«Перекрестье» Первый сезон

Мутит. В ушах звенит совершенно необоснованное эхо. Откуда бы ему взяться на открытом пространстве?

Заторможенным взглядом осматриваю высокий кованый забор с распахнутыми вычурными воротами из тёмного металла, дорогу позади него, виднеющуюся в зазорах между прутьями и в проходе развилку… Я, кажется, знаю это место. Это же перекрёсток на выезде из города. Или нет?

Сомнения одолевают. Большие такие сомнения — с неоновым указателем и огромнейшим зданием мотеля «Перекрестье».

Да сроду здесь никаких мотелей не было!

— Ерунда какая-то… — выдыхаю и медленно двигаюсь к высоким мраморным ступенькам.

Каждый шаг даётся с огромным трудом. Вдобавок к тошноте примешивается гадкое головокружение. Ещё и затылок с каждой секундой начинает болеть всё сильнее и сильнее.

Беру ровно шестнадцать ступеней, как сам Эверест. Не меньше. Тянусь к позолоченной ручке на массивных, двухстворчатых дверях, а они сами распахиваются.

Не тошнило бы, заорала во всё горло.

Шикарнейший, сверкающей чистотой, абсолютно пустой холл пугает до одури.

Я прикрываю рот рукой, а второй хватаюсь за ноющий затылок, как вдруг сбоку замечаю бросившуюся в мою сторону тень.

— Рады приветствовать вас в мотеле «Перекрестье».

Уши слышат, а глаза говорящего не видят.

— Я… — убираю руку ото рта и заглядываю в распахнутые двери ещё раз. Ладно, двери сами по себе открываются — тоже мне невидаль какая. Я, конечно, таких тяжёлых и огромных автоматических дверей ещё не видела, но это же совершенно не значит, что их не существует. — Кажется, мне нужна помощь. — выдыхаю, так никого и не рассмотрев внутри.

Сердце тревожно сжимается.

Смотрю на свои руки и не могу поверить, что они мои. Дрожащие, окровавленные, грязные, бледные…

— Здесь вам непременно помогут. Проходите, располагайтесь.

Наконец-то передо мной предстаёт мужчина в милой коричневой жилетке и белоснежной рубашке с коротким рукавом. На его голове какая-то дурацкая пилотка с незнакомой мне символикой. На ногах высокие сапоги на шнуровке, в которых спрятана четверть тёмных штанов. На лице застыла маска самого радушия и доброжелательности.

— Мне… — делаю шаг вперёд, но мне как будто бы что-то мешает. Странные ощущения. Идти тяжело. Не натужно, вполне реально. Просто тяжело. Словно по дну водоёма. — Вы не могли бы вызвать скорую? Кажется, со мной что-то случилось…

— Примите мои соболезнования. Увы, так бывает, человеческая жизнь скоротечна. — склонив голову, мужчина театрально вздыхает. — Пройдёмте в вестибюль, пожалуйста. Хозяин скоро освободится и непременно вам поможет.

— Э-э-э-э… — теряюсь я. — У вас есть телефон?

— Разумеется. Кому желаете позвонить?

Вечер, как говорится, перестаёт быть томным.

— Скорую себе вызвать, боже! Да что с вами? Вы не видите, что я нуждаюсь в помощи? Может, у вас есть врач при… мотеле… — вхожу, и моя челюсть натурально отвисает.

Мало того что идти становится гораздо легче, так ещё и оказывается, что холл совершенно не пуст. Справа находится огромная стойка ресепшн. С настоящим аквариумом и улыбчивой женщиной. За её спиной на стене множество часов, самых разных форм и расцветок. На её худощавой фигуре также красуется коричневая жилетка и белоснежная рубашка с модным прямым воротником. Слева, практически в нескольких метрах, огромное количество диванов, кресел, столиков и самый настоящий камин. Впереди огромная лестница из красного дерева…

Глазам некуда деться. Этот мотель действительно впечатляет. Он огромный, просто огромный. Сверкающий, светлый…

Откуда он вообще здесь взялся, чёрт возьми?

— А как давно вы открылись?

Пребываю в глубочайшем шоке. Даже забываю о том, что совершенно не помню, как здесь оказалась и насколько мне паршиво.

— Мятежная душа. — кивает женщине за стойкой мой сопровождающий. — Доложи Хозяину.

Хозяину? Криминальный авторитет какой-то, что ли? Что за клички такие убогие, ещё и среди сотрудников?

В общем, ладно, это не моё дело.

— Вы мне телефон обещали. — пытаюсь перетянуть внимание мужчины на себя и встаю перед ним.

У него оказываются очень красивые голубые глаза. Глубоко посаженные, под густыми бровями и ресницами, они как светлые провалы чего-то нереального, так сверкают, что у меня дух захватывает.

Знаю я ещё одного голубоглазого… Тот как взглянет на меня, так сразу асфальт под ногами плавится!

Ой! Соловьёв! Собака такая! Псина помойная!!!

Да я же его с Никифоровой застукала сегодня в кабинете! Несмотря на то, что кабинет всё-таки был не моим, а свои порядки я там навела. Да такие, что эти двое на всю жизнь запомнят!

— Присядьте, пожалуйста. — выводит из воспоминаний вкрадчивый голос.

— Да не хочу я присаживаться. — протестую, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

Поразительно, но мне вроде бы полегчало. Уже даже не тошнит.

— Что здесь у вас случилось? Опять со жнецами поцапались? — слишком громкий для моего чувствительного слуха голос будто отбивается эхом от стен.

Я медленно оборачиваюсь и застываю на месте, бесстыдно рассматривая полуобнажённого мужчину, спускающегося по лестнице.

Хорош… Ух, как хорош, чертяка! Вот если бы он ещё своё тело не портил татуировками, я бы ему тут же предложила первое, второе и дать мне погонять с его фамилией.

Что за мода пошла на эти татушки? Ладно, там ещё какие-то неприметные, с каким-то значением… А у этого что? Там волк, там абстракция какая-то, там закорючки… Страх божий!

— Хозяин. Душа. Мятежная. — мой сопровождающий перестаёт быть моим сопровождающим и несётся к лестнице на всех порах. — Без вас никак не обойтись. Она не понимает, что мертва.

Ч-чего?!

Кто мертва? Я мертва? Бред какой.

— Я вообще-то, просила вызвать скорую помощь, а не помощь всяких татуированных мужиков! А впрочем, знаете, мне уже ничего не надо. Мне полегчало, спасибо. Я пойду.

Киваю и с самым невозмутимым видом разворачиваюсь на пятках.

Вздохнуть не успеваю, как полуобнажённый мужик встаёт передо мной. Сверлит тёмными глазами, будто в мысли пробраться хочет.

Оглядываюсь. Резко, испуганно, дёрганно.

— Как… как это? — вдох застревает в глотке. Кроме работника мотеля, на лестнице никого нет. — Это что за фокусы? — сурово свожу на переносице брови и, обернувшись, угрожающе смотрю на шустрого мужика. — Ну-ка, немедленно прекратить комедию ломать!

— Она ещё и пришибленная. — самым наглым образом выдыхает мужик.

Я открываю рот, чтобы высказать ему всё, что думаю о его мнении, да так и замираю.

На мужских плечах белеет белоснежная ткань рубашки, которой, — жизнью готова поклясться, — секунду назад там не было. Смотрю, нелепо открыв рот и широко распахнув глаза, как этот фокусник одевается, пряча под идеально выглаженной тканью свой голый торс, и не могу произнести ни звука.

— Мы же не будем ждать, пока она придёт в себя, правда? — казалось бы, ни к кому конкретно не обращаясь, снова заговаривает пугающий незнакомец. — Ускорим естественные процессы.

Отвернув воротник рубашки, мужик делает ещё один шаг ко мне.

— Я тебя прошу, давай без истерик, когда ты всё осознаёшь, ладно? Все эти крики и вопли меня утомляют. — брезгливо поморщившись, он хватает мою руку и так сжимает её своей ручищей, что у меня рефлекторно пальцы на ногах поджимаются.

Горячие…

Очень мягкие, сильные и горячие пальцы держат мою руку, пока я, откровенно говоря, не нахожу в себе смелости ни на что.

Тёмные брови напротив меня недовольно двигаются. Их обладатель морщится и гримасничает, чем здорово помогает мне собраться с духом.

— Мужчина, вы больной? Вы почему меня за руки хватаете?! Ходите здесь как у себя дома, без рубашки, ещё и руки распускаете…

К моему величайшему удивлению, моя речь имеет эффект. Прямо скажу, совершенно для меня неожиданный.

— Ари, ты… — отшвырнув мою руку, мужчина рычит разъярённым зверем, — Ты сегодня же отправишься за грань! — кажется, я перестаю для него существовать на какое-то время. С грацией хищника он двигается к своему работнику, утратив ко мне всяческий интерес. — Сколько ты уже у меня работаешь?! Ты почему живого от мёртвого отличить до сих пор не можешь?! Я коснулся её! Тебе известно, чем чревато прикосновение бога смерти к живому человеку?!

Эм… Что происходит? Здесь кино какое-то снимают? Меня с актрисой перепутали?

— Хозяин, но как же… Она ведь… Вы сами видели… Она и выглядит как покойница… Пощадите!

Сама не понимаю, что со мной происходит, но мне становится жалко мужчину, который меня встретил. Его же буквально трясёт всего. Он едва говорить может, а этот, так называемый хозяин, прёт на него, как танк какой-то.

— Станиславский бы вами гордился. — хвалю всех присутствующих, не забыв об аплодисментах.

Внезапно мужская спина в белой рубашке замирает и приходит в движение. Он оборачивается.

Талантище смотрит на меня тяжёлым взглядом, прежде чем рявкнуть:

— Тебя здесь вообще быть не должно. Убирайся!

— Вот только не надо на меня кричать. — грожу мужчине указательным пальцем и затем упираю руки в бока. — Я же не знала, что у вас здесь какая-то съёмка или прогон. Я искала помощи. Простите, что потревожила ваши таланты.

— Съёмка? — мужик ухмыляется. — Ох уж этот упрямый человеческий разум. Будь по-твоему. Мы здесь снимаем кино. О призрачном отеле, в которой забредают души умерших, ища покоя и отдыха.

— Хрень какая-то. — чистосердечно признаюсь я. — Ну оно и понятно, бюджет, наверное, маловат, сценаристы ноунеймы…

— Какой очаровательный критик к нам забрёл. — цокает языком актёр. — Кстати, по этому самому сценарию живые души не должны в отеле встречать полночь. Иначе они рискуют остаться здесь навсегда. Ты бы пошла уже. — лениво взмахнув рукой по направлению к дверям, мужчина скалится: — И поскорее, пожалуйста.

Нормальный вообще? Хамло какое-то.

— Я извиняюсь, а у вас роль такая или вы сами по себе… со звездой… во лбу? Ну, или где пониже? Ухожу я, ухожу.

Тоже мне… а я его ещё талантливым назвала. Да напыщенный индюк он! Не верю я, что можно настолько вжиться в роль. Наверняка он и в жизни… парнокопытное.

— Ари, будь так добр, проводи нашу гостью за ворота. Убедись в том, что она покинула территорию моего мотеля. Надеюсь, с этим ты в состоянии справиться? — слышу голос мерзкого мужика за спиной и невольно вздрагиваю.

Нет, здесь определённо что-то нечисто.

— Слушаюсь, Хозяин.

Мне всё больше и больше кажется, что у меня ум зашёл за разум. Почему-то рациональное объяснение больше таковым не кажется. Отсутствие логики в моих аргументах буквально сосёт под ложечкой ледянящей пустотой.

— Милана, ну а ты куда смотрела?! — снова слышу ненавистный голос и пытаюсь обернуться.

— Идёмте, идёмте. Не останавливайтесь, пожалуйста. — дышит в мою спину работник мотеля. — С богом смерти не шутят. Если он вас отпустил, значит, проявил милосердие. Уж поверьте, это величайший дар и редкость.

Ничего не видно из-за него.

— Я стесняюсь спросить, а вы какой веры?

— Давайте мы дойдём до ворот молча. Это на самом деле не имеет никакого значения. Вы всё равно ничего не вспомните.

Какое-то шестое чувство заставляет меня шумно сглотнуть и ускорить шаг.

Я иду, казалось бы, под конвоем. Этот Ари не отстаёт от меня ни в какую. Мы вместе, практически шаг в шаг, спускаемся со ступеней, вместе идём по дороге к воротам, вместе доходим до них, как я возьми и забери в сторону.

Парящий в воздухе неоновый указатель в форме стрелы — вот, что меня интересует. Выглядит очень реалистично и… опасно.

— Вы что делаете?!

— Ничего. Просто хочу посмотреть… — хватаюсь за остриё и чувствую, как резкая боль пронзает ладонь.

— Да покиньте вы уже территорию нашего мотеля! — орёт такой же пришибленный, как и его хозяин, волоча меня к распахнутым воротам за воротник осенней кожаной курточки. — И правда, чокнутая какая-то!

Делаю глубокий вдох, но почему-то задыхаюсь. Рвотный спазм заставляет выпучить глаза и широко открыть рот. Что-то мешает. Трубка в моём рту едва не отправляет меня на тот свет.

Сердце грохочет в груди, как обезумевшее. Я должна что-то успеть сделать, что-то запомнить. Что-то очень важное и значимое.

Паника накрывает с головой. Я выдираю злосчастную трубку, мешающую мне дышать, и реву от боли.

Кажется, не стоило этого делать. Теперь вся грудная клетка и рот горят огнём.

Что я забываю? Что я должна вспомнить?

Дышу часто, надрывно, хрипя, сипя и не жалея лёгких. Лихорадочным взглядом выхватываю очертания хорошо знакомого мне блока.

Реанимация. Я здесь уже была. Возможно, не именно здесь, но в до боли знакомой комнате. Пугающее оборудование, медицинские материалы, необходимые для помощи пациентам, мониторы для наблюдения за состоянием больного, инъекционные насосы для предоставления лекарственных препаратов, а также различные медицинские приборы и инструменты — всё это я уже проходила и видела.

Или я вижу это до сих пор, а сейчас просто сплю и вижу сон? Или вся моя жизнь мне просто приснилась, а на самом деле, после той аварии, я в себя и не приходила?

Руку до одури жжёт. Немного придя в себя, мой пыл утихает. Мне больше не хочется вырывать из себя всякие предметы. Нужно просто подождать, когда ко мне придёт врач. Просто спокойненько полежать под истеричное пиканье габаритных мониторов.

Нет! Нет же! Мне нужно было что-то записать, чтобы не забыть. Я что-то должна была помнить. Давала себе слово, что о чём-то не забуду.

Но о чём?

Затылок ноет, виски давят, держать голову на весу становится невыносимо. Как бы сильно я ни напрягала память, а вспомнить ничего не получается. Я не могу даже сказать, как я снова очутилась в реанимации. Возможно, я отсюда и не уходила. Может быть, вся моя жизнь — феерический бред подсознания, запертого в обездвиженном теле?

Свет почему-то гаснет. Я не сразу понимаю, что источником перебоя с электроэнергией служат мои собственные веки. Поднять их обратно кажется невыполнимой задачей. Меня засасывает куда-то вглубь этой темноты стремительным водоворотом.

— Перекрестье. Мотель. Бог смерти. Мятежная душа. Ари. Стрела. — бормочу, хватаясь за обрывки воспоминаний, мелькающие на периферии сознания.

***

Мотель готовился к очередному полнолунию. Снующие туда-сюда работники раздражали его владельца невероятно. Разумеется, больше всех раздражал Аристарх. В безуспешных попытках загладить свою вину, душа таскалась за Миром по пятам, вымаливая прощение и желая угодить своему хозяину.

— Я могу хотя бы на крыше побыть один?

Бог смерти, впавший в немилость своей родни, шагнул к краю крыши.

— Хозяин, вы так и не сказали, что прощаете меня. — заискивающим тоном заговорил Ари. — Вы не можете меня отправить за грань. Вы же знаете, что я жду её… Вы сами не разглядели в ней живую душу, между прочим!

Мир хищно оскалился, медленно обернувшись к замершему за его спиной собеседнику:

— Я прекрасно помню, что ты жаждешь отмщения и мне прекрасно известны условия нашего договора. Это твоя ошибка. Ты позволил ей войти. Тебе и нести наказание.

— Я вам в который раз уже повторяю: она вошла сама! Да я пригласил её в вестибюль, но на территорию мотеля она попала сама!

Миру сделалось скучно. Ничего нового Аристарх ему не сказал.

— Такие случаи ведь случались раньше. — напомнил не желающий умирать во второй раз молодой человек. — Бывает ведь, что на границе жизни и смерти люди видят наш мотель.

— Наш?

— Ваш. Разумеется, ваш. Простите.

Бог разочарованно поморщился и вновь повернулся к ночному городу, раскинувшемуся внизу его мотеля.

«Перекрестье»... Для кого-то последнее пристанище, спасение и возможность ещё раз увидеть любимых, а для него… тюрьма. Из года в год всё одно и то же. От депрессии и уныния спасали только жнецы. Бог уже сам не помнил, когда последний раз кому-то искренне сочувствовал или хотел помочь. Казалось, всё, доступное обычному человеку, погребено под толщей мироздания внутри него. Хоть какой-то интерес пробуждали в нём полукровки — полулюди-полудемоны. Жнецы охотились за злыми духами и были его единственной связью с двумя мирами. Помимо информации, связи с внешними мирами, его забавляло противостояние душ и охотников за ними. Ни один работник его мотеля не мог выносить компанию жнеца и десяти минут. Порою за этими перепалками и скандалами было очень даже любопытно наблюдать.

— Жнецы сегодня уйдут одни. — нехотя, Миру пришлось признать, что на нём лежит не меньшая ответственность. — Ты дождёшься свою Машу, Ари. Это первый и последний раз, когда я проявляю к тебе милосердие. А теперь, пожалуйста, займись каким-нибудь делом и оставь меня одного.

Дожил… А ещё бог называется. Не почувствовал живую душу в гостье. Мир мог бы сотню раз повторить себе, что вся вина лежит на его работнике, уверившем его в мятежности новоприбывшей души, но проблема крылась совершенно в другом. Сколько уже лет его не интересуют постояльцы мотеля? Десять? Пятьдесят? Одинаковые истории, одинаковые судьбы, одинаковые желания, один и тот же протокол отправления их за грань. Всё однообразно, серо и уныло. Это не то, что божественным существованием не назовёшь, это даже человеческой жизнью не пахнет. Он ведь даже не взглянул на неё толком перед тем, как коснуться. Даже не подумал, о том, что что-то может пойти не так. Зачем? Изо дня в день всё повторялось как по нотам. Исключения? Разумеется, были. Но настолько незначительные, что, уже ничего и не вспомнишь.

— Чем же я тебя одарил, пришибленная? — лёгкая полуулыбка мелькнула на губах бога.

«Одиночество — это ощущение отсутствия других людей или социальных контактов. Оно может возникать из-за большого количества причин, включая отсутствие друзей или близких, изоляцию и нереализованные потребности в дружбе. Одиночество часто воспринимается как отрицательное и может угнетать человека, поскольку оно может привести к низкому самооценочному поведению, депрессии и другим психологическим проблемам.» — смахиваю в сторону ответ какого-то умника на форме и возвращаю планшет своей соседке по палате.

Двадцать пять лет, а ума нет.

Зачем, спрашивается, с одиночеством бороться? Оно ведь даже есть не просит.

— Инка! — в палату влетает моя единственная подруга, волоча за собой самый настоящий баул. — Я не поняла, если тебя сегодня выписывают, на кой чёрт тебе сдалось столько вещей?! Я выглядела последней идиоткой, когда всё это собирала перед Костяном!

Наташа втаскивает в палату большую, клетчатую сумку и, откинув упругие, светлые локоны за спину, прожигает меня своими серыми, жирно подведёнными чёрной подводкой глазами.

— Потому что теперь я не могу жить с Костей. А вещи мне на первое время нужны. — посылаю извиняющиеся взгляды своим соседкам по палате и хромаю к подруге. — Спасибо тебе огромное. Я на самом деле не знаю, что бы без тебя делала.

— Мать, ну ты чё? — Наташка теряется. — Совсем-совсем Костяна не помнишь?

Киваю и ненавижу себя за эту ложь.

Вообще, всё нормально. Врачи сказали, что я родилась в рубашке. У меня даже нет переломов. Сотрясение мозга — мелочи по сравнению с тем, во что превратился мой байк. Провалы в памяти нормальны для моей ситуации.

— Ты бы не торопилась. Я вчера половину ночи читала об амнезии и провалах в памяти. Тебе нужно вернуться в привычную среду обитания. — нравоучительно произносит подруга, шурша бахилами в сторону моей кровати. — Поживёшь с ним недельку и, глядишь, вспомнишь всё. Вы жениться собирались летом уже. И потом, меня-то ты вспомнила.

«Никого я Наташа не забывала.» — проносится в моей голове совестливая мысль.

— Не хочу. Он для меня чужой человек.

Я сама не до конца понимаю, как всё так получилось. Помню только то, что пришла в себя с отчётливой мыслью, что я не помню что-то жизненно важное. Поначалу я решила, что это авария, но буквально через несколько часов вспомнила всё в мельчайших деталях. Размытая от дождя дорога. Междугородняя хорошо известная мне трасса. Потоки слёз и звуки надрывных рыданий…

Да чего тут вспоминать? Не справилась с управлением, и всё. Сняла шлем, чтобы высушить злые слёзы, а там меня повело. Да так конкретно, что я на запредельной скорости потеряла равновесие.

Обидно, конечно.

— Да какой чужой, Инна? Вы два года вместе жили. Жениться собирались. — Наташка беззастенчиво падает на мою кровать и рвано выдыхает: — Мать, вот смотри, память к тебе вернётся, ты о своём поступке пожалеешь. Костян — нормальный мужик. Сейчас с этим, чтоб ты знала, большие проблемы.

А может, зря тот умник на форуме, в таком негативном ключе отзывался об одиночестве? Когда ты один, на тебя хотя бы не давят окружающие, пытаясь навязать своё мнение.

— Наверное, если бы он был нормальным, я бы его не забыла. — размыто отзываюсь я, принявшись перебирать привезённые подругой вещи.

Я сама себя не понимаю. Когда я очнулась, я постоянно повторяла, что мне нельзя что-то забывать. Должно быть, я была в бреду после наркоза, но меня все вокруг уверяли, что это нормально. Уверяли, пока не поняли, что с моей памятью всё в полном порядке.

Костя… Костя просто появился в тот момент, когда я его совершенно не ждала. У меня не было ни моральных, ни физических сил, чтобы с ним как-то коммуницировать. Тогда-то в моём уставшем подсознании родилась мысль сказать о том, что я его не помню и вообще не знаю.

Мне до сих пор не нужны все эти выяснения отношений. Я прекрасно помню, перепуганный взгляд из-за приоткрытой двери его кабинета и мечущуюся позади него Никифорову.

— Слушай, ну это же как-то лечится. Вот ты восстановишься полностью…

— Наташ, перестань. — чувствуя себя неуютно под прицелами взглядов своих соседок по палате, я невольно повышаю голос, — Лучше скажи мне, пожалуйста, где этот нормальный мужик? Почему ты сейчас здесь распинаешься передо мной, а не он?

Наташка растерянно пожимает плечами и замолкает.

Я не хочу поднимать подобные темы. Не знаю, как кто, а я не привыкла врать окружающим. Наверное, поэтому у меня и друзей нет. Наверное, поэтому я пытаюсь узнать у людей пагубное воздействие одиночества на организм человека.

Всему виной треклятый творог.

Серьёзно, если бы не он, я бы даже не поняла, что я одинока. Меня бы даже не касалась мысль, насколько я жалкая. Просто Ксюше, моей соседке по палате, эти творожные десерты таскала мама пакетами! В какой-то момент мне так захотелось творога, что я две ночи подряд ревела в подушку от осознания того, что мне даже творог в больницу некому принести. У меня никого нет. Если бы не эта авария, я бы и дальше жила в какой-то иллюзии.

— Ну что, Душина, домой? — в палату входит улыбчивая медсестра, которую я, признаться, давно не видела и весьма смутно помню. — Рада за тебя. У меня, кстати, уже даже синяки на руках посходили.

Я смотрю на молодую девушку в светлой униформе медперсонала и мну в руках полосатую тунику:

— Синяки?

— Не помнишь, что ли, как меня за руки хватала? — девушка останавливается у Ксюшиной кровати и, небрежно поправив вытяжку, на которой та лежала уже неделю, протягивает ей градусник. — Всё талдычила о каком-то отеле и просила что-то записать.

Мой мир гаснет. Под ложечкой сосёт пустота, а перед глазами плывут тёмные круги. Опять это дрянное, гадливое чувство…

Я стою посреди палаты, а чувство такое словно я потерялась в толпе. Мне от силы лет десять. Никого из родных рядом нет. Я всматриваюсь в мелькающие мимо лица и ужасом осознаю, что не знаю, как выглядят мои родители.

Покидаю больницу в скверном расположении духа. Борисова хоть и недовольно сопит, но тащит за нами баул, который сама же мне на выписку принесла, и устраивает из этого целое представление:

— Может, ты и права, мать. Чего это я надрываюсь, а не твой Костик? Тоже мне, мужик нашёлся. Какая разница, помнит тебя баба или не помнит, это же твоя баба! Приезжай и помогай!

Я на это только улыбаюсь. Быстро же поменялось её мнение.

— Тормози, Ин. Чего-то я заколебалась…

Останавливаюсь аккурат у ординатуры. Не сажусь, потому что с моим массивным фиксатором на ноге, встать-сесть — уже тренировка на максималках. На локтевых костылях ходить неудобно. Из слишком отстойного материала сделаны ручки. Ладони постоянно потеют и норовят соскользнуть. Порой кажется, что проще на одной ноге допрыгать куда нужно. Но не проще. Умом понимаю, а своё положение всё равно злит.

Приеду домой, поролоном каким-то обмотаю этот никчёмный пластик. Хоть бы прорезинили как-то… Продают такую дрянь! А для кого? Для инвалидов и больных. Вот где совести у производителя нет. Они бы сами там попробовали на таких костылях-канатках из своих офисов хотя бы выйти.

Поочерёдно разминаю руки, дав ладоням время обсохнуть. Особо по сторонам не смотрю, жду отмашку от Наташки.

Что мне там медсестра говорила? Мотель, души, стрелы, бог, смерть… И что, я правда такое несла? Зная себя, я бы охотно поверила в тонну мата и оскорблений в адрес Соловьёва. При чём здесь вообще мотель какой-то?

Краем глаза замечаю, что навстречу идёт мужчина. Очень болезненной походкой, но без костылей. Отхожу к стене, чтобы мы могли беспрепятственно разминуться, и задеваю костылём Наташкин сапог.

— Чёрт. — рвано выдыхаю. — Прости. Никак не привыкну к ним. Не больно?

Борисова качает головой и, сделав несколько глубоких вдохов, хватается за ручку клетчатой сумки:

— Идём уже, а то мы так никогда отсюда не выйдем. Я смогу. Я справлюсь. — подбадривает саму себя, немного кряхтя.

Равняюсь с мужчиной и делаю первый шаг со здоровой ноги. Левое плечо буквально простреливает холодом. Ощущение такое, словно я к куску льда голой кожей приложилась.

Морщусь, но с курса не сбиваюсь. Знаю, что впереди три несчастные ступеньки, на которых я отдам хорошо если не все силы. Ну и порог. Перед ними. Но порог это так, ерунда. Я приноровилась уже через него перемахивать, хромая вечерами себе за кофе в автомат.

Беру высоту и, закинув вперёд костыли, ловко соскальзываю с порога.

Оборачиваюсь.

— Какая ты молодец. Горжусь. — натужно кряхтит Наташка.

Я улыбаюсь и уступаю ей дорогу. Там впереди ступеньки, и лучше бы ей пойти первой. Если я грохнусь, то хотя бы кубарем не скачусь. Чай приторможу о неё или свои пожитки.

Пропускаю подругу вперёд и скольжу взглядом по ортопедическому отделению. Адовое место. Хорошо, что мой лечащий врач пошёл мне навстречу и отпустил меня домой чуть раньше положенного. Я бы здесь чокнулась ещё неделю торчать.

Глаза выхватывают мужчину, с которыми я боялась не разминуться в довольно нешироком коридоре, и подозрительно сужаются.

Стоит. Смотрит на меня. Чего не идёт, куда шёл? Никогда хромую девку не видел на костылях, что ли?

Глупая моя голова. Видел, конечно. Мы же в специальном отделении областной травматологии. Здесь все такие. На этом этаже, во всяком случае.

— Ты чего встала, Инка? — зовёт Наташа.

— Да мужик стрёмный пялится. — не испытывая и тени смущения, нарочито громко оглашаю я. Это не мне должно быть стыдно, а ему. Сам, как из могилы только вылез, неряшливый, с тёмными кругами под глазами и серой кожей, а на меня смотрит, будто это я выгляжу не комильфо, а он здесь пуп земли, понимаешь ли.

— Какой мужик? Врач?

Наташка оживает и мигом забывает о своей ноше. Бросает сумку и мчится ко мне, на ходу поправляя светлые локоны.

О-о-о-о-о, да. Ей же мой лечащий врач понравился. Зря Андрей Леонидович не носит обручального кольца во время обходов и осмотров. Для Борисовой это же как красная тряпка для быка. Чувствую, она радости от моей скоропостижной выписки не испытала не только из-за того, что ей приходится возиться с почти инвалидом, прости меня господи.

— Ушёл уже? Гадство! — скривив губки, подведённые нюдовой помадой, Наташка хмурится. — Похромали тогда поскорее уже отсюда.

Э-э-э-э… Повылазило ей, что ли?

— Да я не про врача, дурочка. Вон, мужик стоит.

Борисова смотрит на меня как на идиотку:

— Где?

— В пи… — задыхаюсь от возмущения и раздражения, — В гнезде! Да посреди коридора.

Подруга вертит головой во все стороны, чем выводит меня из себя:

— Ха-ха, Наташ. Браво. Да. Очень смешно.

Скриплю зубами и всё-таки иду ва-банк. Точнее, вперёд на ступеньки. Обидно, конечно, но у Наташи всегда было своеобразное чувство юмора. Впрочем, мне грех обижаться — у меня оно, чувство юмора, ещё хуже.

Весь путь к маленькому жуку подруги, я преодолеваю, плотно сжав губы и упрямо глядя себе под ноги. Не хочу думать о плохом. Мне и так хватает поводов, чтобы огорчаться. Не хватало ещё с подругой ссориться из-за ерунды.

Кто меня через неделю на приём сюда же, к Андрею Леонидовичу повезёт, м?

Такая она, дружба, когда кто-то хромоножка, не приноровившаяся к костылям.

— Я… — заговаривает, часто дыша, — Знаешь, о чём только что подумала? — я отрицательно качаю головой, наблюдая за тем, как на заднем сиденье скрывается клетчатая сумка. — Ты ужасный человек, Инна. — выдаёт, всплеснув освободившимися руками. — Ты же могла мне позвонить и сказать, какие именно тебе вещи нужно взять, чтобы переодеться. Я могла не таскаться с этой сумярой по всей больнице, а спокойненько принести тебе пакетик со всем нужным.

Ну-у-у. Упс. Что тут ещё сказать? Не подумала я как-то.

— И прикола с мужиком я не поняла. Постебать меня Леонидовичем хотела? — обиженно продолжает отчитывать меня, занимая водительское место.

Я вроде и ссориться не хочу, а претензии не понимаю.

Устраиваюсь рядом и захлопываю за собой дверь. Тру покрасневшими ладонями лицо и невольно заглядываю в боковое зеркало.

Опять тот мужик! Фигасе он бегает.

Кошусь на Наташу, не решаясь снова говорить о том самом мужике. Всё происходящее, кажется, чем-то странным и неправильным.

Она сдаёт назад. Моё сердце замирает. Мужчина, преследующий нас, может угодить под колёса, но его нет. Зад машины, не встретив препятствий, движется к выезду. Наташа разворачивается и направляет авто к выезду с территории травматологии, а у меня ледяной цветок в груди распускается.

Мерзкое чувство. Неправильное.

К моему дому добираемся практически молча. Я редко сюда наведывалась. Два года угробила на Костю.

Где мои глаза, спрашивается, были? Зачем съезжались?

Под пустым горшком с замёрзшей землёй нахожу ключ от дома и отпираю дверь. Натаха воротит нос, но так и не заговаривает со мной.

Обиделась. Спасибо хоть сумку тащит.

Вдыхаю спёртый воздух в пустом доме и двигаюсь в сторону кухни. Нужно включить котёл, проверить трубы. Частный дом — это вам не квартира. Могут и перемёрзнуть. Ничего, что на дворе ранняя весна. Зимой-то меня здесь не было.

— Давай я пока в магазин сгоняю. Холодильник тебе хоть заварю, хромоножка. — хмыкает Наташа, втащив в прихожую моё шмотьё. — Так, навскидку, что надо?

Да что мне надо?

— Туалетная бумага, кофе, сахар, крупы, мясное, масло. — перечисляю список, которому нет конца и края. Считай с нуля жить начинаю. Конечно, нужно всё. — Карту сейчас дам. Ни в чём себе не отказывай. — ухмыляюсь, вспоминая, что интернетом у меня и не пахнет. — Я ещё провайдеру позвоню. Если получится продлить старый договор, то закинешь денег в личный кабинет, чтоб я тут со скуки не пухла.

— Ладно. На связи.

Натаха хоть и коза, а она всегда меня понимает. Спорит, пытается навязать свою точку зрения, а всё равно понимает, будь хоть трижды со мной не согласной. Мне на самом деле нужно побыть одной… Увидеться с родительским домом после долгой разлуки без лишних глаз и ушей.

Маленькая кухня навевает уныние, но стоит мне заметить фото в рамочке, как на душе становится светлее.

Мама… Папа… И я… У нас во дворе светит солнце. На лавке сбоку, на самом краю фотографии, спит наш кот Кузя. А нет больше Кузи. Семь лет уже как нет. И лавки нет. Сгнила за позапрошлую зиму. И мамы с папой… тоже больше нет.

Беру пыльную рамку в руки и проваливаюсь к холодильнику.

Когда уже боль отпустит? Все кругом говорят, что время лечит, а у меня уже какая-то хроническая болезнь просто. Болит… Не так же, но болит сильно. От пустоты и одиночества внутри болит.

Если уж совсем быть честной, то я и к Косте особо не присматривалась, когда мы встречаться начали. Мне он почему-то показался очень надёжным и правильным. Семейным каким-то, что ли. Не пьёт, не курит, по клубам не ходит, о детях мечтает… Глупый такой. И подходил мне тоже глупо — нечестно и неправильно. Человеку нужен человек, а мне показалось, что мне жизненно необходим такой, как Константин. Лишь бы не одной, лишь бы пустота внутри хоть чем-то заполнилась.

Папа бы его не одобрил. Он же у меня сидел, а Костик у меня следак.

Улыбаюсь, вспоминая папино бахвальство. От его тюремного срока одно напоминание — татуировка на плече в виде кобры. Мне она так нравилась в детстве… Я её фломастерами раскрашивала постоянно. Время тогда было другое. Мной и мамой в его жизни не пахло. Одна компания ребят против другой компании ребят с соседнего района… Никогда не понимала, почему папа эти разборки вспоминал с полуулыбкой на губах. Дикость же. Да и тюрьма… Мало там чего хорошего. Хоть и в малолетстве. Кто ж знал, что в той гоп-компании сынок прокурора затесался? Двор на двор полагалось, а вон оно как всё вышло. Статья. Малолетка. Татуировка отвратительными тёмно-синими чернилами, которую он наотрез отказывался сводить.

«Лихие — восьмидесятые, доча, а девяностые — страшные.» — любил вводить он при любом удобном случае.

— Очень вас не хватает, мамочка и папочка… — шепчу, водя подушечкой пальца по пыльному настилу. Веду по папиному силуэту и отчего-то "спотыкаюсь" на его плече. В сетчатой майке прекрасно видно его плечо и часть капюшона кобры. Становится не по себе. Снова чувство такое гладкое, как будто я не помню чего-то важного, а оно же где-то рядом, вот, стоит только протянуть руку.

Виски сдавливает ледяными тисками.

Боль не уходит. Иногда меня накрывает…

Убираю фоторамку обратно и двигаюсь к зашторенными окнам. Дома передвигаться гораздо проще, потому что нет здесь того угла мебели, о который я ещё не ударялась. Я даже ограничиваюсь одной канаткой, хромая к окну.

Совсем забыла о мыльно-рыльном, моющих и стиральных. Кресло на колёсиках у меня есть. Уж как-нибудь приведу дом в порядок своими силами.

Морщусь от головной боли и осторожно отодвигаю в сторону занавеску. Столб пыли отчётливо виден в проникающем на мою кухню солнечном луче.

Наташкиной машины у двора нет. Успела уехать, значит. Придётся со своего орехокола ей сообщение отправить. Я так ещё немного поброжу по дому и списочек покупок станет таким, что Борисова опять будет пупок надрывать.

Хотя… Доставка же есть. Закажу на дом всё.

На мгновение прикрываю глаза, стараясь унять головную боль, как, как бы это парадоксально ни звучало, темнота становится ещё темнее.

Боюсь свалиться с ног, потерять сознание, и хватаюсь за подоконник, резко распахнув глаза. Тёмные круги постепенно угасают, а на смену им приходит человеческое лицо, закрывающее собой свет солнца.

Мужик! Опять тот мужик из больницы!

Меня сковывает лёд по рукам и ногам. Я не могу пошевелиться и отвести взгляд от того, чего не замечала или не хотела замечать раньше. Глаза мужчины страшные! Просто страшные. Словно обесцвеченные они глядят мне в самое нутро, переворачивая там всё вверх тормашками. И цвет кожи у него не болезненный, а… страшный! Обескровленный, обесцвеченный и высохший как будто. Как так-то?

Мотель «Перекрестье»

Мир ждал в своих апартаментах, когда очередная перепалка со жнецами и работниками его мотеля сойдёт на нет. Почему-то именно сегодня он не находил ничего забавного в едких репликах двух конфликтующих сторон. По традиции, уже вот-вот должен был кто-то прибежать, чтобы пожаловаться.

И прибежали. Точнее, прибежал.

Ари замер перед дверями Хозяина и нервно постучал. Получив разрешение войти, вошёл и споткнулся о насмешливый взгляд голубых глаз.

— На Пылаеву жаловаться пришёл? — лениво протянул бог, закинув нога на ногу.

Аристарх отрицательно покачал головой, чем изрядно удивил своего повелителя. Пылаева, конечно, была ещё той заразой, но, как уже успели убедиться все работники отеля, ни Верховный Жнец, коей являлась Алина, ни штатный жрец особой добротой не блещут. Дело было в том, что ему всё же удалось убедить одного жреца разузнать о странной девушке, которой коснулся его хозяин. И вот, Стефан вернулся с охоты, выторговал у него месячное жалование за весьма скудную информацию, и Аристарх, предвкушая похвалу от своего владыки, бросился докладывать.

— Это… любопытно. — прищурившись, бог почесал подбородок и приказал: — Говори.

— Помните мятежную душу? — спросил, а сам опасливо вжался в двери. Сегодня был прекрасный день — Мир ни разу не упрекнул Аристарха в его оплошности. — Я узнал, почему она к нам забрела! — воздух в комнате начал сгущаться. Глаза повелителя сверкнули алым светом, не суля ничего хорошего тому, кто снова напоминал о душе, чьё появление в его мотеле до сих пор вызывало раздражение и весьма самобичевательские мысли. — Она попала в аварию. Точнее, просто разбилась. На мотоцикле. Там. — Ар махнул в сторону зашторенного окна и шумно сглотнул. — Точнее, тут! Прямо перед нашим мотелем. Наверное, поэтому её к нам и прибило.

Мир прикрыл пылающие смертоносной магией глаза и шумно втянул носом воздух.

Кто, спрашивается, просил Аристарха совать свой нос в дела живых? В дела, которые его не касаются?

— И как ты, позволь полюбопытствовать, об этом узнал? — тихо выдохнул владыка, сжав рукой обивку дивана. — Мы не видим живых, они не видят нас. Как ты узнал об аварии?

— Жрец узнал и сказал мне.

Бог задышал ровнее, анализируя полученную информацию. В логике Аристарха был смысл. Вполне возможно, что всё так и было. Появление пришибленной — глупое стечение обстоятельств. Не более.

— Теперь вы на меня меньше злитесь? — решился спросить Ар.

Мир прислушался к себе и тихо хохотнул:

— Ты пошёл на сделку со жрецом. Как я могу на тебя злиться? Да и к тому же я удивлён, почему сам не додумался до этого. — хлопнув по дивану, бог распахнул глаза и медленно выпрямился. — Идём, покажешь мне того жреца, который принёс тебе эту новость. Надо будет, чтобы он и для меня кое-что узнал об этой душе.

— А-а-а-а-а… А вам зачем?

Мир не стал объяснять, что ему впервые за долгое время стало интересно. Просто интересно. Его позабавила сама душа, заинтересовал возможный дар, которым он её одарил, и, чего уж греха таить, ему было чертовски любопытно, как отреагирует на появление одарённого среди смертных его семейка. Давненько ему не представлялось возможности напомнить о себе родителям, братьям и сёстрам. За два века, должно быть, они уже совсем списали его со счетов.

— Я перед тобой ответ держать должен? — нахмурился хозяин мотеля.

Ари вздрогнул и поспешил отстраниться от двери, чтобы открыть её перед своим повелителем.

— Жреца зовут Стефан. Пылаева его недавно нашла. Он не особо… жрец. — затараторил работник, желая отвлечь Мира и немного задобрить. — Здоровается. Непринуждённые беседы с нами вести пытается. Одержимых приводит за руку, а не арканом, как эти…

Бог смерти на эти бормотания лишь усмехнулся. Его давно уже не интересовало, как работают жрецы. Главное, что работу свою выполняют. Одержимых и злых духов излавливают, порядок среди смертных поддерживают. Какая разница, что у них там за методы? Миру ведь не доведётся побыть на той стороне. Ему не узнать, каково это, когда тебя на аркане тащат к мотелю, а ты, ни жив, ни мёртв, не понимаешь ничего и не знаешь чего ждать. Поскольку большая часть работников «Перекрестья» души, не ушедшие за грань, то они большую часть улова охотников жалели и им сопереживали. Многих из них к нему под ноги приводила сама Пылаева. Есть, что вспомнить, как говорится.

— Смерть солидарности нипочём. — уже в холле выдохнул бог,

После прошедшего полнолуния постояльцев в мотеле значительно прибавилось. Многие из них балансировали на рубеже между добром и злом и не готовы были к отправке за грань. Собственно, в этом теперь и заключалась работа бога смерти — дать мятежным и заблудшим душам последнее пристанище, отфильтровать, для дальнейшего перераспределения. Единицы из них прожили достойную жизнь и не натворили бед после смерти. Единицы будут удостоены пройти реинкарнацию по ту сторону грани.

При появлении Мира ссора быстро утихла. Последнее время бог всё реже и реже бывал на первом этаже собственного мотеля. Все чувствали, что его присутствие здесь и сейчас неспроста.

В повисшей тишине отчётливо проскрипели двери. Богу было плевать на нового постояльца, он сканировал взглядом собравшихся, выискивая того самого Стефана, который сможет оказать ему услугу и узнать об одарённой.

— Туки-туки, демоны! — прогремело на весь холл едкое, колючее и самодовольное. — Не ждали? Кино вы здесь снимаете, значит, да? — уверенной походкой хорошо знакомая Ари девушка двинулась к лестнице, у которой замер Хозяин. — Обломинго, демон! Я всё помню.

— Демоны? — ошарашенно выдохнул бог, отказываясь верить своим глазам.

Ни одной душе ещё не доводилось входить в эти двери дважды.

Стою перед главным входом в мотель «Перекрестье» и ловлю себя на панической мысли, что прекрасно помню свой первый визит сюда. В мельчайших деталях, в подробностях. Память даже воспроизводят пережитые чувства, подозрения и запахи.

Всё помню! Всё!

— Ну я вам сейчас… — рычу и бодро разбираюсь по ступенькам.

Ожидаемо, как и в прошлый раз, двери распахиваются передо мной сами по себе. Я ухмыляюсь и готовлюсь к тянущему сопротивлению движения, но этого не происходит. Беспрепятственно, без малейшего дискомфорта я переступаю порог мотеля и окидываю злющим взглядом собравшихся.

Фигасе, сколько здесь народу.

Сканирую людей, а сама думаю:

«Какие люди?! Явно же какая-то нечисть! Демоны! Во! Точно демонюги какие-то!».

Начинаю привлекать внимание. Всех… Ах нет, не всех!

Стоит, скотина такая, на лестнице, прячется от меня за спинами толпы! Или… Он меня что, не заметил ещё?

— Туки-туки, демоны! — вкладываю в голос всю свою злость и раздражение. — Не ждали? Кино вы здесь снимаете, значит, да? — эхо бьёт по ушам, но не время теряться. Двигаюсь к тому напыщенному болвану, который мне лапшу на уши в прошлый раз навешал, и сверлю его предостерегающим взглядом. — Обломинго, демон! Я всё помню.

Приближаюсь, ловя на мужском лице такой спектр эмоций, что впору задуматься о своём внешнем виде. Хорошо, конечно, что этот болван меня заметил, но пялиться так совсем необязательно.

— Демоны? — слышу странный вопрос, заданный, как мне кажется, с издёвкой, и совсем выхожу из себя.

— Да плевать, кто вы там такие. Ты что со мной сделал?! Что это за место?!

О! И этот Ари здесь. Не отправили его, выходит, туда, куда собирались. За грань, кажется.

Бесячий мужик следит за моим взглядом и ухмыляется:

— Авария рядом с моим мотелем, говоришь? Не слишком ли часто она попадает в аварии рядом с моим мотелем, Ари?

Понимаю, что вопрос адресуется не мне. Но именно это меня и злит!

— Ничего, что я к тебе обращаюсь, нет?! Мы разговаривали, кажется!

Слышу за спиной странные вздохи, охи и причитания. Не позволяю себе отвлечься. Печёнкой чую, этот мужик прекрасно знает о том, что со мной происходит и почему.

Ступаю на лестницу и поднимаюсь к мужику, не сводя с него цепкого взгляда.

— Может быть, ты спишь и видишь сон? — насмехается безумец, прикинувшийся на этот раз не актёром, а идиотом. Ну или не прикинувшись им. — Как думаешь?

— Думаю… — поднимаюсь на ступеньку выше мужика и недовольно хмурюсь, медля с ответом. Не хочу смотреть на него снизу вверх. Это как-то унизительно. Совсем не подходит моему запалу. — Версия со съёмками провалилась, да здравствует новые отговорки. — качаю головой и, встав повыше, складываю руки на груди. — Со мной это не сработает! Что это за место, я тебя спрашиваю? Насколько оно реально?

Хмыкнув, мужик закладывает за спину руки и полностью разворачивается ко мне. Признаться, с его профилем мне было куда увереннее разговаривать.

Голубые глаза скользят по мне, словно сканируют, пока их обладатель решает, достойна ли я хоть каких-то ответов.

— После своего первого визита сюда я очнулась в реанимации, чтоб тебя! — рычу, не собираясь сдаваться. — Чего мне сейчас ждать? Что ты там пел про души и смерть?

— Возможно, действия препаратов стали стимуляцией для твоего мозга, который и воссоздал это место. Твой организм сберёг тебя, оградив подсознание безопасным уголком. — слышу очередной бред. Знаю же, что бред, а зачем-то хочется его как-то доказательно опротестовать и оспорить!

— Мой мозг такую бы дичь не воссоздал! Уж не с тобой во всяком случае! И всяко не дважды.

— Да перестань. — морщится, будто я какая-то назойливая муха. — Ты очнёшься и забудешь свой сон. Так ведь уже было, не правда ли?

— Слушай, ты меня уже достал! — я зла так, что зубы скрипят. Буквально! — Всё у тебя возможно, может быть, бла-бла-бла… Никакой конкретики! Какой к чёрту сон?!

— Какой-то такой. — невозмутимо обводит руками свои владения и язвительно ухмыляется.

— Да что ты говоришь? — театральной вздыхаю я. — Надо же… Только есть нюансики… Во сне люди не читают! Это факт! Я название твоего мотеля прекрасно прочла! Трижды!

— Вымысел. — фыркает.

— Да ну? Хорошо. Во снах нет таких чувств!

— Каких таких? Что же ты такого чувствуешь, что нельзя почувствовать во сне?

— Что гляделки хочу твои выцарапать! — цежу, сквозь плотно сжатые зубы. — Это ненормально! Злость, раздражение, боль, память, опять же, моя при мне! — говорю, а сама ловлю себя на мысли, что кривлю душой.

Взять хотя бы мои редкие сны о маме с папой… Они переполнены чувствами! Злость, обида, отчаяние, горечь, боль и раздражение — их неотъемлемый спутник. Почему-то в этих снах мы практически не видимся. Чаще всего я за ними бегаю, а они от меня убегают. Врут по телефону, что ждут на месте, а их нет. Нигде и никогда. Иногда мы идём рядом, но стоит мне кого-то из них коснуться, как сон превращается в ночной кошмар. Мои родители меня прогоняют, отталкивают, исчезают, а меня выбрасывает в реальность, где место для них — два участка на кладбище и моя память.

— Ты сама хоть себе веришь?

— В прошлый раз я порезалась! Специально! О стрелку-указатель перед этим долбанным мотелем! Шрам показать, брехло несчастное?! — трясу головой, прогоняя мешающие злиться мысли. — Это не сон!

— Сон. — стоит на своём бесячий мужик.

— Ах так?! Ах сон… — прищуриваюсь и, недолго думая, падаю на мужика, метя в его губы.

Что делают нормальные люди, чтобы прервать тревожное сновидение? Концентрируются, пытаются себя ущипнуть, ударить, подают сигналы мозгу, чтобы тело начало слушаться… Ну-у, то нормальные люди. Люди, знающие, что они спят! Ко мне это всё не имеет никакого отношения. Я-то знаю, что не сплю! Это этот кретин доказывает мне обратное!

Утыкаюсь губами в приоткрытый рот и скалю зубы! Всё! Поцелуй кончился! Время кусаться!

— Ррр… — рычу, сжав челюсти на его губе до тошнотворного хруста.

Холод заставляет дёрнуться и гулко сглотнуть. Открываю глаза, вижу перекошенное страхом лицо Наташи и панически выдыхаю:

— Какого хрена, Наташ?!

Кожу неприятно стягивает. Вода скатывается в мелкие капли, что оседает на моих бровях и норовит сорваться в широко распахнутые глаза. Лежу, понимаешь ли, никого не трогаю, а тут…

— Ты больная, что ли?! — срывается на визг подруга. — Я прихожу, ты лежишь, не шевелишься, не дышишь, не реагируешь…

Любопытненько. Чего это я лежу, на самом-то деле? В окошко же вроде смотрела, о маме с папой вспоминала…

Хлебать мой суп!!! Мужик, актёр, отель, Ари, поцелуй…

— М-мам-ма... — шумно сглатываю и, кряхтя и чертыхаясь, дёргаюсь на месте в попытке быстро встать. Ну или хотя бы сесть. — Натах, Натах… — визжу, как резанная, ухватившись за картошку на полу. Взгляд скользит к пакетам, брошенным у порога. Из одного из них успела проложиться дорожка из картофеля.

«И чего она в сетке картоху не купила? На рынок, что ли, заезжала?» — думаю, а сама леденею от течения собственных мыслей.

— Опять! Ты смотри, а! Я опять начинаю всё забывать. Ручка нужна. Бумажка… — сажусь наконец-то, поправляю фиксатор и тут же бью себя ладонью по лбу.

Откуда у меня ручка? Откуда бумага?!

— Телефон, Натах, дай свой телефон. Быстрее! — кричу, а Борисова пятится. — Да нормальная я! Нормальная. Дай телефон, а потом уже диагнозы мне расставляй.

Мотель. Перекрестье. Ари. Души. Грани. Актёр, который не актёр. Бог смерти? Допустим. Скандал. Мой уход. Стрела. Кровь. Возвращение. Опять мотель. Мужик этот бесячий. Демоном обзываю. Хочу докопаться до правды…

Что ещё? Что ещё?!

Холод сдавливает виски ледяными тисками. Я напрягаю память изо всех сил. Того и гляди сейчас из ушей дым повалит от моих потуг.

Поцелуй! Точно! Я его поцеловала, а потом укусила. Поцеловала и укусила. Сильно укусила. До крови. А он чего?

— Не помню! Ни хрена не помню. — рычу и ползу к Натахе. — Не прохлаждаться, я сказала!

Получаю заветный телефон. Дрожащими пальцами держу его в руках, тыкаю на иконку первого попавшегося мессенджера и быстро листаю вниз Наташкины переписки, пока не нахожу свою аватарку.

— Мотель. Перекрестье. Ари. Души. Грани. Актёр, который не актёр. Бог смерти? Допустим. Скандал. Мой уход. Стрела. Кровь. Возвращение. Опять мотель… — записываю голосовое под ошарашенный взгляд Борисовой и упрямо поджимаю губы. — Чёрт… Стрела. Кровь на ладони… Что дальше-то?

Дышать становится нечем. Я осознаю, что в голове вакуум. Лишь на периферии сознания мелькает мысль, что я смогла выявить принцип этой странной амнезии. Словно написанную красками картину кто-то привычно и небрежно стирает, оставляя размытые образы, убирая самое главное — последние штрихи.

— Поздно. — хриплю, всё же нажав на значок отправки голосового сообщения. — Мотель помню… Лестницу… Мужик какой-то… с татуировками… Всё…

Не представляю, что обо мне думает подруга, но я думаю, что она… ТОРМОЗ!

Сколько я раз телефон просила?!

Сижу на полу, а на глазах слёзы наворачиваются. Внутри как будто старая рана от потери родителей открылась — бездонная, пустая, сосущая… Чувство потери просто убивает. Сводит с ума. Я знаю, что чего-то не хватает, пустота от этого недостающего причиняет мне боль, а чего мне не хватает, чего я не помню…

— Прости, Наташ. Ладно? Прости меня. — некрасиво шмыгаю носом и, подползая к подруге, обнимаю её ноги. — Чокнутая я совсем стала.

Натаха вздыхает и плюхается на пол рядом со мной. У самой глаза на мокром месте, но она улыбается и вызывающе приподнимает бровь:

— Стала? Не льсти себе, Душина, ты всегда чокнутой была.

***

К следующему дню от моей истерики не останется и следа. На весь дом гремит попсовая музыка из старенького телевизора, я на своём кресле катаюсь по дому в перчатках, с тряпками и ведром, напеваю себе под нос то, что слышу, и жду доставку.

На нормальный телефон пришлось всё-таки раскошелиться. Его и жду, ведя борьбу с пылью и грязью.

Наташка умчалась на работу, но вечером опять обещала заглянуть. Я не против как бы, но чувствую по себе, что больше в её помощи не нуждаюсь. Нога в порядке, почти не болит, сантехника в доме не помёрзла, котёл работает, интернет проплатила. Чего ещё человеку двадцать первого века надобно для комфортной жизни?

За наведением порядка совсем забываю о курьере, которому уже пора бы явиться.

Спохватываюсь, когда часы заявляют, что полчаса опоздания это уже наглая наглость. Звоню в магазин, устраиваю скандал, меня заверяют, что курьер уже где-то в моём районе, на что я им даю десять минут и пафосно обещаю устроить проблем.

Жду. Уборку сворачиваю. Мне остаётся только ванная и туалет. Кухню мы вчера с Борисовой в порядок привели, две комнаты я сама осилила. Мелочи, в общем. Я себя знаю, пойду зубы чистить, обязательно что-нибудь да попутно отмою.

Наконец-то слышу грохот по калитке и хромаю к окну.

— Заходите, там открыто. — кричу и тут же беру курс на входные двери.

Мне везёт. Это действительно курьер. И он действительно привёз мне новенький телефончик.

— Поздравляю с покупкой. Вот здесь распишитесь. — показывает белые зубы молодой мужчина, протягивая в мою сторону бланк.

Хочу скорчить недовольную физиономию, но понимаю, что уже совсем не злюсь. Опоздал и опоздал. С кем не бывает?

— Спасибо.

Проверив всё и расписавшись, я довольно улыбаюсь, пока мой взгляд не смещается к своей распахнутой настежь калитке.

— К-какого… — на капоте припаркованного у моего дома автомобиля сидит девушка. От одного её вида у меня перед глазами всё плывёт. — Это что? Кровь?