьяна Ивановна выключает компьютеры.

— Ну что сказать вам, Фаина. Никакой склонности к насилию, истерический тип личности, иррациональность на приемлемом уровне, детские комплексы… заключение, если хотите, можете почитать, сейчас принтер выдаст. Я бы рекомендовала вас бесспорно, если бы… не ваше отношение к Денису.

Я опустила взгляд: что тут скажешь?

— Он ведь ваш импринт, вы знаете?

— Да, — сказала я тихо.

— Это может создать определенные… э… трудности, связанные с обучением.

— Я постараюсь взять все под контроль.

— Никто не сумел взять импринтинг под контроль до конца, — сказала она. — Вы должны понимать, что если вам и ему придется работать в паре, неудачи будут у обоих. Почти наверняка.

— Я поняла, — сказала я.

Импринтинг. Запечатление. Уж мне-то можно было не рассказывать, какое это неудобное, нелогичное, ужасное, невыносимое, жуткое состояние. Когда ты видишь других людей в сером цвете, и только импринта — во всех красках и оттенках. Когда ты и рада бы забыть и не думать, но твоя психика, твой треклятый психопрактический мозг говорит тебе, что этот человек очень для тебя важен. Вот просто смысл жизни, без которого тяжело не психически — физически.

Вагнер стал моим импринтом на первом курсе, когда я впервые увидела его живьем на лекции по методологии.

С картинки запечатлеться нельзя. Ну да, красивый, думала я, читая газеты с его фото на первой странице, пролистывая статейки в Интернете о его личной жизни — к слову сказать, ее не было. О женщинах или мужчинах Вагнера никто не знал, хотя его общественная деятельность постоянно была на виду.

В тот день он вошел в аудиторию, как обычно, быстрым шагом, открыл электронный журнал, начал перекличку, и при звуке его голоса у меня в голове как будто зажглась новогодняя вывеска.

«Поздравляем, вы запечатлелись! Денис Вагнер — ваш худший выбор десятилетия!»

И ниже маленькими буковками:

«И страдать тебе, Голуб, по нему во веки веков, аминь!»

Импринтинг можно было снять только ментальным блоком типа того, что ставили психиатры на больную часть разума. Был способ и попроще. Попросить мортала вытравить мозг. С учетом того, что единственным знакомым мне морталом был как раз Вагнер, идея становилась неосуществимой.

— Мне нужно подумать, Фаина, и изложить свои размышления руководству. Я не могу взять на себя такую ответственность, — наконец, сказала Смолькина, и я окончательно поникла головой.

Она положила руку мне на плечо, чуть сжала.

— Мне очень жаль. Если бы это был кто-то другой, не мортал седьмой категории, не ваш преподаватель, не мой коллега, я бы сказала «да», не задумываясь.

— Вы… вы пошлете им и имя импринта тоже? — спросила я.

— Нет. Это уже информация о Денисе, и она может… э… навредить ему. Вас могут использовать, чтобы навредить ему, понимаете?

Я понимала. И я видела по ее лицу, что ей чисто по-человечески меня жаль, но она была права.

Мне не повезло с импринтом. И это реально может быть проблемой.

Мы вышли из кабинета, и, пока я обувалась, Смолькина быстро переговорила с Вагнером.

— Идемте, Голуб, — сказал он бесстрастно, подавая мне пальто. — Отвезу вас домой.

Мы выбрались на свежий воздух, и голова у меня закружилась, да так сильно, что пришлось привалиться к стене. Вагнер чисто автоматически протянул руку, и я чуть не врезала ему локтем в попытке защититься от контакта. Сползла по стене и посидела некоторое время на корточках, глубоко дыша через нос. Боже, если меня сейчас вырвет, я просто умру от унижения.

— Голуб, может, вернемся? Вам нехорошо?

Я подышала еще, и почувствовала, что разум потихоньку проясняется.

— Нет. — Коряво, опираясь о стену, поднялась. Пальто придется чистить, это как пить дать. Ладно, пока похожу в куртке. — Прошло. Спасибо.

В машине Вагнер открыл окно с моей стороны, но все же попросил, если станет совсем плохо, сказать.

Я чувствовала себя чуть лучше физически, но морально... ужасно. Слова Смолькиной, эта дурацкая слабость. Я даже пристегнуться сама не могла, и ему пришлось протянуть руку:

— Уберите пальцы с карабина, — и самому меня пристегнуть. На мгновение он оказался так близко, что это было почти страшно.

Наконец мы тронулись с места. Дорога была покрыта льдом, движение было гораздо активнее, чем утром. Мы остановились на перекрестке, дожидаясь, пока зажжется зеленый, и я глянула на часы: 12.05.

Циферка сменилась на «06», когда зажегся зеленый. Джип тронулся, и в этот момент прямо перед самым носом у нас пронеслась какая-то машина. Вагнер резко крутанул руль вправо, уходя от столкновения, я услышала дикий женский визг, грохот, еще грохот, а потом впереди оказался тротуар, по которому шла толпа возвращающихся со школы детей, и мы понеслись по гладкому льду прямо им навстречу.

Мамочки! — завопили обе моих Фаины разом, а потом мой разум свернулся в спираль в предчувствии удара.

Медленно мир наполнялся светом, звуками, ощущениями и запахами. Плакали дети, визжали сирены скорой помощи, лицо мое обдувал холодный воздух из раскрытого окна.

— Голуб. Голуб. Вы меня слышите? — голос Вагнера донесся до меня как будто издалека, через сотню километров, не меньше. — Откройте глаза. Вы не сможете отпустить их с закрытыми глазами.

Отпустить? Их?

Внутри все было свернуто все той же тугой пружиной. Я не могу открыть глаза. Я не могу увидеть искалеченные тела детей, не могу позволить себе почувствовать запах их крови, просто не могу. А что если кто-то из них сейчас еще жив и умрет у меня на глазах?

— Голуб, открывайте глаза. Давайте же.

— Они умерли? — прошептала я, только сейчас осознавая, что вцепилась обеими руками в сиденье. — Все? Умерли, да? Мы их раздавили?

— Никто не умер. — Мне показалось, или его голос стал чуточку мягче? — Вы должны открыть глаза, Фаина. Вы должны зафиксировать положение в пространстве до того, как отпустите акцепторов (прим. от латинского acceptor — тот, кто принимает воздействие). Давайте же. Открывайте глаза.

Никто не умер? Пружина начала раскручиваться, но голос Вагнера меня тут же остановил:

— Стоп, немедленно. — Пружина замерла. — Откройте глаза. Сначала откройте глаза.

Я разжала веки и уставилась прямо перед собой со страхом, который почти тут же превратился в недоумение, когда я увидела, что дорога перед нами пуста. Нет, не в смысле совсем пуста: вокруг, тыча пальцами вверх, стояли люди, и я только сейчас начала слышать их возбужденные голоса. Сирены скорой помощи выли все ближе. Мы стояли на месте, в паре шагов от стены дома, едва не врезавшись в нее правой стороной. Я могла различить щербинки на кирпичах, так близко мы оказались.

И все же не это меня волновало больше всего. Я не видела детей. Не видела разбрызганной по асфальту крови, не видела изуродованных тел, не слышала истошных криков. Что случилось?

— Так, вам придется выйти с моей стороны, потому что полиция должна будет составить протокол, и машину я пока оставлю на месте, — сказал Вагнер, расстегивая одновременно два ремня — мой и свой. — Вы понимаете, что произошло?

Люди впереди нас все стояли и пялились наверх. И, кажется, я начинала понимать.

Вагнер выбрался из машины первым. Я — следом, уцепившись для надежности за дверь, чтобы удержаться на ногах на скользком, как стекло, тротуаре. Дорога уже была перекрыта полицейскими машинами, тот парень, что нас подрезал, выбрался из своего автомобиля, приложившегося аккурат в фонарный столб, и теперь бестолково бегал вокруг него, не замечая текущей по лицу крови. Еще две машины закрутило, и они замерли недалеко от нас.

Я увидела лежащие на асфальте с той стороны дороги тела и отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

А потом все-таки посмотрела вверх.

Шестеро детей висели в воздухе на высоте второго этажа, махая руками и ногами, как сумасшедшие. Кто-то, помладше, ревел и звал маму, те, что постарше, пытались их утешить и просили их опустить.

— Это сделали вы, — сказал Вагнер позади меня. — Теперь вам нужно отпустить их. Фаина, давайте. Опасность миновала.

— Я… у меня плохо с телекинезом.

Я запаниковала, когда поняла, что при падении с такой высоты дети могут расшибиться. Я валяла шкафы и швыряла машины в реку, но это были живые люди, и толпа, похоже, уже поняла, кто виновник происходящего, потому что нас с Вагнером стали прижимать к машине и друг к другу просто с устрашающим напором.

— Денис Вагнер? — О Боже, только не это. — Канал «Миг», Алина Федорова. Не дадите короткое ин...

— Нет, — отрезал он, даже не дослушав... но ее, похоже, это не смутило.

— Обладатель телекинеза — ваша студентка? Знакомая? Вы встречаетесь? Как давно вы вместе? Вы не могли бы назвать ее имя?

Один из микрофонов ткнулся мне в лицо, и я едва не подпрыгнула на месте, когда следом за микрофоном прямо перед моим носом появилось улыбающееся лицо девушки-журналистки.

— Алина Федорова, канал «Миг». Вы телекинетик? Как вас зовут? Что вас связывает с Денисом Вагнером? Вы готовы ответить на несколько вопросов?

— Так, хватит. — Вагнер взял меня за плечи и отодвинул в сторону так легко, словно воспользовался телекинезом. Я же будто остолбенела от напора вопросов и улыбок. — Это моя студентка. Ее имя — Фаина Голуб. А теперь отойдите и позвольте ей опустить этих детей на землю. Немедленно.

Еще немного, и я бы поверила, что Вагнер владеет способностью к внушению. Девушка отступила в сторону так резво, словно просто не могла ослушаться.

А потом он обернулся ко мне и заговорил так, словно мы были одни. Глядя так, как обычно смотрят телепаты при направленном воздействии: четко в глаза, чтобы сузить каналы восприятия до двух, в идеале — до одного, мысленного. Чтобы до меня точно дошло то, что он хочет мне сказать:

— Фаина, медленно и спокойно опускайте людей на землю. Не торопитесь. Вы спасли их, они живы, все хорошо. Опускайте.

Но я не могу! Я или зашвырну детей куда-нибудь на крышу, или просто выпущу из захвата, и они попадают на землю, ломая себе руки и ноги. Боже, разве нельзя вызвать кого-то другого, чтобы мне помочь, почему я, почему я?

— Смотрите на меня, Голуб, хватит паниковать. — Я покорно уставилась на него. Вагнер не отрывал взгляда от моего лица, голос его звучал все монотоннее. — Слушайте, что я вам говорю. Представьте, что ваш телекинез — это кран с водой. Закройте его, но не рывком, а очень медленно и спокойно. Медленно. И спокойно.

Я не прерывала его, понимая, что он делает то же, что делает любой психопрактик с клиентом, на которого намерен осуществлять воздействие. Вагнер создавал между нами раппорт — единство, позволяющее двум участникам психопрактического процесса взаимодействовать на уровне глубокого доверия. Ему было легко это сделать. Импринтинг, чтоб его. Запечатление. Я и так доверяла ему.

Мое дыхание стало реже. Паника перестала сжимать грудь, страх отхлынул, и стало намного спокойнее. Вагнер не смог бы мне помочь ни одной из своих способностей, но я смотрела на него и верила, что все будет хорошо, и я смогу.

Окружавшая нас толпа будто растворилась в пространстве, оставив меня в темной комнате со светящейся золотым пружиной, которая готова была распрямиться. Конечно, это была не совсем я. Фаина-интроверт, пугливая и неуверенная, вышла из темноты на свет, то и дело оглядываясь и прижимая руки к сердцу, которое — слава Вагнеру — уже не колотилось так, словно готово выпрыгнуть из груди.

До меня снова донесся голос:

— Медленно и спокойно, Фаина. Вы сможете. Вы уже это делали. Давайте.

Я протянула руку и погладила пружину, и она ожила под пальцами, обернувшись золотистой змейкой. Стала мягкой и почти теплой на ощупь, когда я ее коснулась — хотя я точно знала, что ничего не касаюсь и ничего не вижу. Просто мне было проще работать с образом.

Изумрудные глазки сонно моргнули, змейка зевнула и медленно распрямила кольца, одно за другим, оставляя в темноте светящийся изогнутый след.

— Вот видите.

Змейка зашипела и метнулась прочь, и Фаина-интроверт тут же спряталась в темноту. Я заглянула через плечо все так же стоящего передо мной Вагнера и увидела поднимающихся с асфальта детей. Один, два, шесть — все они были живы. Мы никого не убили и даже не ранили. Только напугали.

Репортеры снова накинулись на нас с воплями. По знаку Вагнера я молча забралась в машину, и он — следом, и закрыл окна, отрезая нас от любопытствующего и охочего до жареных сенсаций мира до прихода полицейского.

Я не знала, что сказать. Уставилась на щербинки на кирпичной стене и вдруг поняла, что меня трясет — от случившегося, от понимания того, что если бы я вылетела из открытого окна, по этим кирпичам могла бы быть размазана моя кровь, от осознания того, что если бы не это самое окно, то те шесть детей, что испуганно и одновременно радостно гомонили снаружи, могли бы лежать под колесами машины…

— Я по-прежнему считаю, что не ошибся в вас, Голуб, и что в «Ланиакее» вам самое место.

— Спасибо. И за помощь тоже. — Я смотрела на свои дрожащие руки и заставляла себя дышать, и вдруг из меня вырвалось: — Я бы умерла, если бы мы убили их.

Вагнер молчал так долго, что я перестала ждать ответа. Но потом все же сказал, все тем же ровным и бесстрастным тоном, что обычно, за секунду до того, как в окно постучался полицейский:

— Нет, Голуб. Поверьте. Вы бы не умерли.

Начались праздники, и в институт мы не ходили. Мы учились в воскресенье, шестого числа, но зато отдыхали во вторник и среду восьмого и девятого, два долгих дня посреди недели, которые казались мне еще длиннее из-за того, что я ждала решения московской комиссии «Ланиакеи». Вагнер сказал, оно должно прийти десятого или одиннадцатого числа, не позже. Мой психопрофиль Смолькина отправила в Москву сразу же, как исследование закончилось. Кроме того, меня — мои результаты — там ждали. Тянуть не будут.

Вагнер взял мой номер телефона, заметив, что позвонить или написать будет удобнее, нежели снова ждать в коридоре. Конечно же, я весь вечер пялилась на экран, боясь пропустить звонок.

Даже когда звонила Гале и рассказывала ей о том, что случилось — и на исследовании, и после — все равно держала телефон перед глазами. Вдруг позвонит. Скажет: «Голуб, вы такая молодец, я хочу пригласить вас на свидание, и вообще, кажется, вы мой импринт».

— Ой, а у нас тут беда, — сказала Галя, когда я выложила свои новости, и настало место для ее. — Вчера папа Антона в аварию попал. Состояние тяжелое, пока даже не знают, выживет ли или нет.

«Антон» был Антон Лавров, Галин бывший лучший друг и одноклассник, чистый «нуль» и сволочь, каких мало. Он ненавидел психопрактиков, открыто называл нас повернутыми, шизофрениками и мутантами и в преддверии выборов мэра год назад организовал кампанию против кандидата-психопрактика с призывом «Оставьте в покое наши мозги!».

Я ненавидела Антона всей душой... но вот отца его было жалко. Дядя Сергей работал у нас в Зеленодольске таксистом, возил нас с Галюней еще по старой дружбе с нашим папой бесплатно. Я помнила запах его машины так четко, словно это было вчера: крепкий табак, одеколон и неизменная дешевая «елочка» под потолком. В кассетнике, старом, еще советских времен, всегда играл Круг.

— Ох, — сказала я. — Ну и новости.

Галя потерянно кивнула.

— Я сама в шоке. Так жалко. — И, после паузы: — Мама и папа спрашивали про тебя. Папа сказал, ты не звонила им с конца декабря.

— Ага, — я отвела взгляд. — Позвоню.

Галя снова помолчала, не желая влезать в мои непростые отношения с родителями, но потом все-таки не выдержала:

— Ты позвони. Мама же волнуется.

— Да. Позвоню, Галь. Позвоню завтра.

Но восьмого марта я позвонила только ей и Катюхе. Подруга начала уговаривать меня сходить в кафе, развеяться, ведь завтра тоже выходной, но я предложила заказать на дом суши и посидеть вдвоем.

Мне не хотелось никуда идти. Меня тянуло рассказать Катюхе про вчерашнее, выложить ей все как на духу, но не по скайпу. Это как наркотик — если у тебя есть подруга-психосенсор, тебе обязательно нужна будет ее поддержка. Катюхе даже не обязательно было рассказывать. Я обнимала ее — и все, она все знает.

Самой Кате нравились мои прикосновения, она говорила, они «щекотные». Но прикосновения вообще Умочка не любила. Она постоянно носила перчатки, даже летом, даже в помещении, пусть и тончайшие, из специальной пористой ткани, которая не позволяла рукам потеть. Я тоже носила, да, но не постоянно. Я транслировала, а не принимала, то есть, грубо говоря, ходила в гости, а не принимала гостей, и мне не приходилось потом после каждого из них оттирать со своего мозга грязные следы.

Приехав ко мне, Катюха сразу же включила ноутбук, выбрала на нем свой любимый плейлист для фона и забралась на диван с ногами. Пока я раскладывала палочки и готовила соус, она успела съесть весь васаби. С хлебом, на который уложила перед этим пару кусков сыра.

— Проголодалась — жуть, — сообщила она мне с набитым ртом. — Извини, иногда пробивает. Особенно после разговора с мамочкой, ну, не будем.

Я понимающе кивнула. У Умочки с семьей тоже были непростые отношения. Мать-алкоголичка вот уже второй год выносила дочери мозг по поводу того, что ее бывший муж — Катин папа — снимает дочери двухкомнатную квартиру в Тюмени и дает деньги на проживание, пока самой Кире Аркадьевне не на что купить даже бутылку водки.

Катя уже давно не жила дома, и, приезжая в Зеленодольск, оставалась у бабушки. После окончания ТюмПУ она планировала перебраться в Тюмень с концами или уехать к отцу в Новый Уренгой. Там тоже были вакансии для психопрактиков высоких категорий.

Я разлила в стеклянные бокалы колу и уселась рядом с Катей, подняв бокал в импровизированном тосте.

— С праздником!

— Да, с днем весны!

Пока я рассказывала, что было на том перекрестке, она молчала и сосредоточенно жевала. Когда я рассказала о раппорте, она замерла, просто замерла с открытым ртом.

— Кать, муха залетит, — беззлобно сказала я.

Она покачала головой, коснулась меня рукой и тут же убрала, чтобы не узнать лишнего.

— Фай, это… я просто не знаю, что сказать. Чует мое сердце, добром все это не кончится. Ты хоть не касалась его, нет?

Катя могла говорить со мной откровенно. Она знала, что происходит. Помнила тот первый раз, еще год назад, когда мы с ней вот так же, на восьмое марта, устроили девичник — только пили кое-что покрепче — и я рассказала ей об импринтинге.

Она не стала уточнять, спрашивать, может, я ошиблась, ведь на курсе у нас в Вагнера влюблена каждая вторая, что, может, это просто влюбленность, которая пройдет сама собой. Ей достаточно было обнять меня. Катюха гладила меня по голове и говорила, что если ее импринтом окажется кто-то наподобие моего, она застрелится. Наверное, подумала, что это меня утешит.

— Нет. Это был всего лишь раппорт, — сказала я. — Не страшно.

Катя промолчала, поедая суши.

— Если все получится… — начала я и замолчала, понимая, что вот-вот ляпну лишнее. Но мысль свою я додумала.

Если я собираюсь в «Ланиакею», если меня все-таки возьмут, я должна сделать то, что так уверенно пообещала Смолькиной. Взять импринтинг под контроль. Бороться с ним изо всех сил. Сдерживать его, если я действительно хочу стать лучшей. Достойной. Крутой.

— И когда ты мне расскажешь про это «все»? — спросила Катя, оглядываясь на ноутбук и набирая на нем адрес канала «Миг». Ну конечно, кто-кто, а Умочка не упустит возможности посмотреть новости с моим участием. — Ты смотрела, кстати?

— На выходных точно расскажу. Если решится — пойдем в какой-нибудь ночной клуб. За мой счет. — Вздохнула. — Не смотрела, Кать, духу не хватает.

Она нажала на кнопку проигрывателя и повернулась ко мне.

— Ну, сейчас посмотрим.

— На перекрестке улиц Семенова и Федорова… — отчетливо донеслось с экрана, и Катя повернула ноутбук ко мне, чтобы я тоже могла это увидеть.

Сюжет об аварии был смонтирован в лучших голливудских традициях. На камерах слежения было видно, как мы вылетели на перекресток, как тот урод в своей «ауди» пронесся мимо, закручиваясь волчком, как сбил пешеходов, уже ступивших на переход на другой стороне улицы… Катюха ахнула, когда белая машина пролетела по тротуару в сторону детей. А потом дети взлетели над дорогой и замерли… и повисли намного выше, чем были, когда я вышла из машины.

— Ой! — пискнула Катя, закрывая лицо руками, когда с высоты пятого этажа вся эта шестерка ринулась вниз… и замерла в момент, который я помнила очень точно.

«Стоп, немедленно».

— Кать. Кать, никто не умер, все хорошо, — сказала я, и она осторожно разжала пальцы и посмотрела на экран сквозь них.

— Зато у одного психосенсора сейчас чуть не случился инфаркт.

Камера переместилась на нас, и внутри меня все сжалось. На экране я выглядела килограммов на десять тяжелее и казалась какой-то растрепанной и испуганной рядом с невозмутимым как скала Вагнером. Волосы торчали в разные стороны, пальто на спине было таким грязным, словно из медцентра меня тащили волоком. Какой кошмар.

— Как утверждают источники в ТюмПУ, где учится вышеупомянутый кинетик-психопрактик, помимо телекинеза Фаина Голуб обладает еще и телепатией. — Голос Федоровой буквально бил меня по ушам. — Запомните это лицо. Скромная девушка из аномального города Зеленодольска наверняка еще удивит нас, ведь мы помним, что практически все жители этого города оказались обладателями способностей класса 3 и выше.

Опять Зеленодольск. В России кончились другие города?

— Возможно, перед нами — новый Джек Аткинсон? Кто знает, кто знает, поживем-увидим, — продолжила Федорова. Господи, только этого не хватало. — С вами была Алина Федорова, телеканал «Миг», новости Тюмени.

— Да они заколебали со своей аномалией, — с чувством сказала Катя, закрывая вкладку. — Ни дня без того, чтобы пнуть Зеленодольск. Там уже и не осталось никого со способностями-то, а все неймется.

Мы с ней вернулись к суши, но мое настроение было испорчено. Вскоре Катя ушла, попрощавшись до завтра, и я легла спать, глядя на экран телефона, на котором не было ни одного пропущенного звонка.

***

Десятого числа я шла в институт с отчаянным желанием стать невидимкой. После ухода Катюхи я пересмотрела видео и расстроилась еще больше. Я выглядела отвратительно. Мне хотелось забиться в угол и не показываться никому лет сто. Я вошла в холл, и взгляды буквально приклеились ко мне, сопровождаемые приглушенными комментариями.

Нет, не сто. Двести, минимум.

— Фаина! — Или триста.

Меня окликнула Света Ласточкина, обладатель парных способностей, модельной фигуры и жгучего желания быть первой во всем. Уж она-то пошла бы на все, чтобы попасть в «Ланиакею». Света бредила ей с последних классов школы, и да, она тоже была из Зеленодольска, правда, уехала в Ноябрьск еще до окончания школы. Мы с Катей с ней не дружили.

К слову, если нас двоих поставить рядом и посмотреть, как мы обе реагируем на Вагнера, со стороны может показаться, что он — ее импринт, а не мой. Света буквально сияла в его присутствии… как и в присутствии всей мужской половины преподавательского состава. С учетом того, что внешностью ее бог не обделил, не было ничего удивительного в том, что добрая часть этой мужской половины начинала сиять в ответ. Вагнер в эту половину, кстати, не входил.

Света транслировала эмоции как маяк в темную ночь. Она шла ко мне — и я сжималась от ощущения неприязни, бьющего от нее волнами.

— Здравствуй, Фаина.

— Здравствуй, — сказала я, отдавая гардеробщице пальто.

— Ты прекрасно выглядела в новостях, — продолжила Света, четко осознавая, что ее эмоции говорят обратное, и что я это чувствую.

— Угу, — сказала я, поправляя волосы перед висящим рядом зеркалом.

— Семенова и Федорова… Скажи, вы случаем, не с Зелинского возвращались? Денис, ясное дело, будет молчать, но тебе-то наверняка уже сказали.

Денис, да. Попробуй-ка, назови его так в лицо.

— Я не знаю, — сказала я.

Света ласково улыбнулась — жутковатый диссонанс, учитывая, что ощущала я от нее сейчас только зависть.

— Да ладно тебе. Все ты знаешь. Неужели ты думаешь, что никто не сложит два и два?

Я промолчала, забирая у гардеробщицы номерок. Света снова улыбнулась своей акульей улыбкой и почти прижалась ко мне, заглядывая в глаза.

Я отступила, пряча руки в карманы пиджака. Ага, сейчас. Знаю я ваши приемчики с этим якобы случайным прикосновением.

— Я пока не имею права говорить, — и тут телефон у меня в кармане завибрировал. Я отвернулась от Светы и поднесла его к глазам, внутренне замирая.

Конвертик входящего сообщения.

Незнакомый номер.

«Поздравляю. Вы приняты».

Я медленно убрала телефон в карман и подняла взгляд на Свету, зная, что она наверняка заметила, как изменилось выражение моего лица.

— Ты знаешь, Денис только что написал мне, что я принята в «Ланиакею». — Она уставилась на меня, видимо, пытаясь понять, шучу я или нет. Я широко улыбнулась, глядя ей в лицо и жалея о том, что она не может прочитать сейчас мои эмоции. Ее я осознавала прекрасно. — Спасибо за поздравления.

И прошла мимо.

Первой парой у нас была групповая психотерапия, лекция. Веревкина Ярослава Валерьевна, заведующая кафедрой, прошу любить и жаловать, как раз тот классический тип профессора психологических дисциплин, который и создает репутацию психологов-«психов». Она была ярой юнгианкой, знала биографию Карла Юнга вдоль и поперек и обожала ковыряться в наших сновидениях. Именно на них чаще всего основывался выбор темы.

Веревкина была уверена, что все психологические ситуации можно проработать.

Абсолютно все. Даже импринтинг.

Кому-то может показаться странным, что импринтингу и вообще делам любовным в наше неспокойное время уделяется так много внимания. Люди встречаются, люди влюбляются, женятся… Но когда твой инструмент — это мозг, когда ты показываешь миру больше, чем показывает обычный человек, когда твои психологические характеристики значат не меньше, чем величина артериального давления, острота зрения и слуха, требуется учитывать гораздо больше переменных.

Психическая стабильность — вот главное условие допуска психопрактика с категорией выше третьей к использованию способностей. Без этого паспорт получить можно, но с отметкой об ограниченной психоспособности или непсихоспособности — в зависимости от степени нестабильности. И только после блокирования. Проще говоря, Джек Аткинсон или кто-то из его учеников должен был взять свой ментальный молоток и заколотить железными гвоздями дверку в ту часть мозга, где жили способности. А потом залить бетоном для верности.

При чем тут импринтинг? Все просто. Запечатление — это уже состояние измененного сознания, а значит, легкая нестабильность. Смолькина не зря говорила, что меня могут использовать, чтобы навредить Вагнеру — она знала о таких случаях не понаслышке. Импринты не должны были работать в паре — такое правило вот уже пять лет было негласным, но его применяли все чаще.

Пары мортал-антиперцептор, то есть партнер, умеющий убивать мыслью, и партнер, умеющий эту мысль блокировать, были востребованы в самых высоких кругах уровня ФСБ и международных антитеррористических организаций. Морталы были в стране наперечет. Морталы-телепаты вроде Вагнера, которые могли почувствовать угрозу заранее и нанести предупредительный удар, считались одними из самых редких. Теория мортальных, то есть смертельных для личности взаимодействий, не изучалась в университете вроде нашего, это был уровень «Ланиакеи».

Вагнер уже убивал, я это знала. Его слова «нет, Голуб, вы бы не умерли» были тому лишним — но не единственным — подтверждением.

Как и Аткинсон, он участвовал два года лет назад в громкой операции по освобождению заложников, захваченных террористами в одной из американских школ. Тогда погибло двадцать человек. Могло погибнуть в десять раз больше.

Террористы сдались, когда их осталось трое из девятнадцати — трое с живыми мозгами, имею в виду. Еще шестеро впали в кому после направленного воздействия Аткинсона и были отключены от систем жизнеобеспечения спустя недолгое время. Четверых нейтрализовал Вагнер, когда они убили пятерых заложников, чтобы показать серьезность намерений. Он не смог прочесть их мысли, потому как с террористами работал блокиратор-нелегал. Его снайперы убили первым после разрешения стрелять на поражение.

И снова, при чем здесь импринтинг? Все просто. Чтобы добраться до террористов, Вагнеру и Аткинсону — в сопровождении группы захвата, конечно же — пришлось войти в здание и разделиться. Они оба могли погибнуть. Если бы они были импринтами, они просто не смогли бы работать бесстрастно, не думая о том, жив ли другой, находящийся в такой же опасности партнер.

— …поздравим ее! Фаина, выходите к нам.

Что? Кто? Но вокруг уже хлопали в ладоши — кто, как Катя, радостно и с энтузиазмом, а кто, как Ласточкина, с кислым выражением лица и кислыми же эмоциями, которые я, к счастью, с такого расстояния ощущала только краем.

— Идемте же. — Веревкина смотрела прямо на меня, и мне пришлось подняться с места и спуститься по ступенькам к ней. Она положила руку мне на плечо, другой рукой держа распечатку письма с уже знакомым мне глазом в левом верхнем углу бланка, и обернулась к аудитории. — Решением Московской комиссии от 7 марта 20.. года студентка 2 курса психфака ТюмПУ Фаина Юрьевна Голуб принята в Высшую школу психопрактиков «Ланиакея».

Веревкина посмотрела на меня, улыбаясь довольной улыбкой, и мне пришлось улыбнуться в ответ. Ну конечно. А ты ждала, что ответ тебе вручит Вагнер, правда? Обнимет, расцелует и пожелает удачи, скажет, что будет скучать.

Меня поздравляли, и я благодарила за поздравления до конца пары. Но осознания — полного осознания происшедшего — не было. Пока не пришло.

— Фаина, зайдете ко мне потом, напишете заявление о переводе на заочную форму обучения, — сказала Веревкина уже на перемене, задержав меня у выхода из аудитории, чтобы отдать распечатку. — На следующей неделе сдадите зачеты по предметам и переведетесь. С первого апреля начнете обучение уже в Москве. Желаю вам удачи.

— Спасибо, — сказала я, забирая письмо.

— И я видела сюжет, — Веревкина внимательно посмотрела на меня, и я покраснела от ее взгляда. — Денис Николаевич сказал, вы сработали на твердую «пятерку». Так и есть… даже несмотря на то, что кинетический захват вы исполнили еще хуже, чем обычно, и чуть не упустили акцепторов.

— Знаю, — вздохнула я.

— Ну, идите. Еще увидимся.

Я вышла из аудитории… и оказалась в объятьях радостно вопящей Кати. Тут уже и мои эмоции взяли верх, и я тоже обняла ее, едва не лопаясь от ликования. Мы перетащили наши вещи в аудиторию, где должна была проходить следующая пара, психодрама, и всю перемену провели на подоконнике в коридоре, обсуждая, что да как.

Уже дома я записала номер Вагнера в записную книжку в телефоне. И его «Поздравляю. Вы приняты» стало выглядеть чуточку более лично… как будто и в самом деле ему было не все равно.

Как я и обещала Катюхе, мы с ней пошли на выходных в ночной клуб. «Провокация» — есть такое в Тюмени заведение, где можно и поесть, и выпить, и потанцевать, и даже не придется платить за вход.

Привычная вывеска с перечеркнутым глазом смотрела на нас с двери. В Тюмени, где находилось одно из самых больших в России скопление психопрактиков, закон о блокировке способностей работал четко. Фейсконтроль равнодушно чиркнул по нам взглядами, и мы прошли внутрь, туда, где били тяжелые басы и в воздухе стоял белый дым.

— Где наш столик?! — завопила я, пытаясь перекрыть стоящий вокруг гул.

Катя ткнула в сторону галереи. Она позвонила заранее и забронировала нам места — и правильно, народу было битком. Суббота, люди едва успели прийти в себя после восьмимартовских выходных, а тут снова выходные. Некоторые, похоже, так и не протрезвели еще с праздника.

Мы с Катей плюхнулись на красные диванчики и развернули меню. С соседнего диванчика нам помахали Раф-4, и мы махнули в ответ, радуясь, что видим своих.

Пока несли наш заказ, Катя в очередной раз подвергла меня огневой атаке. Заставила пересказать письмо и разговор с Веревкиной, показать смс-ку Вагнера в телефоне.

— Ну вот, ты уедешь, а мне придется развлекать Ласточкину в одиночестве, — сказала она грустно, приваливаясь к моему плечу. — Я же люблю тебя, Голуб. Чтобы ты знала.

— Кать, я могу отказаться из-за тебя от «Ланиакеи», но ты же меня рано или поздно бросишь из-за какого-нибудь импринта. И что мне делать? — криво пошутила я.

— Фай, я серьезно. Я очень рада за тебя, но одновременно понимаю, что буду жутко скучать.

— Может, еще увидимся, — сказала я, гладя ее по плечу, пока официантка расставляла на столе нашу еду и напитки.

До меня доходило медленнее, чем до нее, но все же доходило, и постепенно в душе поднималась самая настоящая буря.

Я уезжаю в Москву.

Я буду учиться в «Ланиакее».

Я уеду из Тюмени, возможно, навсегда, да что, там я даже в Зеленодольск могу больше никогда не вернуться.

Вагнера я увижу уже летом — он преподавал курс для морталов и вел на базе «Ланиакеи» какое-то исследование — я помнила это из разговора между ним и кем-то из преподавателей, который зацепила краем уха не так давно.

В «Ланиакее» появлялся даже Аткинсон, а Аткинсон был фигурой сверхвеличины, как галактика, и то, что я увижу его вживую, было просто как исполнение заветной мечты.

— Хелло, девушки, — раздался у нас над ухом резкий голос, и мы с Катей одновременно подняли головы. Рядом с нашим столом стояли два симпатичных парня и официантка — извиняющаяся улыбка, в руках — еще одна книжка меню. Ну конечно. Субботний вечер, забитый до отказа клуб. Этого стоило ожидать.

— Девочки, вы не против, если я подсажу этих молодых людей к вам? — спросила официантка, укладывая меню на стол. — Они обещали вести себя по-джентльменски.

Я заколебалась, но Катюха уже кивала и говорила, что если по-джентльменски, то мы даже очень за. Парни уселись напротив, то и дело оглядывая нас пока еще трезвыми взглядами.

Пока несли их заказ, мы успели познакомиться и слегка поболтать «за жизнь». Их звали Федор и Олег, они пришли сюда, потому что Федора бросила девушка, и ему нужно было «поправить свое душевное равновесие». Спустя полчаса мы уже весело болтали. Конечно, и мартини производил свой бодрящий эффект, и я даже смогла расслабиться и чуточку пофлиртовать — самую чуточку, тоже для поправки душевного равновесия.

Катя и Олег вышли покурить, и спустя пару минут Федор по-джентльменски предложил мне обменяться номерами — вдруг еще свидимся. Я начала извиняться — у меня не было намерения заводить новые знакомства, да и не нравился он мне настолько, чтобы я захотела увидеться еще раз, — когда снизу донеслись дикие крики.

Мысль о Кате заставила меня буквально подпрыгнуть на месте. В следующую секунду я уже была внизу, а там меня просто вынесло толпой любопытствующих наружу, где посреди пустой проезжей части разворачивалась драма.

— О боже, о боже, — повторяла рядом какая-то девушка. — Да они же поубивают друг друга!

Я перевела взгляд туда, куда смотрела она, и поняла, что девушка права.

В потасовке участвовали Раф-4 и еще человек десять, они мутузили друг друга почем зря и по улице разносился крепкий мат, сопровождаемый звуками ударов.

Катя стояла чуть поодаль, закрыв лицо руками, и, кажется, совершенно потерялась. Я выбежала на дорогу, едва не полетев на асфальт, когда толпа дерущихся вдруг понеслась в мою сторону, и, ухватив Умочку за руку, потащила с проезжей части прочь, к клубу.

— Ты что? Кать, что стряслось? — Она только качала головой и молчала. Я была в ужасе — чтобы Катя и молчала, должно было случиться что-то из ряда вон. — Они тебя задели? Ударили?

Но она только трясла головой и сжимала мою руку.

Выскочила охрана клуба, кто-то крикнул, что вызвал полицию. Дерущихся растащили, у Рафа Ахметшина текла кровь из рассеченной губы, у Мухаметшина, судя по всему, был сломан нос.

— Ты, гребаный псих! Вали прочь из клуба! — орал совсем не по-джентльменски утаскиваемый прочь Олег. — И забери свою шизанутую подружку!

Федор, который каким-то образом оказался рядом и даже сначала попытался взять меня за руку — я увернулась — вдруг словно очнулся и посмотрел на нас взглядом, который я уже знала. Так смотрел на мою сестру Антон Лавров. Так смотрели на психопрактиков те, кто не принимал их существования, считая чем-то вроде ошибки природы, отклонения, которое нужно лечить.

— Так ты психопрактик, — сказал он, глядя на Катю и заодно и на меня. — Миленько.

Я отвернулась, понимая, что это не комплимент. Катя вроде начала приходить в себя, приехала полиция, и толпа потихоньку стала рассасываться, понимая, что все интересное уже позади.

— Из-за чего они подрались? — спросила я, глядя, как кто-то поливает одному из Рафов на руки из бутылки с минеральной водой, чтобы он мог смыть с лица кровь.

— Этот Олег полез целоваться, стал лапать, — сказала она хмуро. — Я даже не успела ничего сообразить, оттолкнула его, и он упал. Рафы как раз стояли у входа, курили тут же, подошли. Я сказала ему, что у меня «пятерка» по эмпатии, и что пусть он не рассчитывает сегодня на секс со мной, ну тут он и выдал, что я шизофреничка, что я психанутая, что надо было ему сразу сказать…

Естественно, Рафы такого не вынесли. Более того, я была уверена, что один из них знал, чем кончится дело — потому они и вышли курить тогда же, когда вышла курить Катюха.

— Тут же откуда-то еще подошли, — Катя полезла в сумку за сигаретами. — Сцепились так быстро, что я даже не поняла. Фай, я еще никогда так не пугалась... Я как будто чувствовала их на расстоянии, понимаешь? Каждый удар.

Ее руки дрожали.

— Но я же контактник… да черт тебя дери, зажигайся уже! — Я забрала у нее зажигалку и помогла. — Спасибо.

Мы постояли у здания, пока Катя курила. Приехала скорая помощь, и Рафа Мухаметшина и еще двух парней, одного из которых сильно шатало, погрузили в машину и увезли. Ахметшин подошел к нам, его мокрое лицо блестело синим, отражая неоновый свет вывески клуба.

— Ты нормально, Кать?

— Угу, — буркнула она. — Если не считать того, что чувствую себя полной дурой из-за этой драки. Раф вон теперь в больнице из-за меня.

— Ничего, все с ним будет нормально. У него и так кривой нос. Никто не заметит.

Мы с Катей нервно улыбнулись в ответ на эту маленькую попытку снять напряжение.

— А ты-то сам как? — спросила я. — Сядешь с нами? Мы не хотим оставаться с этими уродами.

— Сяду, — кивнул он. — Ну или вы перебирайтесь ко мне.

Мы перебрались к нему за столик, молча, под шквалом косых взглядов Федора и Олега. Они, кстати, уже через полчаса нашли себе спутниц на вечер. С ними и уехали.

Мы с Катей не позволили этому инциденту испортить вечер и повеселились от души, хотя и меня, и, уверена, ее все-таки грызло чувство вины из-за сломанного носа Рафа. Катя ночевала у меня и уже дома, когда мы выключили свет и улеглись спать, снова вспомнила эту драку и заговорила о том, что ее тревожило:

— Я все равно не понимаю, как я могла почувствовать их эмоции, Фай. Надо будет сказать Веревкиной или Вагнеру. У меня никогда такого не было.

В голове у меня шумело от мартини, а перед глазами от резкого света танцпола плясали цветные круги. Я повернула голову и даже что-то начала говорить, успокаивая Катю, но на середине фразы провалилась в сон.

В понедельник весь наш курс гудел из-за того, что случилось в клубе. Раф Ахметшин стал героем дня, к нему подходили, похлопывали по плечу, выражали признательность. Он, стараясь не улыбаться рассеченной губой, с которой почему-то не пошел к хилеру, благосклонно принимал похвалы.

А вот Катя себя героиней отнюдь не чувствовала.

Открытые стычки с контрпрактиками случались редко. Но случались. Далеко не все человечество встретило нас с распростертыми объятьями, когда мы вдруг выбрались на свет божий и стали требовать для себя особого отношения. Как же так, у меня же телекинез, любите меня только за это! А вот я — хилер (прим. от английского «to heal» — лечить), так что дайте мне отдельный кабинет, оклад в два раза больше, чем у «обычного» врача и надбавку за вредность в связи с тем, что я принимаю за день в два раза больше пациентов.

Естественно, недовольство было. Возмущались специалисты с нулевой категорией способностей, возмущались сочувствующие. Поговаривали даже о дискриминации, только вот не в отношении нас, а в отношении «нормальных», как они себя сами подчеркнуто именовали. Психопрактиков было на самом деле не так уж и много — я их видела каждый день только потому, что они были собраны в нашем институте со всей Тюменской области, а она ведь огромная. Но они были, и они раздражали, и когда они собирались группами, стоило ждать беды.

Наверное, побаивались только морталов. Периодически то там, то здесь проскальзывали какие-то слухи об их почти суперменских способностях. У морталов еще не так давно была своя собственная неформальная ассоциация (Вагнер в нее не входил и, насколько я знала, не одобрял), которая называлась просто и лаконично «Смерть». Могло показаться, что это такой завуалированный троллинг… но только до момента, как заглянешь в историческую справку и увидишь, что раньше организация называлась чуточку иначе.

Всероссийская ассоциация морталопрактиков «Смерть». ВАМ «Смерть», короче говоря.

Так вот эта «Смерть» и иже с ней так яро бравировала своими способностями, что буквально в год моего поступления в университет ее пришлось запретить, как и большую часть неформальных объединений по способностям или по категориям. Наличие или отсутствие, а также степень выраженности способностей не должны были становиться поводом для дискриминации. Это нам вдалбливали постоянно, с первого курса.

Естественно, об инциденте узнали, когда Раф Мухаметшин не появился на занятиях, а его друг пришел с расквашенной губой. На юрфаке тоже были потери — один получил сотрясение мозга, когда его приложили об асфальт, еще одному выбили зуб и посадили фингал под глаз. Фингал ему вылечил хилер, а вот с зубом сложнее. Регенеративные способности даже у седьмой хилерской категории не позволяли создавать новые части тела. Разве что восстанавливать уже существующие.

Участников той драки, включая Катю, оказалось шесть человек, и их всех в обеденный перерыв ждал не особенно приятный разговор с деканами факультетов и старшими преподавателями, среди которых, конечно, не обойдется без Вагнера.

Катя уже с утра вцепилась и меня и сказала, что пойдет к декану только со мной.

— Ты там тоже была, ты все видела, — сказала она. — Раф, ну скажи же.

Мы стояли в коридоре на короткой перемене посредине пары возрастной психологии и обсуждали — уже в который раз — что будет. Если совсем честно — просто ждали, пока до разговора останется час, потому что предвидение Рафа как раз на час вперед и распространялось. Как раз сейчас он прекогницией и занимался.

— Да, Фай, тебе бы тоже сходить, — поддержал Катю он.

— Я не видела начала драки, — сказала я.

— Но ты видела конец. Слышала же, как этот идиот орал про шизанутых. Он же оскорблял нас по психопризнаку. Придурок.

Я кивнула. Второй идиот с его «Так ты психопрактик? Миленько» меня тоже задел.

— Мне придется рассказывать про этого Олега, — кисло сказала Катя. — И зачем я вообще ляпнула, что я психопрактик?

— А что, в этом есть что-то плохое? — тут же ощетинился Раф. Замолчал. — О. Кажется, все пройдет нормально.

Мы перевели взгляд на часы в холле и увидели, что они показывают уже 12.28. До конца перемены оставалось еще 2 минуты, а в час ровно нас ждали деканы.

— Я б сказал, даже хорошо пройдет. Главное, что никого не отчислят.

Раф широко улыбнулся и тут же охнул, когда корочка запекшейся крови на губе треснула и рана раскрылась.

— Ой! — Катюха тут захлопала себя по карманам в поисках бумажных платочков, но и ее, и моя сумка лежали в аудитории, так что нам осталось только развести руками. — Все там осталось, может…

Но Раф сокрушенно и даже с какой-то обидой покачал головой и достал из кармана упаковку медицинских салфеток.

— Девчонки, вы как первый день со мной общаетесь. Все ж предусмотрено.

Ну конечно, он предвидел то, что случится. Действительно, как первый день. Я достала из упаковки стерильную салфетку и сказала Рафу, чтобы он не двигался, если не хочет прочесть мои мысли. Я говорила без всякого подтекста, просто предупреждала. Он чуть наклонился, и я приложила уголок салфетки к ранке.

— И чего ты не сходишь к хилеру? — спросила, поднимая взгляд.

— Надо прижать, чтобы кровь остановилась, — сказала Катя, оглядываясь вокруг.

Но я слышала ее краем уха. Где-то далеко. Да и мне было все равно.

У Раф-4 были замечательные голубые глаза, такие голубые, что их постоянно спрашивали о том, не носят ли они линзы. Но это был настоящий цвет обласканного солнцем неба, ясного и чистого, без единого облачка. Суггестивные способности Рафов основывались на создании раппорта, выполняемого настолько быстро, что клиент вряд ли успевал сообразить, что произошло. Вот ты говоришь Рафу «привет», а вот ты уже пялишься на него и не можешь отвести взгляда, пока на тебя воздействует вся его мощная пятибалльная гипнотическая сила.

Именно поэтому Рафы практиковали так называемую технику короткого взгляда, не задерживая его ни на ком дольше нескольких секунд. Со стороны выглядело не очень красиво, этакие бегающие глазки, но до момента полного овладения контролем над способностями Рафам пришлось выкручиваться. Ну, примерно как нам с Катей с нашими перчатками и одеждой.

Все это я хорошо знала, и даже слишком, потому как однажды на первом курсе меня на Ахметшине все-таки закоротило. Слишком любопытная, ага. Ну и он тогда еще не отработал свою технику и даже подмигнул мне… это последнее, что я помню до сильного щипка Катюхи, которая болью вывела меня из состояния транса. С этого момента и началась наша с Рафами дружба.

Так вот сейчас мои мысли были так далеки от безопасности, а Раф, видимо, тоже уже жил событиями следующего часа… в общем, мы уставились друг на друга дольше, чем на две секунды.

И мир как будто выключили.

Я могла только представить, как это выглядело со стороны. Я стою, прижимая салфетку к губам Рафа, подняв к нему лицо и глядя на него так, словно вот прямо сейчас у меня произошло запечатление. И он опустил голову и смотрит на меня, не отрываясь, потому что раппорт — это штука, которая воздействует на обоих участников процесса, как ты ни крути.

— Что здесь происходит?

Я отпрянула от Рафа так резко, что если бы не реакция однокурсников, то наверняка упала бы. Катя ухватила меня за локоть, а Раф — за руку чуть повыше запястья, чтобы не коснуться голой кожи, и так они помогли мне удержаться на ногах.

— И когда он все успевает, — зашептала Катя, оборачиваясь к стоящему возле аудитории Вагнеру с улыбкой, которая, скорее, сдавала ее с потрохами, чем позволяла что-то спрятать. — Ой, здравствуйте! А что, звонок уже прозвенел?

Я тоже сказала «здравствуйте, Денис Николаевич», но он будто не слышал.

— Ахметшин, зайдите к хилеру. Нет нужды в естественном заживлении таких ран. Умочкина, звонок прозвенел минуту назад, и преподаватель должен заходить в аудиторию после, а не до студентов.

Вот это тирада. А меня как будто нет здесь вообще. Мы с Катей покраснели до самых корней волос и скользнули в аудиторию, бормоча извинения.

Стениной-Земляковой пришлось уехать — именно поэтому в аудиторию пришел Вагнер, которого мы не ждали, а не она. Какие-то проблемы дома, вроде как инсульт у мужа. В общем, ее отпустили, но нас, конечно же, нет. С учетом того, что эти лишние полчаса отдыха нам бы все равно ничего не дали, мы согласились на предложение Вагнера перенести одну лекцию по психодиагностике с конца дня на сейчас. Зато уйдем домой пораньше.

— Со стороны было похоже, как будто вы с Рафом прямо не насмотритесь друг на друга.

— Иногда я тебя ненавижу, — прошептала я ей, чувствуя, что снова краснею.

Она хихикнула.

— Открытие сделала, тоже мне. — И, понизив голос: — Но ты ведь пойдешь со мной к декану, да?

— Пойду, — шепнула я одними губами.

Куда бы я делась?

Раф, как обычно, оказался прав. Разговор был неприятный, но короткий, и уже совсем скоро нас отпустили на обед. Сошлись на том, что спровоцирована драка была той стороной, я подтвердила, что слышала выкрики в адрес Кати и Рафов — в общем, явно имело место оскорбление по признаку наличия способностей. Конечно, в драку лезть не стоило, и можно было решить все словами…

Раф вскипел, и Веревкиной пришлось вмешаться, пока он не наговорил лишнего.

— Ладно, я спокоен, спокоен. Вот только девчонкам, — махнул он в нашу с Катей сторону рукой, — остается разве что мешки с прорезями для глаз напяливать, чтобы, не дай Аллах, не коснуться никого из них пальцем. Мы делаем все, чтобы не лезть на рожон, чаще просто молчим. Но своих, — снова жест в нашу сторону, — мы с Рафаэлем обижать не позволим. Лепите выговор, пофиг. Раф поддержит меня, это я знаю.

— Никто не собирается «лепить выговор», Рафаэль, — сказала Веревкина все тем же успокаивающим тоном. — Но постарайтесь помнить о том, что вы — психопрактик и можете воздействовать на других людей без их на то воли. В большинстве случаев людям не нравятся, когда на их мозг или тело воздействует… — она помолчала, подбирая слова, — невидимая сила. Все это вы учили еще на первом курсе. Просто не забывайте.

Веревкина перевела взгляд на меня.

— Что же касается вас, Фаина, вам стоит быть особенно осмотрительной. Вы уже не просто студентка психфака, вы в шаге от элиты психопрактиков. К вам уже предъявляются повышенные требования, помните об этом. Не разочаруйте тех, кто в вас верит.

Я неосознанно покосилась на Вагнера, который наблюдал за происходящим так отстраненно, словно его это совсем не интересовало — а ты думаешь, интересует, да? Больше вот заняться ему нечем, только разбираться, кто прав, а кто виноват в пьяной драке? — но тут же снова посмотрела на Веревкину. Она, казалось, ничего не заметила и, кивнув, повернулась к коллегам.

— Ну что, я думаю, все свободны. Отдыхайте.

Да, вот так все и закончилось.

Две недели пролетели быстро. Я сдала зачеты по основным дисциплинам, написала заявление о переводе на заочную форму обучения, поскольку основное образование у меня все равно должно было быть вне зависимости от того, буду я учиться в «Ланиакее» или нет, собрала вещи.

Ощущение было странное: и грустно оттого, что расстаюсь с однокурсниками, и радостно оттого, что впереди ждет будущее, о котором я мечтала. Я старалась думать о том, что меня ждет, а не о том, что оставляю здесь, но получалось не очень хорошо. В том числе, и по личным причинам.

Галя рассказала все родителям, и мне все-таки пришлось поговорить с отцом, потому как он позвонил мне сам, в пятницу вечером накануне моего отъезда, когда я уже вышла с последней пары и направилась вниз, к выходу. Махнув Катюхе, чтобы она не ждала меня — и не становилась свидетельницей неприятного разговора — я ответила. Не могла сбросить. Папа бы не понял. Решил бы, что избегаю, как обычно.

Я отстала от спешащих к выходу студентов и остановилась у окна стремительно пустеющего коридора, стараясь говорить негромко:

— Привет, пап.

— Фаина, Галюня сказала нам, что завтра ты летишь в Москву, — начал он без приветствия. — Почему ты не позвонила нам? Почему мы должны узнавать все от Гали?

Я глубоко вздохнула, стараясь не злиться. Наши разговоры были пропитаны взаимной неприязнью — все на протяжении последнего времени, а точнее, последних полутора лет, сразу после того, как я случайно узнала, что я Голубу Юрию Владимировичу никто — чужой человек, а вовсе не родная дочь. Он не хотел, чтобы мне это стало известно, тем более так — из беседы, которую я услышала случайно, войдя в комнату в самый неподходящий момент, но так вышло, и теперь ничего было не изменить.

Я подала документы в ТюмПУ, и отцу перезвонили на следующий день. Две дочери, обе — психопрактики пятой категории… зеленодольская аномалия, чтоб ее, они везде искали хоть какую-нибудь зацепку. Но я не была дочерью Юрия Голуба, и он сообщил это представителю приемной комиссии как раз в тот момент, когда я заглянула в родительскую спальню, чтобы позвать его на обед.

И он даже не счел своим долгом поговорить со мной, объяснить. А я ждала. Я с надеждой заглядывала ему в лицо, порывалась сама завести этот разговор и одновременно боялась его заводить… но ведь я заслуживала объяснения, заслуживала правды. Маме я не сказала, но она, конечно же, заметила наше с отцом взаимное отчуждение. И встала на его сторону в молчаливой холодной войне, которая началась как-то сама собой, и я даже не знала почему.

Я стала избегать разговоров с ними. Приехала домой в первый год обучения всего дважды — зимой, на Новый год, и летом, и едва ли не сбежала обратно в Тюмень в последние дни августа.

В «Ланиакее» учебный год длился с апреля и до конца декабря: три триместра, экзамены, правда, с перерывом на пару недель в разгар лета и в середине осени, чтобы студенты, ошалевшие от новых и очень трудных дисциплин, не сплавили себе мозги. Катя звала меня на новогодние каникулы к себе, в Тюмень, и я уже почти решила, что поеду к ней. Тем более что январскую сессию здесь, в ТюмПУ, мне все равно пришлось бы сдавать с остальными. Ну, так я себе говорила.

— Ты совсем решила от семьи отколоться, Фаина? — спросил отец. — Мать переживает, ты совсем не звонишь.

— Я не откалываюсь, пап, — сказала я, чувствуя себя маленькой провинившейся девочкой. — Просто устаю на учебе, некогда. Много задают.

— Галюне не легче, чем тебе, но она находит время. Ты некрасиво поступаешь. Мама переживает, обиделась. Ты домой когда собираешься? И вообще собираешься?

И снова ни слова о том, что терзает меня изнутри.

— Приеду, пап, — сказала я. — В конце июня у нас каникулы на две недели. Приеду.

— Ясно-понятно. С деньгами нормально, может, кинуть на карту тебе немного? — переключился он на более приземленные вопросы, и я с облегчением поддержала тему.

Уже положив трубку, я долго смотрела прямо перед собой, ничего не видя и не слыша. Так было всегда, сколько я себя помнила. Я всегда чувствовала этот тонкий слой непроницаемой ткани между нами, какой-то панцирь, который не позволял мне заглянуть в душу папы, понять, почему он относится ко мне не так, как к Гале. С ней он был совсем другой, он называл ее «Галюня» или «Братец Кролик» еще с тех времен, когда она носила брекеты для исправления прикуса. Я же всегда была Фаина — и только. Когда папа рассказывал сказки, я всегда сидела рядом с креслом, у его ног, а Галя — на коленях, доверчиво прижавшись щекой к отцовскому плечу.

Я думала, что это потому, что я — старшая, а она маленькая. Но оказалось, дело не в этом.

Мой отец совершил благородный поступок, признав своим чужого ребенка. Я не могла винить его за то, что он не любит меня… или любит, но не так, как Галю. И все же винила. Ничего не могла с собой поделать. Я не говорила с ним не потому, что не хотела говорить, а потому что была обижена и ждала первого шага с его стороны — маленького такого шажка навстречу раскрытым объятьям. Ждала до сих пор.

— Голуб. Добрый вечер.

Я опустила голову, чтобы сделать украдкой два глубоких бесшумных вдоха, притворившись, что сосредоточенно укладываю телефон в сумку. Разговор с отцом расстроил меня, но расклеиваться на глазах у кого бы то ни было я не собиралась.

— Я как раз хотел вам звонить, хорошо, что вы не ушли.

Я вскинула голову, думая, что ослышалась. Мне?

Вагнер остановился рядом, пронзительно прямой и до дрожи недосягаемый, и я особенно остро ощущала это именно сейчас, стоя у окна в пустом коридоре, лишенном жизни и голосов.

— На кафедре очень вовремя спохватились, что в «Ланиакею» нужно передать документы, — сказал он, и я моргнула, заставляя себя ожить. — Идемте, я отдам их вам. Нужно будет просто занести директору, ничего сложного.

Я оттолкнулась от подоконника и без единого слова последовала за Вагнером вниз, в кабинет завкафедрой, цокая каблуками в тишине здания.

Веревкина просияла, увидев меня в дверях кабинета.

— Денис Николаевич, вы нашли ее! — О да, поиски были невероятно трудными. — Как хорошо, Фаина, мы уж думали, все, придется отправлять почтой. А документы очень важные.

Она махнула рукой, приглашая нас войти, и Вагнер посторонился, пропуская меня вперед. Веревкина ушла в закуток, где у нее было, видимо, что-то вроде раздевалки, и голос донесся оттуда:

— Минутку, сейчас. Мы все приготовили. Вам ведь Денис Николаевич объяснил? — спохватилась она.

— Да, — сказала я.

— Отлично. Секунду.

— Ярослава Валерьевна, я жду вас на улице, — сказал позади меня Вагнер. — Стою прямо возле входа, увидите.

— Ага, хорошо, спасибо! — откликнулась Веревкина. — Я сейчас.

Она покопалась еще и вышла уже одетая, с небольшим пакетом в руках, который вручила мне. На пакете был крупно написан адрес «Ланиакеи» и указан адресат: «Директору, Чеснокову Петру Петровичу, лично в руки». И номер телефона на всякий случай.

— Вот. Здесь очень важные документы, оригиналы личных дел, пожалуйста, Фаина, не потеряйте.

Я уложила пакет в сумку и крепко застегнула, спросив перед этим, есть ли внутри что-то мнущееся.

— Нет, там все в папках. Конечно, перегибать и складывать вчетверо не стоит. — Веревкина подмигнула: судя по всему, была сегодня в хорошем настроении. Или это оттого, что удалось пристроить документы? — Можете везти вот так без малейших опасений. Но не сдавайте в багаж, пожалуйста, возьмите в самолет.

— Поняла, — кивнула я. — Возьму с собой.

Она опустила взгляд на мои руки и, заметив, что я без перчаток, улыбнулась мне.

— Мысленно жму вам руку, Фаина. И удачи.

— Спасибо, — сказала я, тоже улыбнувшись. — И вам. До свидания.

Я вышла из кабинета и направилась к гардеробу. Там висело только одно мое пальто, и гардеробщица была страшно недовольна тем, что пришлось ждать. Я извинилась, но она словно не слышала.

Какая тонкая душевная организация, смотрите-ка.

Я вышла из здания, кутаясь в пальто и оглядываясь в поисках Кати. Холодный ветер пробирал до костей, уже накатывали сумерки. Я прошла мимо белой машины Вагнера, стуча зубами и внутренне насылая на его голову всевозможные кары — просто так, потому что ему было тепло, а мне нет.

Шагов двадцать, и меня окликнули.

— Фаина! Идемте, мы вас подбросим.

Я сжала ремешок сумки и обернулась, чувствуя, как сердце улетает куда-то вниз, и не в силах ничего с этим поделать. Веревкина махнула мне рукой из «инфинити», указывая на заднее сиденье.

— Давайте. На улице холодно. Идемте, не стесняйтесь.

— Спасибо, — лязгнула я зубами, забираясь в теплый салон. Я и не думала, что сегодня будет настолько холодно. Градусов двадцать пять мороза, с ветром — все тридцать пять. Я надеялась, Катя успела на маршрутку и не стоит где-нибудь на остановке, замерзая в ожидании следующей.

— Завтра до сорока обещают, — сказала Веревкина Вагнеру. — Вот северная погодка. Хватит весны, снова зима пришла.

— До июля точно растает, Ярослава Валерьевна, — сказал он, отъезжая от бордюра. Его взгляд в зеркале заднего вида был мимолетным, но я его заметила. — Голуб, вы не переехали за это время? Все там же проживаете?

— Там же. — Паралич речевой зоны мозга в присутствии импринта, диагноз даже можно не подтверждать. Слава богу, хоть преходящий. Иначе к концу второго курса я бы онемела совсем.

За окнами уже было сизо. Сумерки на севере медленные, долгие, а у нас в Зеленодольске так вообще были дни, когда солнце не считало нужным показываться на небе.

Я думала о разговоре с отцом, стараясь не прислушиваться к беседе преподавателей. Они обсуждали какое-то исследование Вагнера, очередное, но не последнее.

Веревкина жила в той же части города, что и я, видимо, поэтому меня и предложили подвезти. Я надеялась и одновременно не хотела, чтобы она вышла из машины первой. Горбатого исправит могила, перед смертью не надышишься и все такое. Я говорила себе о том, что судьба дала мне шанс, и значит, нужно им воспользоваться, и значит, нужно уже сейчас переставать ловить каждый отзвук его голоса и думать о том, как я назову наших детей… но упрямое сердце не желало сдаваться и все шептало, настукивало мне на ухо ночь за ночью, день за днем: «Еще рано. Еще чуть-чуть. А вдруг? А может быть?»

— Ну, всего доброго, Фаина. Удачи вам еще раз. Не прощаюсь.

— Спасибо, Ярослава Валерьевна, — сказала я, провожая ее взглядом.

Веревкина резво выпрыгнула из машины и тут же поскользнулась на льду, но все же удержалась.

— Вот это пируэт! — Она засмеялась сама над собой. — До завтра, Денис Николаевич! До свидания!

Она пошла прочь, но с места мы не двинулись. Вагнер потянулся к панели, взял с нее вложенный в файл лист бумаги и протянул мне.

— Ярослава Валерьевна должна была вам передать. — Я забрала файл и прищурилась, глядя на отпечатанную на бумаге таблицу. — Это из «Ланиакеи», ваше расписание на курс.

Он включил свет, чтобы мне было удобнее рассмотреть план, и тронулся с места.

«Учебный план. ПК-ПС. 1 курс». И ниже обозначения предметов. Шесть лекций каждый день, исключая субботу и воскресенье. А после обеда — ИП.

— ИП — это индивидуальные практики, — сказал Вагнер. — Я не читаю ваши мысли, Голуб, не дергайтесь.

Да я вовсе даже и не дернулась, нет. Почти.

— Поскольку вы — телекинетик и телепат, с вами будут заниматься по обоим направлениям по нарастающей сложности. Как только научитесь контролю, конечно. Наши ИП начнутся, скорее всего, в июне…

— Наши? — Я готова была прикусить себе язык, но слово уже вылетело.

— Мортальное воздействие относится к воздействиям высшего порядка, Голуб, — сказал он, снова на мгновение встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида. — Классификация психопрактических способностей. Учили на первом курсе. Первый семестр.

Ладно, хоть не сказал, что первое занятие, и на том спасибо.

— Нет, я знаю, просто… — я заколебалась. — Я же не мортал.

— В «Ланиакее» разберутся, кто вы. — Должно быть, моя растерянность была написана на лице, потому что Вагнер добавил: — Вы не мортал, Голуб, это определенно. Но морталистика вам все равно будет нужна. Как и антиперцепция.

Значит, вот как. На то же намекала и Смолькина, о том же думала и я сама. Антиперцептивные способности, блокировка воздействия, которую могли использовать только такие, как я — владеющие и кинетикой, и сенсорикой. Почувствовать воздействие, принять его — и отразить или поглотить, или рассеять так, чтобы оно не причинило клиенту вреда.

— С вами будет учиться Кристина Пучкова, вы о ней читали в письме.

Да.

— Она — мортал шестой категории, амнестик-ремнестик. Допущена к развитию способностей незадолго до вас, но в ней изначально были такие задатки.

А в вас их нет, — звучало в его словах.

Ну, я и не особо рвалась в такие заоблачные высоты. Мне и на земле неплохо.

А с Кристиной надо будет познакомиться. Амнестик — психопрактик, стирающий память. Ремнестик — восстанавливающий память. Таких психопрактиков я еще не видела.

— Так вот, наши занятия начнутся в июне. Если я в вас не ошибся, морталистика будет вашей основной дисциплиной, но в плане защиты от смертельных воздействий, а не их использования.

Меня так и тянуло спросить у Вагнера, как он вообще понял, что у меня есть потенциал для «Ланиакеи», но я не решилась. Он и так говорил со мной сегодня столько, сколько не говорил за все два года обучения. Машина остановилась у моего дома, и я поблагодарила его и открыла дверь, чтобы выйти, когда неожиданно он обернулся и посмотрел на меня.

Свет фонаря у подъезда высветил черты его лица серебристым светом… я тут же неосознанно выставила заставку, хоть Вагнер и сказал, что не читает мои мысли.

— Удачи, Голуб. До июня.

— До июня, — выдавила из себя я. Да, а ты думала, паралич речевой зоны проходит бесследно? Вот же он, родимый.

Я вошла в квартиру, и, не включая света, привалилась спиной к стене.

До июня еще было так далеко… Но ведь я думаю об этом не потому, что буду ждать встречи, правда? Я думаю об этом, потому что до начала этих самых ИП я должна научиться контролю над способностями… особенно над той, что позволит Денису Вагнеру понять мои мысли, как только он меня коснется.

Я зря переживала. В первые несколько недель после приезда в «Ланиакею» мне было не до импринтов и высвеченных светом черт лица. Я не думала о Вагнере, да я даже имя свое под конец дня могла вспомнить с трудом.

Лекции, лекции, лекции…

Практика, практика, практика…

Практические занятия по контролю способностей начались у нас сразу же. Занимались в двух «психушках» — там кинетики, тут сенсоры, а поскольку я была и тем, и другим, мне приходилось выдерживать двойную нагрузку.

Ощущение было, словно я попала в армию. Чесноковское «та-а-ак, а теперь телепаты» заставляло меня покрываться мурашками с ног до головы. Он не говорил — сразу транслировал нам в мозг, и было дико осознавать, что закон о запрете применения способностей преподавательским составом на «Ланиакею» не распространяется.

Но было так. В «Ланиакее» учились лучшие, и лучшие же учили.

Петр Петрович Чесноков, директор, был носителем телепатии и эмпатии шестой категории, всех ее видов, что уже делало его в наших глазах просто супер-асом. Он мог читать и передавать как контактно, так и просто повернув голову в нашу сторону. Причем контролировал и силу мысли, и ее эмоциональную окраску, заставляя нас рыдать как детей малых на первых занятиях по углубленной трансляции и разгадывая ложь лучше любого детектора.

Джек Аткинсон, которого все так же ожидали к лету, тоже должен был приехать не с пустыми руками — о да, он обязательно привезет и свой ментальный молоток, и ведро гвоздей, чтобы забивать их в наши неокрепшие умы.

Правда, Чесноков нас успокоил. Никаких даже близко похожих на смертельные воздействий, пока не будет полного контроля. И даже тогда — не сразу, очень не сразу.

— На данный момент вы не способны и «единичку» заблокировать, коллеги! — мысленно вещал он с кафедры на лекции по основам антиперцепции, которую кто-то метко окрестил уже давно защитой от темных искусств. — Мы не подпустим вас и близко к комнате для практик, пока вы не сдадите зачет по блокировке способностей до четвертой категории включительно.

Скучища.

— Голуб, выйдите сюда.

Упс. Попалась.

То, что Чесноков говорил, а не транслировал, было плохим знаком. Я поднялась и включила заставку, которую тут же выключила, заметив его приподнятые брови. Он уловил мою мысль, тут уж было как пить дать. И судя по всему, был ей недоволен.

Чесноков был ниже меня на полголовы, усат, бородат и пузат. Я встала рядом с ним, и он движением руки заставил меня развернуться к аудитории. Шестьдесят пар глаз воззрились на меня с сочувствием. После лекций по эмпатии мы обычно добрели — Чесноков ставил ее в расписание перед обедом и под конец запускал мощную волну расслабления, чтобы настроить тех из нас, кто шел на ИП, на нужный лад.

— Фаина Голуб, — произнес он мое имя нараспев. — Вот, пожалуй, с вас мы и начнем практическое занятие.

— Сейчас?

— Ну а почему бы и нет. Чтобы вам не было скучно. — Он протянул мне ладонь с мясистыми пальцами, и я внутренне напряглась, понимая, что будет дальше. — Давайте.

— Я не… — я поймала себя на том, что отступила на шаг, и замерла на месте. — Но я же не смогу блокировать.

— Давайте. Считайте это тестом. Сдадите — получите доступ к занятиям по морталистике экстерном, без зачета. Там вам будет веселее.

Но мне вовсе не хотелось браться за эту руку. Чесноков прочтет мои мысли, а в них он далеко не импозантный и привлекательный мужчина, каким себя считает. Да и сметет меня его потоком напрочь, ибо тут и я буду передавать, и он. Это будет избиение младенца.

— Ой, а можно я? — пискнула с «камчатки» Кристи, и я послала ей благодарный взгляд. — Мне тоже скучно.

По кивку Чеснокова Кристи поднялась из-за стола и направилась к нам, и как обычно, мужские взгляды сокурсников устремились к ней.

Если попросить меня описать Кристину Пучкову двумя словами, я подберу их сразу.

Золотая игла.

Тоненькая светловолосая девушка в больших круглых очках и с улыбкой, которая скрывала талант мортала шестой категории. Красавица и умница с добрым сердцем, Кристи стирала память прикосновением руки, и она уже умела контролировать свою способность, когда попала в «Ланиакею». Она умела направлять воздействие именно на ту зону коры, где находился нужный фрагмент памяти — колола его иголочкой, без боли, и все, воспоминания нет.

Почти как выдернуть зуб. Упс! — и проблема решена. Ее обучение в «Ланиакее» должно было включать работу над точностью. Пока Кристи стирала из памяти дни и даже недели с момента прикосновения. Должна была часы, в идеале даже минуты в оговоренной заранее зоне.

Я рядом с ней периодически чувствовала себя нулем… но я доверяла ее контролю на сто десять процентов и протянула руку без малейшего колебания, когда она встала рядом.

— Ладно, Голуб, перед вами — нуль в телепатии, но шестерка в стирании памяти. Попробуйте поставить блок на свою способность, потом — на ее. Я не шучу. Сможете — пройдете экстерном. Я вас не читаю, работайте. Пучкова, надеюсь на вашу честность.

Я коснулась руки Кристи, и она улыбнулась, читая мои мысли.

— Легко.

Вспыхнула заставка, и на город в лучах золотисто-серебристого заката обрушился дождь.

— Вижу город, — сказала Кристи.

— Давайте, Голуб. Напрягите извилины.

Заставка мигнула, и дождь выключился. На залитом водой асфальте была тысяча луж, и в каждой из тысячи отражалось мое лицо. Но это были не мои мысли, а только заставка, только то, что я выставила перед собой, формируя защиту. Настоящие же мои мысли были упорядочены и точны. Я проговаривала алгоритм действий, но пока само действие пока получалось не очень.

— Красиво, — сказала Кристи, все так же улыбаясь.

— Голуб, давайте вслух. Проговаривайте алгоритм. Вербализуйте его, раз не можете мысленно.

— Раппорт, — сказала я, и Чесноков кивнул. — Подстраиваемся под акцептора, дыхание, поза, сердцебиение…

— Та-ак. Это вы знаете.

— Теперь определяем оптимальную тактику подавления. Поглощение, отражение или рассеивание.

— Да, хорошо. Что бы вы выбрали для мортала такой категории и такого воздействия?

Я задумалась всего на мгновение.

— Поглощение.

— Почему не отражение?

— Я сотру ей память, отразив поток.

— Рассеивание?

— Она сотрет мне несколько фрагментов вместо одного. Микроамнезия.

— Та-ак. Что даст поглощение?

— Я переведу ее частицы в свои волны и этим усилю свой блок. Чем сильнее будет ее воздействие, тем сильнее будет моя блокировка.

— Ловите мышей, Голуб. — Это было любимое директорское выражение, едва ли не высшая похвала в его устах. — Но это все пока только слова. Пробуйте.

— Извини, — одним губами прошептала Кристи.

***

— Ну что же, Голуб, я надеюсь, вам было не скучно. — Кристи отпустила мою руку, и я поморгала, не понимая, где нахожусь и какой сегодня день. — Пучкова, верните ей память.

Мгновение — и короткий укол иголкой, проткнувший мой экран с легкостью настоящей иглы, прокалывающей ткань, предстал передо мной после того, как Кристи вернула мне воспоминание.

— Извини, — сказала она еще раз.

Мы уселись обратно, я все еще была немного дезориентирована.

— Это было легко? — спросила ее.

Кристи кивнула.

— Очень. Ты даже как будто не сопротивлялась. Я тронула тебя совсем чуть-чуть, только пару последних дней стерла.

— Черт. — Я думала, что избиение младенца — это раппорт с Чесноковым. Кристи сделала меня одним пальцем.

— Та-ак, есть еще желающие сдать зачет?

Был еще один, но его Чесноков уложил на лопатки так же легко, как Кристи — меня.

— Ну, хватит пока развлечений, — сказал он, когда прозвенел звонок. — Я думаю, вы все поняли свой уровень сегодня, и не будете больше так сильно скучать, слушая, как преподаватель объясняет тему.

Да уж, мне было, над чем подумать.

Эйфория первых недель прошла так быстро. Я ехала сюда, потому что оказалась не такой как все, но здесь, в «Ланиакее» все были не такими, и это давило и заставляло постоянно оглядываться назад — есть ли там, позади, кто-то еще, или это я, Фаина Голуб, плетусь в хвосте марафона. Пока я, правда, держалась где-то посредине. Кристи летела как пароход в фарватере, и нам оставалось только глотать брызги из-под ее винтов.

— Ты демотивируешь, — сказала я ей, когда мы ехали домой. Нас поселили вместе в одном из домов неподалеку, которые «Ланиакея» снимала для своих студентов. Совсем рядом, две остановки на метро.

Она хихикнула, словно рассыпая вокруг золотистые колокольчики.

— Да прямо так уж и демотивирую. Фай, у тебя все бы вышло отлично, будь чуть больше практики. Я же знала, как ты будешь действовать. Ты транслировала, говорила, ты задействовала все каналы. Не смогла сосредоточиться. Когда научишься контролю, будет легче.

И Кристи оказалась права. После сдачи первого в триместре зачета по контролю способностей нам официально повысили категории до шестых, и в моем паспорте психопрактика появилась новая печать. «Телепатия, кат. 6». Красная. Седьмая категория вносилась черным, но насколько я знала, «семерок» среди нас не было. Или были, но пока скрывались, чтобы раскрыться окончательно на втором году обучения.

Я по-прежнему уставала так, что приходила и падала в постель, как в черную прорубь, но упрямо приближалось лето, а с ним приближались лекции Вагнера, которые я предчувствовала не хуже Рафа — заранее осознавая, что буду в его присутствии неуклюжа, нема и тупа, в общем, останусь собой.

Как там говорилось? Мой личный сорт героина? Кажется, зря я так скептически относилась к «Сумеркам». Перечитав книгу, я поняла, что Майер, скорее всего, знала об импринтинге не понаслышке, даже если и пыталась замаскировать его фантазией.

В «Ланиакее» тоже ждали Вагнера, особенно морталы, которые, если послушать их разговоры, прямо-таки жаждали крови, хотя их практика, естественно, должна была проходить в условиях симуляции. Я видела в «психушке» тренажеры для них. Будто приборы из какого-то фантастического фильма. Морталов допускали в группу к остальным только после работы над контролем. После сдачи зачета к нам их влилось четверо, и одного, Андрея Калину, даже называли новым Вагнером (меня это, ясное дело, бесило).

Андрей был высок и некрасив и так заносчив, что у нас с ним сразу же сложились взаимно неприязненные отношения. Уточню: у меня с ним. Просто потому что его сравнивали с Вагнером. Да, это был импринтинг во всей его неприглядной красе, именно то, о чем говорила Смолькина: личные чувства, которые могли бы помешать мне работать в случае, если Андрея поставят со мной в пару.

А мне ничто не должно было помешать.

Я занималась так упорно, что едва не заработала себе на мозге мозоль, но заставка постепенно становилась все гибче, включалась легче и держалась дольше, и, в конце концов, мне даже стало казаться, что все получается.

После летних каникул, когда мы вернулись к занятиям, к которым добавилась дисциплина МВ — мортальные воздействия, я поняла, что была слишком самонадеянна.

Летние небольшие каникулы я провела дома, и это пребывание нельзя было назвать отдыхом. Две недели натянутых разговоров, попыток притвориться, что все хорошо, хотя все было очень даже плохо…

Катя приезжала тоже, и я находила отдушину в ее компании. Хоть как-то отвлечься. Хотя бы вечерами не думать о том, что дома ждет холодный ужин и такой же холодный взгляд отца, снова говорящего мне, что я пришла поздно.

— Ты побудь дома, опять же уедешь скоро.

— Побуду, пап, — говорила я, но потом Зеленодольск накрывали длинные сумерки, плавно переходящие в утро — начались белые ночи — и я звонила Кате. Она всегда была мне рада.

Я уехала из дома, что называется, в растрепанных чувствах, с искусанными в кровь губами, с которых уже на перроне едва не сорвались обидные слова. Мама обняла меня и поцеловала в лоб и пожелала хорошо учиться.

— Галюня приедет на неделе, вы немножко не состыковались с ней, — сказал отец. Как будто я не знала. — Фаина, поезд идет. Ну, давай обнимемся.

Я обняла его, ткнулась носом куда-то в грудь и отпустила.

— До свидания, дочка.

— Я буду скучать, пап, — сказала я, глядя на него, и он не отвел глаз, но и не сказал в ответ того же.

Только:

— Звони. Пиши. Не пропадай.

Я сжала зубы, чтобы не спросить, а будет ли скучать он. Мама прослезилась, и я еще раз поцеловала ее и забралась в поезд, на котором должна была доехать до Ноябрьска, чтобы оттуда улететь во Внуково.

Кристи встретила меня в аэропорту, и в ее дружеском приветствии было больше тепла, чем в глазах провожавшего меня на все лето отца.

— Джек Аткинсон прилетел! — сказала она, помогая мне уложить чемодан в багажник такси. — С ума сойти, мы увидим его вживую. Такое впечатление, что попадем на парад планет. Только Каталины Р. не хватает.

Я постаралась утаить от Кристи свои невеселые мысли, ведь теперь мне это вполне даже и удавалось. Контроль способности — это нечто вроде езды на велосипеде. Научишься раз — и потом просто садишься и едешь, не прикладывая усилий, чтобы удержать равновесие.

С блокировкой было сложнее. Этот триместр у нас как раз был рассчитан на овладение начальным ее уровнем, до четвертой категории, как и сказал Чесноков, чтобы на следующий триместр мы уже были готовы блокировать пятую. Начало второго года обучения в «Ланиакее» было посвящено шестой категории, а далее антиперцепторы работали каждый по своей программе и уже в конце курса получали, как правило, список заявок-предложений от работодателей, среди которых выбирали то, что по душе.

В этом триместре мы с Кристи должны были видеться реже, но это когда начнутся практики, а пока на лекциях мы сидели, как и раньше, всем потоком. Разница по сравнению с первым триместром, конечно, была огромная, и я не сразу поняла, что не слышу мысленного пинг-понга телепатов, не чувствую жжения от направленного мне в спину потока эмоций, не уклоняюсь от летающих по аудитории бумажных шариков, брошенных телекинетиками.

В аудитории было тихо.

Когда вошел Вагнер, стало еще тише.

Конечно, Кристи знала о том, что он — мой импринт, ведь она проводила со мной семь дней в неделю. Она прикасалась ко мне — никто из преподавателей и студентов этого не делал, ведь все знали, что я — контактник и себя не контролирую, а значит, лезть в мою голову было не очень-то этично. Уж насчет этики здесь было четко — о Совете этики при Министерстве, который зорко следил за тем, что, как и сколько раз мы делаем, говорили шепотом и с благоговением.

Я старалась не скрывать от однокурсников мысли той Фаины, которая думала только об учебе. Заставка сияла где-то в глубине, а чаще всего ее просто не было — я слишком уставала, чтобы что-то мастерить в ответ на очередное «та-ак, телепаты». Пусть видят мои размышления о Чеснокове и восхищение Кристи.

Теперь, обладая контролем, я чувствовала себя намного увереннее. Мы все еще утром подписали соглашение о запрете на использование способностей в целях, противоречащих Кодексу «Ланиакеи», и теперь я точно знала, что без моего разрешения никто в мою голову не залезет. Школьные психодиагностики, умеющие определять присутствие способности и выявлять таким образом нарушителей, четко следили за тем, чтобы Кодекс соблюдался.

— Всем доброе утро. Меня зовут Денис Николаевич Вагнер, я буду вести у вас мортальные воздействия высшего порядка, — начал он, скользнув по аудитории взглядом. — Вижу знакомые лица. Голуб, Пучкова. Зайдете ко мне после занятий.

Я надеялась, что не свечусь сейчас пятисотваттной лампочкой, но на всякий случай уткнулась в тетрадь — ноутбуки в помещении, полном психопрактиков, были запрещены.

Я очень тщательно написала сегодняшнюю дату и украсила ее завитушками, краем уха слушая перекличку и даже отметив, что нас с Кристи Вагнер пропустил.

Мы начали с психофизиологии смертельных взаимодействий. Что происходит в мозге, когда на него воздействует мортальная волна, что происходит в голове у самого мортала. Теория была нам известна, психоскопические исследования позволяли дополнить ее практикой. После короткого опроса Вагнер попросил эмпатов оценить свои возможности и, если есть желание — выйти. То, что должно было последовать потом, могло им навредить.

Я бы тоже вышла, если бы могла.

В аудитории был проектор, и на экране вскоре возникло то, что мы бы вряд ли увидели где-нибудь кроме «Ланиакеи» — та самая запись, первая запись первого применения способностей еще тогда никому не известным морталом по имени Денис Вагнер.

Это не было видеосъемкой — это была уже знакомая мне психоскопия. Визуальный канал, слуховой, кинетический. Буквы ползли по экрану беззвучно, дополняя картинку — обычный летний день, белокурые мальчик и девочка, играющие во дворе дома, и мысли ни о чем не подозревающего человека, который с любопытством и интересом ожидает того, что будет.

Я знала, что произойдет — все мы знали, потому что уже слышали от старшего курса об этой записи и о том, что случится, и это была своеобразная шоковая терапия для тех, кто считал, что смертельные способности — это игра, в которую так весело поиграть.

Слуховой канал вспыхнул, когда врач-психоскоп дала стимуляцию. Сейчас это было запрещено, но тогда вспышки вызывали намеренно, считая, что это поможет вернее определить категорию способностей и даже обрести контроль.

«Денис, сейчас вы почувствуете умеренную боль. Химическое вещество будет раздражать нервную систему и позволит клеткам более свободно генерировать частицы и волны», — бесстрастно оповестили субтитры.

Кристи вцепилась в мою руку, я сжала ее, борясь с желанием закрыть глаза, хотя сам Вагнер смотрел на происходящее так, словно это его не касалось.

Все мое существо устремилось к нему с обреченной отчаянностью, хоть я и знала, что он не услышит моих мыслей — не сейчас, когда мы все были как переполненные до отказа резервуары предчувствия и страха.

Не смотри. Не надо. Ну не смотри же, прошу, Денис. Не смотри, не смотри…

Но он словно хотел видеть, что будет.

В следующую секунду все экраны почернели — разом, словно кто-то выключил запись, хотя я видела, что бегунок на экране не дошел до ее конца. Через несколько секунд запись замерла на «стоп».

Тишина в аудитории стояла такая, что ее можно было потрогать пальцами. Мурашки бегали у меня по шее, было тяжело дышать — мне было физически плохо из-за того, что мой импринт испытывал боль, пусть даже не сейчас, а одиннадцать лет назад. Я разжала руку, когда поняла, что могу сейчас сломать Кристи пальцы, и уткнулась в тетрадь, снова и снова проводя пальцами по завитушкам, которые нарисовала чуть ранее.

На Вагнера не смотрела — просто не могла.

— О боже, — сказал кто-то рядом. — Боже ты мой.

Но это был вовсе не бог.

Это был Денис Вагнер, и он убил человека, который причинил ему боль, одной лишь силой мысли.

Мы с Кристи покинули аудиторию последними. Я сказала ей, что не пойду к Вагнеру, и она кивнула, понимая, что это не прихоть, что я и в самом деле просто не смогу говорить с ним, находиться рядом и смотреть ему в глаза после того, что только что почувствовала.

— Скажи ему, я забыла. Что угодно. Скажи, не знаешь, — попросила я ее, выходя из аудитории, и она ободряюще похлопала меня по плечу, сочувственно глядя сквозь стекла очков.

— Ты до дома сама доберешься?

Я кивнула. Слезы стояли в груди холодным комом, но от них я избавлюсь. Наберу горячую ванну, включу мелодраму, поплачу. Сублимирую. Как-нибудь справлюсь с тем, что почувствовала в момент, который пришел ко мне флэшбеком спустя одиннадцать лет.

Кристи вздохнула и побрела к кабинету Вагнера. Я вышла из здания и поплелась к метро, чувствуя, что душевных сил у меня только на поездку до дома и осталось.

Как он может быть таким спокойным? У него, должно быть, железная психика.

Говорили же, что Аткинсон сначала поработал своим ментальным молотком над собой, убрав из своих личностных качеств всякие совершенно ненужные ему сострадание, сентиментальность, любовь…

Может, и Вагнер такой? Он даже не моргнул, глядя на экран. Даже не отвел взгляда… как будто уже давно принял решение смотреть во что бы то ни стало, чтобы помнить, чтобы каждый раз чувствовать последнее мгновение женщины, которая погибла из-за глупой ошибки, причинив бесконтрольному морталу боль.

До того момента в существование таких способностей не верили. Считалось, что максимум, на который можно рассчитывать — крутой телекинез, чтобы передвинуть грузовик, пирокинез, чтобы устроить пожар, провидение, позволяющее увидеть, что будет завтра…

Не смерть. Не убийство. Не что-то, что нельзя будет исправить по мановению руки.

Я не представляла, что пережил Вагнер, когда пришел в себя и осознал, что наделал. Я не знала, какое объяснение предоставили семье этого психопрактика, матери и жены, которая однажды утром просто не вернулась с работы.

Об этом случае не было ни слова в открытых источниках, но мы в «Ланиакее» знали. Должны были знать, что ошибаемся и порой последствия этих ошибок чудовищны.

Я заперлась в своей спальне и плакала так долго, что уснула, даже не услышав, как вернулась Кристи. Уже утром она сказала мне, что стучала, но я не открыла, и она решила не будить меня. Вагнер намерен поговорить со мной лично. Вчера она сказала ему, что не знает, почему я не пришла, и потому объяснять мне придется самой.

И он был не очень доволен тем, что я проигнорировала его указание.

Я заглянула в расписание — МВ там не было, так что мне придется договариваться о времени самой. Может быть, поймаю его где-нибудь между лекциями или после обеда перед практикой по телепатии. А может, Вагнер передумает и решит, что разговаривать со мной не так уж и обязательно.

Кристи сказала, он расспрашивал ее об успехах, и они вместе примерно прикинули расписание для индивидуальных тренингов. Но я-то не мортал и зачет по блокировке должна сдать только к концу триместра. Со мной-то какие ИП?

— Та-а-ак, психопрактики, — начал лекцию Чесноков, чуть заметно улыбаясь в усы. — Сегодня у нас необычный день, поскольку у нас необычный гость.

— Аткинсон! — взвизгнул кто-то из группы, и все захохотали: столько восхищения прозвучало в этом имени.

— Профессор Аткинсон, Любаева. В крайнем случае, мистер. Да, все верно, придет он, обещал к концу лекции прибыть. Я хочу, чтобы вы не ударили в грязь лицом и показали ему, что у нас, в «Ланиакее», студенты не только талантливы, но и воспитаны. Все вы знаете, что профессор говорит на русском языке, так что поймет он вас прекрасно. И пожалуйста, без фанатизма. Вчера мне пришлось иметь неприятный разговор с Денисом Николаевичем Вагнером из-за девушек с потока сенсоров, которые решили после лекций устроить с ним фотосессию.

— Сломаешь, — шепнула мне Кристи, и я положила ручку на стол.

Фотосессия, значит. Девушки, значит.

— Я думаю, все поняли, о ком я. Это первое и последнее предупреждение. В следующий раз будет замечание, и имена будут озвучены.

Петр Петрович, кажется, вы мне все-таки нравитесь.

Аткинсон на лекцию опоздал и пришел уже к концу второй, углубленной сенсорики, на которой нас осталось немного меньше — она была не нужна не всем. Мне, правда, не повезло — после нее я должна была отсидеть еще и углубленную кинетику как обладатель телекинетической способности. Не передать, как меня это «радовало».

Он вошел в аудиторию, постукивая тростью, и мы все замерли.

Даже я уставилась на Джека Аткинсона с открытым ртом, а я ведь уже была запечатлена на Вагнере. Но дело было не в его красоте или уродстве. Дело было в выражении лица.

Джек Аткинсон, по образованию психиатр, был на год младше Вагнера. В двадцать пять лет он попал в аварию, после которой и открылись его способности. Родители решили, что их сын спятил, и отправили его на лечение в психбольницу. Только когда после сеанса электрошоковой терапии у Аткинсона начались судороги, и он разметал всех врачей своими мысленными волнами, кто-то понял, наконец, что имеет дело не с помешанным, а с психопрактиком.

От электрошока у Аткинсона случился частичный паралич лицевого нерва, из-за чего левая сторона его лица выглядела словно окаменевшей. На фотографиях эту особенность услужливо подправляли, а на видео старались снимать справа. Но теперь он был здесь, настоящий, живой, и мы просто не могли отвести от него взгляда.

— Добрый день, — заговорил профессор глубоким чистым голосом. Слова он произносил очень правильно. — Меня зовут профессор Джек Александр Аткинсон, и я буду вести мортальные дисциплины высшего порядка у морталопрактиков. Но зашел поздороваться и с остальными студентами.

Он улыбнулся одной стороной лица, и это было жутко. Я бросила взгляд на Кристи — интересно было увидеть ее реакцию — и тут же дернула ее за руку, чтобы привести в чувство.

— Кристи.

Она заморгала, чиркая длинными ресницами по стеклам очков.

— Кристи, дыши.

Она посмотрела на меня, и в глазах я ее увидела то же, что она наверняка видела в моих, когда я смотрела на Вагнера.

Запечатление.

***

— Я сотру его, — сказала она мне уже на перемене перед нашим с ней общим «окном» между лекциями. — Я сотру этот момент из памяти, Фай, мне не нужен такой импринтинг. Я не хочу быть в него влюблена. Он уедет; все пройдет, когда я не буду видеть его вживую.

— Ты не имеешь права пользоваться своей способностью помимо случаев, оговоренных Кодексом, — начала я, но она покачала головой и не дала мне продолжить:

— Я не буду использовать способности в школе. Сотру все дома. Ты можешь доложить психодиагностикам, если хочешь… будешь права.

Я посмотрела на нее. Кристи была настроена решительно, но психодиагностики в «Ланиакее» недаром ели свой хлеб. Если узнают, что она стирает себе память, если узнают, что я ее покрываю, и мне, и ей не поздоровится.

— Пучкова! — Мы обе словно примерзли к месту, когда услышали голос Вагнера. Обернулись, чтобы увидеть его и Аткинсона, стоящих возле кабинета. — И вы, Голуб. Подойдите сюда.

Я не могла сделать и шага, и Кристи пришлось взять меня под руку, чтобы сдвинуть.

— Идем же, — одними губами проговорила она, когда я не поддалась сразу.

Прозвенел звонок, но взгляд Вагнера не оторвался ни на секунду от моего лица, словно он ждал, что я развернусь и убегу. Несчастная Кристи, запечатленная на человеке без сердца, и то была храбрее меня, хотя я представляла себе, что она чувствует. Я сделала шаг, еще шаг, а потом воздух перестал казаться плотной тканью, и движения стали легче.

— Кристина Пучкова, мортал амнестик-ремнестик, о котором я тебе говорил, — сказал Вагнер Аткинсону, когда мы приблизились. — Наша большая надежда, Джек. Обратимое стирание памяти. У нас в России таких еще не было.

Кристи на мгновение опустила взгляд, но тут же снова устремила его на Аткинсона и улыбнулась своей прекрасной улыбкой.

— Рада знакомству с вами, профессор.

— Взаимно. Наслышан о вас. Надеюсь, поработаем вместе уже скоро. — Аткинсон перевел взгляд на меня. — Фаина Голуб, полагаю.

Я моргнула. Ему рассказывали обо мне?

— Здравствуйте.

Я не отводила взгляда от его лица, чтобы не смотреть на Вагнера. И чем больше смотрела, тем сильнее осознавала, что если бы не этот паралич, Аткинсон мог бы покорять девичьи сердца взмахом ресниц. Густые темные волосы. Тонкий нос. Очерченные губы. Глаза казались темными, как мокрый асфальт, а крапинки в них были, как отражение света фонарей от этого асфальта. Я не смогла бы так открыто рассматривать Вагнера, у меня даже зрение как будто бы затуманивалось, когда я на него смотрела. Но Джека Аткинсона, поскольку он не вызывал во мне никаких чувств, я разглядывать могла. И понимала, что Кристи могло бы повезти с ее импринтом… если бы, если бы…

— Это она. Антиперцептор, Джек, и, возможно, один из универсалов, — сказал Вагнер.

Я снова моргнула. Так вот какой потенциал разглядел Вагнер. Универсал — тот, кто в равной степени хорошо владеет всеми тремя техниками блокировки. Тот, кому подвластно как рассеивание, так и поглощение, и отражение.

— С вами мы тоже поработаем, — кивнул Аткинсон, улыбнувшись уголком рта. — Правда, думаю, несколько меньше, хотя… Будет видно.

Он обменялся с нами парой реплик, и было видно, что разговор окончен. Но только не для меня.

— Голуб, задержитесь, — сказал Вагнер, когда мы с Кристи мягко развернулись, чтобы уйти. — Джек, позволишь?

Аткинсон кивнул, отступая от двери.

— Christine, — он произнес имя Кристи на английский манер, — позвольте, я провожу вас? У меня есть несколько вопросов.

На мгновение лицо Кристи словно полыхнуло изнутри, но это мог быть пойманный очками зайчик от лампы дневного света. Потом она снова стала собой.

— Конечно. Буду рада побеседовать.

Как мило.

— Голуб, идемте же. У меня не особенно много времени.

А вот и ты, моя суровая реальность.

Я вздохнула и повернулась к Вагнеру, придерживающему для меня дверь кабинета. Он, как обычно, пропустил меня вперед и жестом предложил усесться в одно из кресел у длинного стола заседаний. Когда я заняла свое место, сел ровно напротив. Намеренно, чтобы я не могла отвести взгляда.

— Что помешало вам прийти вчера?

Вопрос на миллион долларов, на который я так и не придумала более или менее удачного ответа.

— Я… — Вчерашнее снова накатило волной, и в этот момент, видя перед собой Вагнера, я ощущала свой импринтинг, как никогда, сильно. — Я забыла.

Он даже бровью не повел.

— Забыли.

— Да.

— За полдня. — Я не нашлась с дополнением, и он продолжил. — Голуб, мне нет необходимости говорить о том, что в большинстве случаев время для работы со студентами мне приходится выделять из своего личного.

Я почувствовала, как буквально замерзает мое сердце.

Еще чуть холоднее тон, пожалуйста. Чтобы оно окаменело и разбилось вдребезги уже наверняка.

— Извините, — выговорила я онемевшими губами.

— У вас что-то произошло? — Вопрос как будто искренний, вот только холод в глазах никуда не делся.

— Нет.

Вагнер несколько секунд помолчал, потом потянулся через стол и пододвинул ко мне лист с расписанием.

— Так, ладно. Я говорил с Чесноковым, и пока у вас все хорошо. Но возникли непредвиденные обстоятельства, и нам с вами нужно определиться с практиками здесь и сейчас. У меня не будет возможности переиграть расписание, поскольку мне нужно в сжатые сроки завершить исследование. Так что давайте подумаем вместе.

Он взял карандаш и прошелся по квадратикам второй половины дня.

— Придется работать чуть более интенсивно. Трижды в неделю вместо двух практик. Я думаю, справитесь. Чесноков предварительно одобрил, правда, у вас тогда остается всего один выходной.

Вагнер поднял на меня взгляд, карандаш застыл над бумагой.

— Голуб, у вас точно все нормально?

Нет, но знать ему об этом было незачем. Я поймала себя на том, что выставила заставку — неосознанно, потому что боялась ляпнуть что-нибудь лишнее, и тут же убрала ее, но было уже поздно.

Красная лампочка на панели у входа загорелась, оповещая о присутствии воздействия.

Диагностики, чтоб их! Только этого не хватало!

— Не нужно меня блокировать, Голуб, я еще ни разу не заглянул в ваши мысли.

— Извините, — снова сказала я. — Дело не в вас, просто…

Я замолчала.

— Просто?.. — подбодрил он.

— Просто это выходит само собой.

— Что именно?

Я собралась с духом.

— Этот блок или заставка, как я ее называю, — сказала, уткнувшись взглядом в расписание, — были со мной всегда, с самой вспышки. Помните тот телекинез?

Я бросила на Вагнера быстрый взгляд — он кивнул.

— Вот примерно так же и с ней. Я знаю, что вы не прочтете мои мысли, даже если я сейчас прикоснусь к вам. — Ну да, потому что они все сразу вылетят из головы. — Я знаю, что вы не читаете мои мысли на расстоянии, вы сами это сказали. Просто в какой-то момент… это как подушка безопасности, она срабатывает сама, без того, чтобы водитель автомобиля нажал на кнопку. Смолькина говорила, я генерирую две волны. Может, связано с этим.

Вагнер слушал внимательно и не перебивал, и я видела по его лицу, что он относится к моим словам серьезно. И только поэтому я договорила. У меня просто не было выбора, я должна была сказать ему хотя бы часть правды, потому как притворяться было бы хуже.

— Потому… я блокировала, да. Вы правы, кое-что случилось, и я бы не хотела…

— Я понимаю. Извините.

Я замолчала. Вагнер отложил карандаш, и его лицо приобрело задумчивое выражение.

— В морталистике, — сказал он, глядя куда-то сквозь меня, — как и в антиперцепции, огромное значение для работы имеет состояние, которое мы привыкли называть трансом. Приложение или блокирование смертельной силы требует максимальной сосредоточенности и подчас сверхнапряжения мозга, а транс должен быть создан за некоторое время до воздействия, иначе у мортала может быть шок из-за резкого возрастания активности коры, а антиперцептор просто не сможет блокировать удар. Именно поэтому я обратил тогда на вас внимание, Голуб. У вас этот транс мгновенный. Как будто нажимаете на кнопку, как вы и сказали. И вы не прилагаете для этого никаких усилий.

Интересный объект, понятно.

Но он еще не договорил.

— Работа антиперцептора едва ли не сложнее работы морталопрактика. Я уверен, вы справитесь, но если вдруг вам покажется, что вы не подходите или недостаточно сильны, просто знайте, что морталопрактики вроде меня и Джека достигают транса за одну вторую секунды. Ваши данные — одна четвертая.

Вагнер чуть заметно улыбнулся, глядя на мое наверняка растерянное лицо.

— Итак, вернемся к практикам. — Он быстро сверился со своим расписанием и проставил крестики в пустых квадратиках, после чего пододвинул расписание мне. — Если все устраивает, я отдам на утверждение.

Я посмотрела.

— Меня все устраивает.

Он забрал расписание.

— Хорошо. Ну, все, Голуб, можете идти.

Я тут же поднялась.

— Да, пока вспомнил. — Я замерла. — Лена передавала вам благодарность. Помните ее?

Еще бы. Губы сами растянулись в улыбке, а в груди стало тепло, словно сердце положили в нагретый солнцем песок. Я приходила в тот кафетерий с Катей все две недели до отъезда, и однокурсники каждый день удивлялись тому, как вкусно готовит Лена. И каждый раз обещали прийти снова, вызывая на ее лице подобие улыбки.

— Помню, — сказала я воодушевленно. — У нее все хорошо?

Вагнер кивнул, убирая со стола бумаги и тоже поднимаясь.

— Все хорошо. — Наши взгляды встретились. — И от меня тоже спасибо.

И как бороться с импринтингом, если на сердце творится черт знает что?

Я с трудом заставила себя отвести глаза, пока это не стало неприличным.

— Пожалуйста.

Я вышла из кабинета — как будто совсем другой человек! — и почти полетела по холлу, оглядываясь в поисках Кристи. Ее нигде не было, а это значило, что она могла быть только в одном месте.

Там я ее и нашла. В женском туалете, сидящую на подоконнике и глядящую в никуда, пока по ее прекрасному лицу катились слезы.

Мне бы хотелось думать, что я у Вагнера одна такая умница, но… увы, это было не так. Всего на потоке нас было шестьдесят пять человек: пять морталов, включая Кристи, двадцать сенсоров, то есть тех, кто мог принимать и посылать ощущения, двадцать три кинетика, обладающих способностью воздействовать на физические среды и объекты, и семнадцать дуалов, как я, с изначально равными кинетическими и сенсорными возможностями.

К концу первого триместра из нас выделили шестерых антиперцепторов.

Если я думала, что ад был до этого, то стоило подумать еще. Поскольку Вагнера ждали какие-то дела, расписание переменили, и Чесноков буквально озверел на своих практиках, заставляя нас отрабатывать раппорт и блок снова и снова, чтобы провести зачет уже в конце недели, в субботу, как раз перед моим первым практическим занятием по «защите от темных искусств».

Кристи с ужасом заглянула в мое расписание, показала не менее ужасное свое.

— Вагнер, Аткинсон, Вагнер, Аткинсон, Аткинсон. Меня не готовили к таким нагрузкам!

— Тебе хотя бы не нужно сдавать зачет по блокировке, — сказала я, но это ее мало утешило.

Чесноков выходил из себя медленно, но когда выходил, лучше было его не трогать. В «психушке» для практик не было окон, а дверь закрывалась изнутри, и иногда нам становилось очень не по себе от воздействий, которые летали вокруг. А еще оттого, что успехов, в общем-то, не делал никто.

— Голуб, это не блокировка, это игра в гляделки! Мартынов, пока вы развернете вашу тяжелую артиллерию, от вас уже ничего не останется. Та-ак, антиперцепторы! Начинаем снова, вербализуйте этапы, проговаривайте вслух.

— Раппорт… — послушно заводили мы.

— В условиях, когда вы не будете знать, с чем или с кем имеете дело, транс должен быть мгновенным. Включайтесь сразу. Работаем на рассеивание, смотрим на меня.

Радиоприемник в голове начинал греметь мыслями Чеснокова, забивая наши собственные, сбивая с толку, мешая мыслить. Звук становился все громче и громче, и спустя минуту от этих воплей начинала болеть голова. Ощущение было — словно кто-то надел на меня наушники и врубил тяжелый рок. Но это была еще только четвертая категория, это был блок, который мы должны были ставить с легкостью «привет, как дела», попутно наливая утренний кофе и читая газету.

Я не представляла, как буду работать с «пятеркой» и выше.

— Классификация психопрактических способностей, параграф первый, — гремел Чесноков. — Классификация строится на различии генерируемых клетками Телле частиц-волн. Поток частиц позволяет воздействовать на окружающую среду и изменять ее. Это кинетические способности. Поток волн позволяет ощущать и создавать ощущения. Это сенсорные способности…

Тишина наступала неожиданно. Чесноков оглядывался на стоящего рядом психодиагностика, и та качала головой, давая понять, что не ощутила блока.

— Не справился никто. Снова. Вербализуем!

— Раппорт… — начинали мы.

И так до бесконечности. К концу недели слово «вербализуем» я ненавидела. Но Чесноков не зря был директором и не зря он муштровал нас так, что и его мы к концу недели ненавидели. В какой-то миг усталость и раздражение взяли свое. Мы перестали подстраиваться, перестали выпендриваться перед другими и самими собой, нам просто хотелось, чтобы его мысленное радио заткнулось.

И у нас начало получаться.

В пятницу практически одновременно я и Нестор Левин, обладатель шестой категории биолокации, поставили блоки. Чесноков был доволен как слон, но уйти пораньше нам не разрешил. Мы работали до тех пор, пока вся группа не смогла добиться результата. Видимо, наш с Нестором пример вдохновил и остальных — к вечеру пятницы мы каждый смогли блокировать Чеснокова хоть раз.

Меня и Нестора он заставил проделать все трижды, используя сначала поглощение — его мысленная волна превратилась в моей голове в электрическую, и на заставку-город хлынул настоящий ливень с громом и молнией; потом отражение — серебристое зеркало цвета вагнеровских глаз, тут все было просто; и наконец, рассеивание, когда зеркало разлетелось на куски, и в каждом из них вопил тоненьким голоском микроскопический директор.

Зачет в субботу мы сдали все. Кристи поздравила меня, немного бледная после лекции Аткинсона — и очередного запечатления, с которым ей придется жить до конца дня.

— Он очень круто рассказывает, Фай, — сказала она мне за ужином, уже сняв импринтинг. — Он знает, о чем говорит. Мы и без импринтинга от него в восторге. Если бы еще он не был таким милым…

И я знала, что она не о внешности. Вагнер был как кремень, как ледяная скала, как айсберг, об который наверняка разбился ни один влюбленный «Титаник». И все же мы знали, что под этой ледяной оболочкой скрывается нормальное живое сердце, которое однажды достанется одной из нас. Ну или не из нас, но все же кому-то достанется.

Что до Аткинсона… он был сама вежливость. Обращался к студентам по имени, не позволял говорить себе «сэр». Помогал понять, что не так, объяснял непонятные моменты так подробно, что понял бы даже непсихопрактик-первоклашка. С удовольствием общался на английском языке со студентами, которые решили его подтянуть.

Разница налицо.

Вот только эта вежливость и приветливость были маской. На самом деле Аткинсон ничего не чувствовал. Слишком сильно его искалечили в той психбольнице, и чтобы остаться нормальным и не спятить на самом деле, ему пришлось отрезать часть личности, отвечающую за эмоции.

По крайней мере, так говорили.

Я раздумывала об этом, шагая в воскресенье по пустому коридору к «психушке». Чесноков, Вагнер и какой-то невзрачный мужчина, которого я раньше не видела, уже ждали меня, хотя я не опаздывала.

— Та-ак, — начал Чесноков, когда мы вошли. — Зачет вы сдали, поэтому давайте сразу к делу. Это Стервятников Василий Алексеевич, психодиагностик, блокиратор 4 категории, сегодня работаем с ней.

Мужчина кивнул в ответ на мой кивок, преподаватели расселись на местах и я, как ребенок, которому было нужно прочитать перед взрослыми стишок, вышла вперед. Слова Смолькиной так некстати всплыли в голове, но я отбросила их прочь. До сих пор же мне импринтинг не мешал… Ничего, я контролирую.

— Голуб, блокируйте.

Чесноков мысленно загремел, и я от растерянности пропустила удар. Стервятников молча смотрел на меня, не чувствуя блока, и мысль замолкла.

— Вербализуйте, если не можете. Еще раз.

Неудачно.

— Та-ак, Голуб. Вы снова думаете, и это плохо. Не пытайтесь выбирать, чем действовать, просто блокируйте.

Неудачно.

Новая волна — уже молча.

Неудачно.

Чесноков сдался через полчаса. Он объявил перерыв и вышел на перекур, и Стервятников поплелся за ним, как собачка. Вагнер вышел с телефоном в руке, закрыв за собой дверь. Я уселась на свободное место в самом конце ряда кресел, стараясь не чувствовать себя виноватой — получалось плохо — и сосредоточила все усилия на том, чтобы постараться понять, что не так.

Все сходилось на одном. Это «не так» звали Денисом Вагнером. Меня нервировало его присутствие, я постоянно пыталась не смотреть на него, постоянно думала о том, что сейчас он увидит, как я в очередной раз не смогу сделать то, что уже делала, — и снова пропускала удар.

Наказание какое-то. Я понимала, что от меня не ждали успехов на самой первой практике, и что волнение из-за того, что придется работать с настоящим, а не выдуманным смертельным воздействием — это нормально. Но это не было просто волнение. Это был импринтинг, который мог мне здорово испортить жизнь уже сейчас.

Вторая часть практики после перерыва была не лучше. Я не могла блокировать даже простейшее воздействие, и Чесноков к концу занятия уже нервничал и прерывал нас все чаще.

— Голуб, нам всем хочется отдохнуть дома в воскресенье, но если у вас практика, значит, надо работать, — рычал он, расхаживая по «психушке» туда-сюда. — Вы же уже делали это. В чем заминка?

Он устремил на меня взгляд, и я каким-то шестым чувством поняла, что будет дальше. Но я не могла позволить ему прочесть, что творилось у меня в голове. Я не могла выдать себя, это было равносильно тому, чтобы прокричать имя Вагнера на всю школу.

В голове снова вспыхнула заставка, и на этот раз она была черная, как самая темная ночь, закрывая уже не чужие — мои собственные мысли от попытки их прочитать. По темному городу шла пара, мужчина и женщина, и они уходили все дальше от фонаря, освещавшего их спины, и асфальт под ногами блестел лужами, отражая свет.

— Да вы тут, я смотрю, вообще не о занятиях думаете, Голуб, — сказал Чесноков. — Я понимаю, лето, молодость, но романтические…

Он посмотрел на Стервятникова, который поднял руку, и замер. Посмотрел на меня.

— Та-ак. Понятно. То есть защищаться мы все-таки можем. — Он обернулся к Вагнеру, который наблюдал за происходящим уже как-то холодно-безразлично — видимо, тоже устал ждать. — Денис Николаевич, посмотрите.

В черном городе полил дождь. Вагнер посмотрел на меня, читая мысли — в первый раз касаясь меня своими способностями, и теперь-то мне уж точно пришлось собрать все силы, чтобы не выдать своих чувств.

Внутри меня бушевала настоящая буря, но на экране пара просто шла по улице, держась за руки, и сквозь дождь все-таки можно было разглядеть, как на перекрестке у следующего фонаря девушка положила голову своему спутнику на плечо. А потом обернулась и посмотрела в экран, и это была я.

— Это не ее настоящие мысли, — сказал Стервятников, когда Чесноков посмотрел на него в ожидании объяснений. — Я четко чувствую две волны, но первая здесь блокируется второй по типу поглощения.

— И усиливает ее, — сказал Вагнер, поворачиваясь к нему.

Психодиагностик кивнул.

— Хорошо. — Короткий кивок уже мне. — Голуб, я не читаю ваши мысли.

— Аналогично — подал голос Чесноков, и экран упал.

Они, казалось, забыли обо мне и начали обсуждать увиденное. Я же была одновременно и рада, что все так вышло, и нет.

Не все в мире крутится вокруг Вагнера. В моем мире — да, но это плохая отговорка для психопрактика, который должен работать, когда скажут, а не только, когда надо спрятать чувства. Блокиратор не должен быть зависим от эмоций, он должен просто делать свою работу: как врач. Да, ему жаль человека, которому он зашивает рану, но он все равно вонзает иглу в живую плоть.

Время практики уже кончилось, и решили продолжить в следующий раз. Вагнер едва посмотрел на меня, когда я попрощалась и вышла — их обсуждение все продолжалось, и, похоже, было очень интересным, вот только об объекте уже забыли.

Я была ужасно расстроена.

На следующей практике все повторилось ровно с тем же эффектом. Я не могла сосредоточиться даже на отражении/поглощении/рассеивании самой прямой и самой слабой волны. Чесноков метал громы и молнии — мысленно и вслух — и говорил, что еще не видел, чтобы студент, умеющий ставить блок на собственные мысли, не мог отбить чужие. Вагнер был задумчив, и мне его задумчивость не нравилась еще больше, чем чесноковская досада. В конце концов, порекомендовал меня он, поверил в меня он...

И где этот хваленый транс? Где универсальный блокиратор, способный отражать, поглощать и рассеивать?

Мне хорошо удавалось только одно — прятать от них мысли, и я несколько раз чувствовала, как Чесноков пытается поймать меня, проникнуть в мою голову, чтобы все-таки узнать, в чем дело, узнать, о чем я думаю. Но ему не удавалось. Я держала экран постоянно, подпитывая его волной, исходящей от меня же самой — второй волной, которая была полна страха и осознания того, что от провала меня может отделять еще одна практика.

Еще одна безуспешная попытка.

Еще одно слово.

И оно было сказано. Через две недели Вагнер сдался и вызвал меня к себе в обеденный перерыв. Я знала, о чем будет разговор, но все же была не готова к тому, что увидела в его глазах — определенность, подернутую льдом равнодушия. Он снова пригласил меня сесть и снова уселся напротив.

Казалось, это совсем не тот человек, что благодарил меня за то, что я оказала услугу его сестре.

Вагнер пододвинул ко мне расписание, и я увидела то же, что и в своем его экземпляре не далее как вчера утром. Практик больше не было. Они кончились, и меня, похоже, вызвали не затем, чтобы обсудить новые сроки.

Я сжала на коленях ледяные пальцы и посмотрела на Вагнера, стараясь не выдать внутренней дрожи.

— К сожалению, я вынужден озвучить вывод, который не устраивает нас обоих, — сказал он.

Так сразу? Нет!

— Практика показала, что вы можете защищать только свои мысли. Это хорошо, но для антиперцептора недостаточно, — продолжил он. — Возможно, это ваш предел. Возможно, нет, но у меня уже нет времени в этом разбираться, мне нужно уехать. Я передам вас Джеку Аткинсону, который проведет с вами еще четыре занятия до конца июля.

Он поставил крестики, сразу ручкой, давая понять, что это окончательно. Я начала благодарить, но наткнулась на ледяной взгляд и затихла.

— Это неформально, Голуб. Я оказываю вам очень большую услугу, поскольку все еще считаю, что не ошибся. Аткинсон не занимается с неморталами, но он согласился, что вам нужно дать еще один шанс.

Последний. Мне не нужно было читать мысли, чтобы понять.

— Я вернусь в августе. У вас есть две недели, Голуб, чтобы доказать, что вы можете стать антиперцептором. Если нет — вы будете переведены к сенсорам, так как с телепатией у вас все-таки лучше, чем с телекинезом.

Контактный телепат шестой категории с возможностью защиты от бесконтактного чтения мыслей. Полезное умение для психолога, которым я стану по окончании ТюмПУ. Но не для выпускницы «Ланиакеи». Да и дадут ли мне тогда здесь доучиться?

Красная лампочка вспыхнула, возвещая о том, что я использую воздействие, но Вагнер не сказал ни слова. Я убрала заставку, избегая смотреть ему в глаза.

— Мне жаль. — Да ничего тебе не жаль, разве я не слышу?

Он не сказал, что мне можно идти, но я поднялась и попрощалась, все так же на него не глядя.

Я не смотрела под ноги и потому едва не полетела на асфальт, оступившись на выходе из здания. Каблук новой туфли с громким треском сломался и остался лежать прямо на лестнице.

— Да чтоб тебя! — рявкнула я зло, понимая, что еще немного и просто взорвусь. Подняв каблук, я сунула его в сумку и похромала к подземке.

Уже дома я заметила, что сумку я застегнуть забыла, и что из нее пропали телефон, документы и кошелек. Наверное, вытащили в толкучке в метро.

Кристи дала мне свой телефон, и банковскую карту я заблокировала, а симку восстановила, показав вместо паспорта выданную в полиции бумажку, но все равно на душе было паршиво.

Еще хуже стало, когда Вагнер уехал — так и не сказав мне ни слова после того, как озвучил мои новые перспективы. Но мне, похоже, пора было привыкать к мысли о том, что наши с ним пути разойдутся.

Весь этот месяц мне не удавалось поговорить с Галей, которая, похоже, меня избегала. Отвечала на телефонные звонки редко, писала, что занята, по скайпу до нее тоже было не дозвониться. Я не знала, что думать... впрочем, причин для раздумий и без того было предостаточно.

Я разочаровала Вагнера — это слово грызло меня, не давая покоя.

Я не могла спать. Ложась на кровать и выключая свет, я снова видела перед собой его лицо и слышала голос «мне придется озвучить вывод, который не устраивает нас обоих, Голуб». Конечно, его не устраивало. Меня саму не устраивало, и я все чаще и чаще думала о том, что Смолькиной стоило не жалеть меня. Отнестись построже. Написать отказ сразу, чтобы не обнадеживать. Я понимала, что ищу виноватых, но виновата была лишь моя самонадеянность.

Мне нужно было поменьше думать об импринтинге и побольше — об учебе. Мне нужно было перестать вести себя, как героиня фэнтези-романа об истинной паре, и вспомнить о том, что вообще-то помимо сердца у меня еще есть и мозг. И что я приехала в «Ланиакею», чтобы стать антиперцептором шестой категории, а не Фаиной Вагнер, как бы привлекательно это ни звучало.

О да, аргументов у меня было много.

В субботу Аткинсон ждал меня у двери «психушки», и рядом с ним стоял долговязый Андрей Калина, при виде которого я сразу стала раздражаться. Они синхронно кивнули в ответ на приветствие и пропустили меня вперед, и я вошла внутрь.

— Денис рассказал мне о ваших затруднениях, — дипломатично сказал Аткинсон, едва за нами закрылась дверь. — Я примерно понимаю, в чем дело…

О господи, я надеюсь, даже не догадываешься.

— …и потому пригласил сюда Андрея в качестве помощника.

Я покосилась на Калину, который сразу же вышел в центр «психушки» и встал там, всем своим видом показывая, как ему скучно.

— У Андрея телекинетическая «пятерка», — продолжил Аткинсон. — По моей просьбе вы с ним поработаете в паре. Начнем сразу с пятой категории, а там посмотрим.

Он отставил трость в сторону и повернулся ко мне. Глаза под густыми ресницами смотрели приветливо, и хоть я и знала, что эта эмоция — всего лишь маска, мне стало чуточку легче.

Аткинсон не осуждал меня. Он знал, что у меня не получалось, но не осуждал.

— Я решил, что мы с вами попробуем обойтись минимумом лишних глаз, — сказал он, глядя прямо на меня. — Никаких блокираторов на подстраховке, никаких диагностиков. Максимально приближенные к полевым условия, то есть способность уже изначально выше той, которую вы должны уметь блокировать. Иногда ощущение реальности приходит не сразу. Возможно, это ваш случай.

Я кивнула. Я была готова делать все, что скажет Аткинсон, если это поможет мне стать антиперцептором.

— Просто воздействие и просто блок, — сказал он, когда я вышла вперед и встала напротив Калины. — Не обращайте на меня внимания. Работаем.

Мгновение — и в меня ударил и с силой отбросил назад телекинетический поток. Стена «психушки» в самом деле была мягкой, сейчас я эту мягкость опробовала на себе, а вот приземление на пол было даже болезненным.

Это тебе не чесноковское радио, Фаина, это самые настоящие ушибленные коленки.

Но я была рада, что Аткинсон и Калина не жеманничают. Быть может, так даже лучше. Быть может, он прав, и меня останавливало не только присутствие Вагнера, а еще и ощущение блокиратора, готового защитить, если станет совсем плохо. Здесь рядом со мной были два мортала, и ни у одного из них не было даже хлипкой «двойки» по блокировке способностей.

Выкручивайся сама.

Поднявшись, я снова вышла в центр.

— Еще раз.

Все повторилось снова. И снова. И снова, пока я не разозлилась и не установила, наконец, этот злосчастный раппорт и не выдала поглощение, остановившее поток частиц. Черный город в голове вспыхнул молнией, полил дождь. Я осталась на месте, хотя за первым ударом тут же последовал второй и третий. Но я успевала выставлять заставку заранее. Теперь — да, потому что была зла и коленки болели, а боль всегда заставляла мои способности просыпаться.

— Фаина, расскажите мне о том, как вы блокировали поток, пожалуйста, — попросил Аткинсон, когда я проделала блок в десятый, наверное, раз, и объявили перерыв.

Ну, хотя бы не «вербализуйте».

— Создала раппорт. — Аткинсон кивнул. — Оценила величину зрачков, глубину и частоту дыхания кинетика до момента удара. Потом выбрала блок. Решила, что наиболее верным здесь будет поглощение. Если бы я отразила волну в кинетика, она бы отбросила его назад. В условиях открытого пространства это могло бы быть для него опасно.

Кодекс, какая-то часть, какой-то параграф.

Не применяй способности против других, если ситуация не угрожает твоей собственной безопасности или безопасности клиента.

Мы всегда должны были помнить о бесконтрольных психопрактиках — тех, которые били волнами или частицами, не потому что хотели, а потому что просто не могли сдержаться. На практике это означало, что даже если бы Вагнер решил прихлопнуть меня своей семибалльной волной, я должна была бы дважды подумать перед тем, как ставить зеркало — а вдруг он сделал это потому, что потерял контроль, а не потому, что на самом деле хотел меня убить?

— А рассеивание? Почему не оно?

— Здесь способность пятой категории, — сказала я. — При рассеивании часть моих клеток, получив кинетический удар, оказалась бы вырванной из тела.

Видела картинки обсыпанных мелкой кровавой сыпью психопрактиков... Нет, спасибо, я как-то не готова.

Аткинсон снова кивнул.

— Хорошо, попробуем снова.

Мы попробовали. Аткинсон кивал, когда я делала все правильно, подбадривал, когда не получалось, и так постепенно, шаг за шагом я отработала на Калине все три вида блока кинетического воздействия — с самого начала, помня то, чему учил Чесноков, и слушая ненавязчивые подсказки одного из самых сильных морталов на планете.

И почему он не работает с антиперцепторами? Да мы бы бегом бежали к нему на практику.

Второе занятие прошло на «ура». Я ждала третьего и уже верила в себя, и даже почти не удивилась, когда зашла в «психушку» и увидела, что сегодня там много народу: Аткинсон, Калина и два блокиратора — один, Владимир Васильевич Левин, старший преподаватель нашего курса, чтобы защитить меня, второй, некто Ковров — самого Калину. Как сказал Аткинсон «Андрей — мортал, но не immortal» (прим. — с англ. «бессмертный»). Если бы я отразила воздействие, ему бы пришлось несладко.

После короткого опроса мы разошлись по местам, и по команде Аткинсона Калина ударил. Раппорт я установила мгновенно. Поток частиц врезался в экран — он становился все больше и больше, заставка была все массивнее и массивнее и все крепче, — и люди в городе подняли головы, наблюдая, как ночное небо прорезают метеориты. Они сгорели, не долетев до земли.

Еще удар — снова поглощение.

И еще. И еще. И еще, пока Аткинсон не остановил нас, подняв руку.

Нормальная сторона его лица улыбалась, делая общее выражение жутковатым.

— Спасибо, Андрей. Очень хорошо, Фаина. После перерыва вы останетесь вдвоем и поработаете над отражением. Антиперцепторы останутся с вами, а я понаблюдаю с той стороны.

Только это, наверное, и спасло нас.

В человеческом мозге восемь миллиардов нейронов, каждому из которых можно причинить боль. Двенадцать пар черепно-мозговых нервов выходят из мозга к разным органам — и им тоже можно причинить боль. Спинной мозг состоит из тридцати одного сегмента, от каждого из которых отходит по паре спинномозговых нервов — и им тоже можно причинить боль. А еще есть вегетативная нервная система. И да, ей тоже можно причинить боль.

Морталы вроде Вагнера и Калины этим и занимались. Они действовали напрямую на нервную систему, заставляя ее болеть и иногда так сильно, что вслед за болью наступала смерть. Мозг просто не выдерживал и перегорал, как перегорает от перепада напряжения воткнутый в розетку утюг.

Финиш, баста, конец. Просто безграничные возможности, если так посмотреть.

Вот только легко сказать — убей. Легко отдать команду, зная, что это не ты будешь нажимать на ментальную красную кнопку и не тебе в конечном итоге жить, зная, как выглядят в смерти глаза человека, которого ты лишил жизни.

В первый раз Вагнер применил свои способности неосознанно, но факт от этого не перестал быть фактом — он сделал это, сотворил то, что нельзя исправить. В него тогда вцепились обеими руками и ногами — все, начиная от ФСБ и заканчивая международными организациями по борьбе с терроризмом — но не затем, чтобы наказать или посочувствовать, нет.

Парень может убивать мыслью, так давайте же сделаем его нашим карманным киллером! Пусть убивает террористов, ну а что, он же умеет. А еще можно доверить ему проведение смертной казни, чего же пропадать таланту? Кстати, где-то идет война, пусть едет туда, помогает нашим ребятам. Ему даже оружие не нужно — он сам это оружие. Пусть работает! Умеет же. Может. А закон? Ну, мы разрешим ему это делать безнаказанно, ведь только страх наказания обычно и удерживает людей от преступления закона, правда?

Никто не считался с его желаниями. Государство заполучило в лице первого мортала смертельное оружие с невиданным потенциалом и приготовилось потрясать им, запугивая соседей. И кое-кто страшно расстроился, когда Вагнер отклонил одно предложение за другим — походя отмахиваясь от шести-, семи-, а может, даже и восьмизначных гонораров.

А потом в Америке появился Аткинсон, а вместе с ним — движение за права психопрактиков, которое в России очень долго существовало только на уровне Зеленодольска и прочих мелких городков. И мир словно опомнился.

«Мортус» значит смерть, но смерть не обязательно предполагала гибель всего организма.

Да, телекинетики-морталы вызывали смещение внутренних органов, выдергивали из них нервы и сосуды, вызывая внутренние кровотечения и травмы, несовместимые с жизнью.

Да, суггестивы внушали человеку мысли о самоубийстве, настолько сильные, что они оказывались сильнее инстинкта самосохранения.

Но Аткинсон убивал кору мозга, фактически превращая человека в овощ — и сохранял жизнь.

Амнестики вроде Кристи стирали память, делая из взрослых людей младенцев — и сохраняли жизнь.

Их было не так много, этих морталов, готовых применять смертельные способности против других людей... и, к сожалению, встречались среди них и те, что думали, что готовы, но ошибались — и платили за это своей и чужими жизнями.

Андрей Калина дестабилизировался на моих глазах, и это было страшно.

По сигналу Аткинсона, данному с той стороны «психушки», мы начали работу над отражением. Калина ударил раз, я отразила, защищающий его блокиратор поглотил поток. Следующий удар — блокиратор поглотил поток. Владимир Васильевич стоял спокойно, чувствуя мой блок своей второй способностью и зная, что все хорошо.

И на этот раз у меня и вправду все получалось — с обидной легкостью в отсутствие Вагнера, который сейчас наверняка был бы доволен мной, если бы увидел. Да я сама была собой довольна. В группе все делали успехи, и только я из-за этого треклятого импринтинга плелась в хвосте. Но вчера меня похвалил сам Чесноков, сказав, что я снова начала ловить мышей — а это значило, что мои успехи заметили.

Я была благодарна Аткинсону за то, что он возился со мной.

Я была — со смешанным чувством в груди — благодарна Вагнеру за то, что он все-таки не сдался и оказал мне эту большую услугу.

— Хорошо. Спасибо, Андрей, Фаина. На сегодня закончили, — сказал Аткинсон, и блокираторы потянулись к выходу.

Калина задумчиво стоял в центре «психушки», словно поглощенный мыслями. Я привычно поблагодарила его за то, что позанимался со мной — он хоть и раздражал меня, но вел себя на практике очень сдержанно и всегда дважды переспрашивал, готова ли я, прежде чем приступить к серии ударов — и тоже пошла к двери.

Первый из блокираторов успел открыть дверь, когда весь мир вокруг заволокло красным.

Смертельное воздействие.

Я еще успела услышать чужой вскрик, успела почувствовать, как один из блокираторов все-таки выставил — почти одновременно со мной — антиперцептивный блок, но было уже поздно.

Поток частиц добрался до мозга.

Боль потрясла меня до основания.

Мгновенно я потеряла ощущение почвы под ногами, я ничего не слышала, не видела и не ощущала и успела только с криком выставить вперед руку, чтобы не приложиться к полу лицом, когда упаду.

Но ощущения удара все не было. Мортальное воздействие оглушило и ослепило меня, воздействуя разом на все чувства и превращая мир вокруг в клубок бесконечной агонии.

И боль в ней тоже была бесконечной.

Я падала в красную бездну, полную тишины и безумия, и в городе, объятом пламенем, метались растерянные люди — и они тоже были тихи и безумны, и их красные рты раскрывались в криках, которые я не слышала. Экран замкнуло — по нему то и дело пробегали электрические всполохи, а в городе то начинался, то прекращался дождь, били в землю метеориты, тряслась под ногами земля, откуда-то нахлынуло, смывая людей и постройки, алое цунами.

Мамочки! — закричали обе моих Фаины, прижимаясь друг к другу. — Мамочки!

Волна смела нас.

Я падала вниз и вниз, и красного становилось все больше и больше. Оно заползало мне в глаза, в уши и в нос, мешало дышать, обволакивало сердце кровавым туманом, заставляя его биться все медленнее…

Реже…

Тише…

о боже о боже о боже о боже о боже

— Нет! — закричала я, когда красное подступило еще ближе и сжалось вокруг меня, обвивая огненными кольцами.

— Нет! — закричали все люди в городе, подняв головы, разинув свои безмолвные красные рты.

Я не знала, что делать. Я не знала, как справиться самой. Экран вспыхнул в последний раз, и город исчез в огненной реке, и по заставке, множась и ширясь, побежала сотня маленьких трещин.

Еще немного — и она лопнет, засыпав меня осколками.

— Нет! — снова закричали Фаины, хватаясь друг за друга в океане этого безумия. — Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне! Пожалуйста!

Красное пламя вокруг набухло крупными каплями и грозило разверзнуться тьмой и поглотить меня. Еще мгновение — и меня снова сметет, вот только на сей раз это алое хлынет и по ту сторону экрана, ведь я больше не смогу его сдержать.

Мы обе вытянули вперед наши дрожащие сожженные пламенем руки и закрыли глаза, чтобы не видеть, что будет дальше, чтобы не ощутить момента, когда нашему падению придет конец.

А потом наших рук коснулась другая рука, и вместе с ней пришли ощущения и звуки, и запахи, и голоса.

— Вы справитесь, Голуб. Вы уже справились.

Миг — и падение прекратилось.

Небо все еще было красным и дрожало алыми каплями, но теперь я знала, что я не одна, и я чувствовала…

Твердое плечо, в которое уткнулась, дыша так тяжело, словно пробежала марафон.

Пальцы, которые я сжала так сильно, что стало больно даже мне.

Запах дождя и солнца от его кожи — благодаря импринтингу я чувствовала это даже сквозь ткань рубашки.

Это было реально. Он был реален, и он был здесь, со мной, по ту сторону красного экрана.

Я попыталась заговорить — и не смогла. Но я держала его за руку, а значит, все равно могла передавать, и мысль вырвалась из меня потоком, полным удивления, радости и страха.

— Что произошло? Почему ты здесь?

Спокойнее, Фаина, спокойнее. Приди в себя. Подумай о том, с кем ты сейчас говоришь, досчитай до тысячи и попробуй убрать из мыслей все то, что выдает тебя с головой.

— Вы блокировали воздействие, — сказал Вагнер так, словно не слышал моего вопроса. — Но из-за повышенной скорости транса вы успели создать блок дважды, и в промежутке ваш мозг все-таки успел принять микроудар.

Микроудар? Мне казалось, я приняла в себя «шестерку» как минимум. Ощущение было, словно по мозгу проехался красный паровоз.

— Почему я не могу говорить? Почему не вижу?

— Это преходящие последствия удара. Хилер уберет их, но только после того, как вы снимете блок. Нам нужно это сделать правильно, иначе вы дестабилизируетесь. Вы готовы?

Небо нахмурилось и потемнело, словно предупреждая. Я замерла, когда по экрану побежала еще одна трещина, и…

— Не могу.

— Нет. Нет, не так, — сказал Вагнер быстро, и я внутренне замерла — как в тот день, когда попыталась ослабить кинетический захват и чуть не уронила детей с высоты. — Послушайте меня. Если вы отпустите все это сейчас, волна-частица вызовет у вас шок. Вспомните, о чем мы говорили раньше.

Я помнила, и мои мысли сказали ему об этом почти сразу.

— Я поведу вас, как веду морталов, когда им нужно обрести контроль. Но вы должны слушать меня.

С неба закапал огненный дождь, и я закрыла голову руками, защищаясь от жгучих капель, и заозиралась вокруг, хотя бежать мне было некуда.

— Помоги мне, Денис, — сказала я прежде, чем смогла себя остановить. — Я не смогу сделать это одна.

— Я здесь именно для этого, — отозвался он почти сразу и одновременно вечность спустя. — Давайте, Фаина. Создаем раппорт. Ориентируйтесь на мой голос, вы сможете. Слушайте дыхание, подстраивайтесь. Мы это уже делали. Медленно. Спокойно. Медленно.

Тучи краснели, наливаясь свинцово-алым, и сквозь трещину на экране уже просачивался темный угрожающий свет. В пустом городе, окруженная безликими и безмолвными людьми, уставившимися в небо, я была одна — и все же уже не одна, потому что Вагнер стоял рядом, за моей спиной, держа меня за руку, хотя я не знала, реальность ли это или еще одна иллюзия.

— Сосредоточьтесь. Забудьте о том, что видите, думайте о том, что вы хотите сделать.

С экрана на землю текла потоком черная грязь. Огненный дождь превращался в ливень, красное полотно накрывало один за другим дома с щербатыми окнами — как в фильмах ужасов, только теперь я была героиней этого фильма.

— Я смогу.

— Вы сможете, — подтвердил Вагнер. — А теперь концентрируйтесь. Найдите якорь и зацепитесь за него. Создайте точку опоры.

Я протянула руку и ухватилась за торчащий из земли железный прут, и вторая Фаина тоже схватилась за него, упершись ногами в землю, как бегун перед стартом.

— Сделано.

— Хорошо. Теперь моделируйте транс. Не торопитесь.

Я наклонилась и подняла с земли осколок бетона. Он был по-настоящему тяжелым в моей руке, как будто я и правда его держала. Фаина рядом взяла еще один, и вместе мы с ней повернулись к экрану, который уже пузырился, гудел и дрожал, не в силах сдерживать то, что творилось внутри. Осколок становился все теплее и теплее, пока я собирала в него свои силы, и пусть это была просто иллюзия, она помогала мне сосредоточиться на том, что я должна сделать.

— Скажите, когда будете готовы. Не отпускайте якорь. Он удержит вас, когда поток уйдет.

— На счет три.

Один.

Два.

Три.

Я закрыла глаза, и мы вместе швырнули камни в экран, и он разлетелся на части. Меня дернуло вперед, но якорь удержал меня на месте, не позволяя унестись в пустоту вместе с потоком частиц, которые — я это знала — принял в себя блокиратор, стоящий наготове рядом с нами.

Заставка выпустила сноп искр на прощание и пропала, оставив после себя головную боль и красный туман.

И стал реальный мир.

Я открыла, наконец, глаза и уставилась свои сплетенные с пальцами Вагнера пальцы, пусть зрение еще и не вернулось совсем. Я на самом деле прикасалась к нему, а точнее, сидела, прислонившись щекой к его плечу, это была не иллюзия. Он не читал мои мысли — я сама передавала их, и это тоже была не иллюзия. И легкое, еле заметное ощущение дрожи в моих руках не было иллюзией, и я только сейчас поняла, что вторая его рука удерживает мое запястье так, чтобы можно было посчитать пульс.

Почему он здесь? Почему он здесь именно сейчас?

Я постепенно начала понимать, где нахожусь. Услышала голос антиперцептора, который объявил, что снял блок, и перекрывший его чесноковский рев, донесшийся откуда-то из коридора:

— Завтра чтобы документы лежали у меня на столе! Где они, в медпункте?

Директор распахнул дверь и загремел уже рядом — и я пожалела, что так слаба сейчас, что не могу заблокировать и «единичку», ибо вопли стояли и устные, и мысленные:

— Что тут происходит? Не вздумайте мне сказать, что и Голуб дестабилизировалась! Денис Николаевич, что с вашей студенткой? Какого… тут так воняет нашатырем?

Голосов, звуков и запахов становилось все больше, а с ними усиливался и мой импринтинг, а это значило, что пора было подумать о безопасности.

И для начала тебе стоит разжать руку, Фаина. Отпусти же. Ты сможешь.

Мой внутренний голос был иногда просто неумолим.

Я разжала пальцы так медленно, словно они были приклеены, и ладони почти сразу обдало холодом, когда Вагнер убрал руки и поднялся, ухватив меня за плечи, чтобы я не сползла по стене вниз.

— Как вы? — Взгляд серо-зеленых глаз был прикован к моему лицу. — Сидеть сможете?

— Смогу. — Писк мыши, а не голос, но он меня услышал.

— Так, с вами порядок? Голуб, вы слышите меня? — Чесноков тоже появился в поле моего зрения, и его хмурое лицо было полно тревоги. — Как меня зовут?

— Вербализуйте, — сказала я, и голова закружилась.

Каким-то образом меня переместили в горизонтальное положение, и над головой вдруг оказался потолок. Я повернула голову и увидела на другой кушетке Владимира Васильевича Левина. Рядом с ним хлопотала хилер. Похоже, ему досталось еще сильнее, чем мне. Ковров уже сидел у двери на стуле и прижимал к носу ватку. Нашатырем воняло неимоверно даже оттуда.

Голова ужасно заболела, и я закрыла глаза.

— Кто давал заключение по Калине? — услышала я голос Вагнера, и он был холоднее льда. — Челябинская комиссия? Филатова?

— Филатова, — подтвердил Чесноков. — Первый ее кандидат после возвращения.

— Завтра я занесу вам на подпись докладные, мою и Аткинсона. Повторяется то же, что и три года назад, Петр Петрович. Снова нестабильный студент, которого психоскоп седьмой категории допускает до развития способностей. И снова этот психоскоп — Филатова. Владимир Васильевич, вы ведь тоже тогда участвовали? Насколько помню, вы и тогда пострадали.

— Да, — подал слабый голос тот. — Тогда чуть кони не двинули. В этот раз досталось не так сильно, ваша студентка поставила блок чуть раньше.

— У нее скорость транса повыше нашей, — сказал Вагнер, и от его спокойной констатации факта внутри все зазвенело. — В любом случае, профессор Аткинсон обезвредил Калину практически сразу, воздействие было совсем кратковременным.

Аткинсон обезвредил… Я даже не хотела думать о том, что это значит.

— Кстати, Голуб, — снова вспомнил про меня Чесноков. — Да не открывайте глаза, лежите смирно. Значит, вот что. От профессора Аткинсона вам большой привет за то, что вы сработали с блокиратором на отлично и не выпустили поток за пределы комнаты. Андрей Калина оказался нестабильным, и хорошо, что это выявилось на этапе практик, а не тогда, когда он с дипломом «Ланиакеи» пошел бы сеять смерть направо и налево. Будем разбираться с психоскопом, который оформил допуск. Ну и здесь тоже кое-кого накажем. Мы ведь не будем опрашивать ее, Денис Николаевич?

— Камеры все зафиксировали. Не вижу необходимости, — согласился тот.

— Ну, вот и отлично. Отдыхайте, Голуб, и в понедельник мы вас ждем к часу дня. На лекцию утром можете не приходить. А нам с вами надо обсудить все сейчас и с глазу на глаз, — сказал он, обращаясь, видимо, к Вагнеру. — Может подняться шум, у Филатовой-то муж в местной администрации, и ему…

Они вышли, и в комнате воцарилась тишина.

Я не могла думать связно — голова болела все сильнее — так что просто лежала и ждала, пока хилер доберется до меня и снимет, наконец, остатки воздействия.

А пальцы все никак не могли согреться и плакали и требовали, чтобы я снова коснулась человека, который только что вытащил меня из бездны безумия.

Вагнер, наверное, единственный в первые дни после происшествия с Калиной держался со мной, как обычно. Правда, когда в понедельник я зашла с докладной по случившемуся — он попросил сначала показать написанное ему, а только потом отдать Чеснокову — был как-то странно отрешен и, казалось, едва обратил внимание на мои пояснения. Но зато его «что я только что сказал, Голуб?», когда я отвлекалась на лекциях на свои собственные невеселые думы, было прямо как бальзам на душу.

Большая же часть преподавателей относилась ко мне, как к тяжелобольной, только что вышедшей из реанимации.

«Фаина, может, вам отдохнуть? Как чувствуете себя, сможете отработать практику? Можете завтра не приходить на лекцию, ничего страшного».

Это бесило.

Вагнер, конечно же, не случайно оказался тогда рядом. Как раз из-за него Аткинсон и завершил занятие, и именно их разговор прервал истошный крик трех глоток, раздавшийся из-за открытой двери «психушки», когда Калина ударил в нас смертельной волной.

Мы выставили блоки почти одновременно — я раньше, но более слабый, два антиперцептора — чуть позже, но сильные, и Аткинсон тотчас ударил в ответ, сломав Калине мозг. Обезвредил, чтобы тот не смог повторить воздействие.

Блокираторы начали приходить в себя почти сразу, но я, неопытный антиперцептор, все-таки успела глотнуть из смертельного потока. Пока охрана вязала обездвиженного Калину, меня отвезли вниз, к хилеру. Там все и стало понятно.

Вагнер сам вызвался поработать со мной. Мы с ним уже действовали в паре, его я знала, и раппорт установить получилось бы быстрее, чем с Аткинсоном. И все прошло, как нельзя лучше, если не считать того, что ладони мои жаловались на то, что им не хватает ощущения прикосновения к его руке. Физически жаловались, начиная иногда болеть и леденеть, словно их окунули в ледяную воду, и петь хором, который я поначалу даже шутливо окрестила «хор имени И. Пальцевского»… и, естественно, «И» — это первая буква имени дирижера этого хора.

Импринтинг. Все он.

Запечатление ведь не происходит мгновенно даже у животных, а что уж говорить о нас. Сначала ты видишь своего импринта, слышишь его голос — и все, ты уже на крючке. Потом, если повезет — ты его касаешься и вдыхаешь запах — и импринтинг становится сильнее, потому как подключаются другие каналы запечатления.

Я потому и не хотела касаться Вагнера, что знала: он не только сможет услышать мои мысли, нет, он залезет мне в душу, прорастет внутри, и выгнать, вытравить его станет еще тяжелее или даже практически невозможно.

К слову, на курсе далеко не всех впечатлило то, что стали уже через несколько дней называть «Файталити» (прим. — от английского «fatality» — смерть, гибель, в серии игр «Mortal kombat» — прием добивания противника), правда, за глаза, так, чтобы я не слышала. Но сплетни доходили... и в четверг дошли не только сплетни.

Я поднялась на второй этаж, к аудитории, где у нас должен был быть семинар по сенсорным воздействиям, которые вел Чесноков, и услышала свое имя, произнесенное резким хрипловатым и таким знакомым голосом.

Коротких, чтоб тебя.

Конечно же, это был он. Мой однокурсник Юрий Коротких, антиперцептор, эмпат и сноб каких мало. Стоял у входа в аудиторию и что-то читал с экрана планшета, так преувеличенно экзальтированно, что это было даже смешно. Вокруг него столпились наш антиперцептивный поток — я не заметила только Нестора Левина, остальные были на месте — и морталы без Кристи, и некоторые выглядели почти шокированными тем, что слышали.

Слова донеслись до меня, и я остановилась у лестницы как вкопанная, чувствуя, как внутри мгновенно поднимается злость.

— Дестабилизация Андрея Калины является второй по счету в стенах школы за все время ее существования. Его мать, Тамара Александровна Калина, намерена через суд добиваться признания мортала седьмой категории, доктора психопрактических наук, профессора Джека Аткинсона виновным в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Психоскоп из Челябинского центра отбора, Татьяна Витальевна Филатова, также намерена отстаивать свои права в суде. Сам Андрей Калина в настоящее время находится на аппарате искусственного поддержания жизни во Всероссийском центре реабилитации психопрактиков.

Коротких увидел меня, опустил планшет и заговорил громче, привлекая внимание остальных.

— А вот и героиня нашего небольшого, совсем крошечного инцидента, Фаина «Fatality» Голуб. Интересно, на чьей стороне в этой смертельной битве была она? Добро или зло? Жизнь или смерть? Красное или черное?

Судя по лицам, морталы были готовы прямо сейчас сделать со мной то, что не доделал Калина. Но я была зла так же, как и они. Пусть только попробуют, и я врежу по ним отражением, и плевать мне на Кодекс и стены «Ланиакеи».

— Коротких, у тебя воспаление мозга? — спросила я, останавливаясь рядом с аудиторией, и сама едва узнала свой искаженный яростью голос. — Ты ведь не можешь говорить об этом на полном серьезе? Ты в своем уме вообще?

— Не мучает чувство вины, а, Фаина? — спросил он с гадкой ухмылкой. — Как ощущения после случившегося, довольна собой, может, чувствуешь себя героиней?

— С чего вдруг Андрей дестабилизировался? — зашипела одна из морталов, маленькая и круглая блондиночка Ежова. — Он был одним из самых спокойных людей, которых я знала. Я и Сергей Волков с ним еще с университета дружили. Ты знаешь, что нас вчера тоже таскали на повторную психоскопию? Было неприятненько.

Я уставилась на нее, не веря своим ушам.

— Вы что, хотите сказать, что это я виновата в том, что Калина сошел с ума?

— Вы отрабатывали мортальное воздействие? — спросил Волков, подступая ближе, и я отступила на шаг, к стене коридора, когда мне вдруг стало неуютно.

— Как ты смогла блокировать «шестерку» сама? Может, мы о тебе чего-то не знаем? — Толстяк Вадим Мартынов с нашего потока, и я не думала, что он может говорить так зло.

— Это допрос? Вы спятили? Вы все от Коротких заразились? — Я была в шаге от транса: во мне кипела чистая незамутненная злость, я жалела, что у меня нет способности пострашнее телекинеза. — Или, может, вы все тут нестабильные изначально с вашей извращенной логикой?

— Кто будет следующим, Голуб? — снова Коротких… почему он так подозрительно спокоен, пока остальные едва ли не готовы разорвать меня на части?

— Я сегодня присмотрюсь! — рявкнула я, и они как будто надвинулись на меня, окружая, пытаясь оттеснить, и я уже была готова ухватить кого-то телекинетическим захватом и просто швырнуть прочь, невзирая на то, что после такого мне светит выговор, а там…

— Фай, блокируй! — Это был Нестор Левин, и за ним по лестнице поднимались Аткинсон, Кристи и психодиагностик, и я без раздумий выбросила вперед экран, в который сразу же одна за другой врезались волны эмпатийного потока, шедшего со стороны.

Коротких. Ах ты, сволочь. Ах ты, гад!

— Что случилось, коллеги? — Аткинсон остановился чуть поодаль, рядом с Нестором, и оглядел нас, задержав свой взгляд на моем наверняка еще хранящем остатки ярости лице.

Картина маслом — четыре антиперцептора и три мортала окружили меня так плотно, словно хотели раздавить. Представляю, как это выглядело со стороны. Представляю, как я выглядела со стороны.

— Юрий, снимите воздействие и, пожалуйста, загляните к Петру Петровичу с объяснительной, — Аткинсон был, как обычно, сама вежливость. — Вера Аркадьевна, что видите?

— Два воздействия, — сказала диагностик, ощупав нас своим мысленным сканером. — Эмпатия от Юрия. Антиперцепция по типу поглощения от Фаины.

Я все еще стояла у стены, хоть блокировку после слов диагностика и сняла. Морталы и остальные антиперцепторы поспешно отступили от меня и выглядели так, словно очнулись от кошмара. Явно ошеломленная происходящим Кристи все еще стояла рядом с Аткинсоном, и я заметила, что когда она попыталась шагнуть вперед, он сделал чуть заметное движение рукой, удерживая ее на месте. Но я не думала, что Коротких рискнул бы повторить воздействие снова. Это было все равно, что занести Чеснокову заявление на отчисление по собственному желанию.

Кстати, сам Коротких, хоть и переминался с ноги на ногу, виноватым не выглядел.

— Это была шутка.

— Вы считаете, то, что случилось с Андреем — повод для шутки? — спросил Аткинсон все так же вежливо, хотя Вагнер на его месте таким вежливым точно бы не был. — Вы уже можете идти к директору. Не смею задерживать.

Снова взгляд в мою сторону, еле заметный кивок.

— Фаина, Нестора и вас после лекции ждет Владимир Васильевич. А сейчас морталопрактиков прошу в аудиторию.

Аткинсон рука об руку с Кристи — она прошептала мне одними губами «твой Коротких — идиот» — прошел мимо нас к своей аудитории, постукивая тростью, и морталы уныло поплелись за ним. Им еще предстояло выслушать пару ласковых слов, я не сомневалась. Одногруппники снова обступили меня, но уже совсем иначе.

— Ой, Фай, уж ты извини, — сказала Олеся Маковина, краснея до самых кончиков ушей так, как умеют краснеть только рыжие. — Вот же балбес! При чем тут ты вообще, господи боже мой, я готова сквозь землю провалиться.

— Шутничок, — прошипел сквозь зубы Вадим Мартынов, проводив Кристи и остальных взглядом. — За что не люблю эмпатов.

— Так ты сам эмпат, — напомнил Женя Струтинский и тоже кивнул мне. — Извини. Ты ведь понимаешь, что мы ничего такого не думаем, он просто нас провоцировал. И нет же — почувствовать бы, что что-то не так. С чего взбеленились-то? Ведь не с чего.

— Он начал с «единички», а потом повысил, — хмуро сказал Вадим. — Уж я-то должен был догадаться.

— Вы знаете, на что это было похоже? — Нестор тоже подошел ко мне, и я увидела, что он зол как черт. Зеленые глаза так и сверкали. — Я перепугался, когда увидел, как вы ее окружили. Это же морталы, если бы кто-то из них сорвался, вам бы не поздоровилось...

— Ну и начало дня, — сказала я, заходя следом за Нестором в аудиторию и усаживаясь на свое место. — Может, его отчислят? Очень надеюсь.

— Всегда на курсе находится кто-то, кто пытается применить способности вне Кодекса, — ответил он, и я закусила губу, думая о Кристи. — На первый раз не отчислят...

И он повернулся вперед, когда в аудиторию ввалился красный от злости директор.

— Та­-ак, антиперцепторы, — Чесноков, как обычно, сразу обозначил свое присутствие. — Я хотел провести семинар по сенсорным воздействиям спокойно, но вы, похоже, решили, что давно ничего не происходило, и вам не хватает приключений. Именно поэтому открываем Кодекс и начинаем читать с первого параграфа. Вслух. Голуб, а вас я приглашаю ко мне поближе для опроса. Остальные в это время не прекращают читать, четко и внятно.

— А как же я вам буду отвечать? — спросила я сквозь поднявшийся гул.

— Еще четче и еще внятнее, чем они.

***

После трудного семинара — как обычно от мысленно-устных переключений Чеснокова у меня уже к его концу начала болеть голова — я и Нестор явились в общую преподавательскую, где нас ждал Владимир Васильевич.

Разговор, для которого нас вызвали, был коротким… и неожиданным, хотя чего-то такого я втайне, конечно, ожидала.

Нестор Левин и я, Фаина Голуб, уже с начала следующего месяца должны были заниматься по усложненной программе. Нас официально признавали универсалами, а это значило много поглощения, много отражения, комбинированные воздействия и работа в парах с морталами: то есть все то, на что я так надеялась и чего одновременно немного боялась.

Владимир Васильевич отдал нам расписание, и я даже успела проглядеть его на месте. Список тем и дисциплин впечатлял. Отражение у нас даже еще толком не начиналось, а уж о том, чтобы блокировать огонь и электрический разряд — так называемую «физику» — мы вообще не думали.

Это была «вышка», с которой я и Нестор, похоже, будем работать уже в этом году, тогда как остальные — только на следующий.

— Итак, что скажете, ребята? Готовы к трудностям? — спросил Владимир Васильевич, и мы синхронно кивнули. — Ну и молодцы. Другого не ждал.

Но это было не все. До конца августа я и Нестор должны были подать Денису Николаевичу Вагнеру, доктору психопрактических наук и тэ пэ и тэ дэ, предложения по индивидуальным практикам — то есть по тем предметам, которые мы хотели бы включить в курс помимо уже имеющихся. Нестору, конечно же, нужна была биолокация, а я надеялась на телекинез, но, поглядев в расписание, засомневалась в том, что его куда-то удастся втиснуть.

Разве что после полуночи. Разве что до восьми утра.

И почему у нас все еще не изобретены маховики времени? Мне бы очень помогло.

— Фаина, а вам ту видеозапись из «психушки»-то показали? — по-свойски спросил Владимир Васильевич, пока мы читали. — Впечатлились нашим фильмом?

— Петр Петрович дал мне посмотреть. — Я замялась, не зная, говорить или нет, но все же озвучила. — Они хотели, чтобы я разрешила использование материала в качестве учебного. Я отказалась.

Этот разговор я не хотела вспоминать. Чесноков и юрисконсульт школы, женщина по имени Лариса и по фамилии Боец — для юриста самое то, — буквально зажали меня в угол в директорском кабинете вчера вечером после лекций и сначала требовали, а потом упрашивали поставить подпись в согласии на использование персональных данных.

«Вы войдете в историю школы, Голуб! — вещал директор. — Ваш пример будут разбирать на уроках, вас будут знать все. Подумайте, такой шанс не каждому выпадает, вы должны им воспользоваться!»

Но я посмотрела видео, которое сняли камеры наблюдения… и это было ужасно.

Во-первых, я на записи выглядела какой-то потерянной. Словно заглянула в «психушку» случайно, а меня вдруг поставили перед Калиной и сказали: «как мило, что ты зашла, а теперь давай блокируй... И, кстати, это пятая категория».

Во-вторых, после того, как Андрей применил способность, я и Левин просто рухнули на пол... и падение было далеко не грациозным. Проще говоря, мы свалились, как сбитые шаром для боулинга кегли — то еще зрелище.

Ну, и в-третьих — а куда же без «в-третьих»? — когда Вагнер перевернул меня на спину и взял за руку, чтобы нащупать пульс, я выглядела как мертвец. Расширенные зрачки, лицо, которое на черно-белой записи казалось каким-то тестообразным и неживым... чистый труп.

Нет уж, в таком виде частью истории школы я становиться не хотела. Уговоры не помогли, и согласие подписывать я не стала.

— Ничего страшного, Фаина, вас никто не заставляет. Я тоже отказался, — сказал Владимир Васильевич, и мне стало чуточку легче. Уж если он не захотел, я тем более не обязана.

Прозвенел звонок, и мы поднялись. Нестор вышел первым, а я замешкалась, убирая в папку расписание, и Владимир Васильевич, словно немного поколебавшись, все-таки окликнул меня снова.

— Фаина, Денис Николаевич попросил меня узнать...

И я едва не выронила папку, когда хор И. Пальцевского завел новую арию о прикосновениях.

Вагнера сегодня не было в школе: его и Аткинсона всю неделю по очереди приглашали, а, по сути, вызывали в Совет по этике применения способностей при Министерстве из-за того, что случилось с Калиной, и я догадывалась, что только поэтому новость нам сообщает не он, а Левин.

И все же он словно постоянно и незримо присутствовал везде, где бы я ни была, куда бы я ни пошла и что бы я ни делала. Все последние четыре дня. Еще больше, чем раньше, еще сильнее из-за контакта, который во имя сохранности собственного психического здоровья я не должна была повторять.

Да что там, фамилия-то его с Кодекса «Ланиакеи» никуда не делась. Авторы: П. Э. Красников, Д. Н. Вагнер, С. А. Вельский. Господи, почему его так много?

— Что вы решили с воспоминанием? — Я очнулась, когда Владимир Васильевич продолжил. — Оставите или сотрете?

В кабинете стало тихо… и тишина все длилась и длилась, потому что я не знала, что сказать и, главное, как сказать это правильно.

Естественно, случай с Калиной был для меня психической травмой. Я едва не сломала себе мозг, при мне был убит — пусть и ментально, ведь погибла только кора его мозга — человек, которого я знала.

Хилер вылечила тело, но в моей памяти этот эпизод так и сидел острой иглой, которая еще долго будет мешать мне нормально работать. Чесноков предложил амнестику; он был готов согласиться на то, чтобы я стерла себе воспоминание о случившемся — на мою способность к антиперцепции это никак бы не повлияло, — но я решила отказаться… и все из-за импринтинга.

Я хотела помнить момент прикосновения. Я хотела хранить воспоминание о том, как Денис Вагнер вел меня через полный огня и боли город, о том, как звучал его голос, когда он спросил меня «Как вы?» сразу после того, как я открыла глаза — так, словно ему на самом деле было нужно знать, как я, словно ему было важно это знать.

Я знала, что вопрос не праздный — у нас с Вагнером был близкий контакт, который должен был быть стерт для полноты терапевтического воздействия, и если бы я это сделала, то вряд ли он стал бы мне о нем когда-то напоминать.

Ведь только по этой причине он попросил узнать, а не потому, что тоже хотел бы, чтобы я помнила?

От этой мысли меня бросило в жар.

— Я не буду стирать воспоминание, — выдавила я, когда молчание затянулось, и тут же отвела взгляд от слишком внимательных глаз Владимира Васильевича. — Я… против стирания памяти.

— Ладно, — сказал он, кивнув. — Я передам. Но если передумаете, скажите ему, хорошо?

— Хорошо, — пробормотала я, сжимая ледяными пальцами ремень сумки… и твердо зная, что не сделаю этого никогда.