Лавка зелий попаданки

Готово! Я с выдохом откинулась на спинку компьютерного кресла. Пальцы приятно покалывало от скоростного набора текста.

Пост о “колдунье” Глафире, шарлатанке всероссийского масштаба, был готов. Я вынашивала его неделю, собирая компромат, как опытный следователь. Или ищейка. В один маленький пост в моем блоге на пару тысяч человек было вложено столько труда! Но все эти усилия не напрасны.

Справедливость должна восторжествовать, а правда — выйти наружу.

Назвала я пост скромно: “Колдунья Глафира: исцеление душ или развод на деньги?” В начале — стандартный набор: приветствие и краткий экскурс в тему эзотерического мошенничества. Верить во что-то сверхъестественное — личное дело каждого. Но когда на этом зарабатывают, откровенно обманывая и обкрадывая ни в чем не повинных людей… Замалчивать это нельзя.

Дальше — интереснее.

Начала с ее старого аккаунта и фото, на котором все та же Глафира год назад рекламировала сделанные ее же руками вязанные шляпки. А уже год спустя на ее фотографиях красовались черные и красные свечи, карты Таро и хрустальные шары. В общем, полный комплект для создания мистической атмосферы.

Далее — боты в комментариях. Я пробила несколько сотен профилей и выяснила, что большинство — пустые аккаунты, созданные лишь совсем недавно. У некоторых на аватарках красовались фотографии, скачанные из фотостоков. Другие оставляли однотипные комментарии вроде “Глафира — лучшая! Она мне помогла! Советую всем!”. В общем, халтура.

Потом я перешла к “отзывам” на сайте. Тут тоже все весьма однозначно. Все отзывы написаны как под копирку, стиль один и тот же, пунктуация хромает, текст пестрит грамматическими ошибками. А самое интересное — я провела поиск по IP-адресам, с которых были оставлены эти благодарные сообщения. И что вы думаете? Оказалось, что большинство отзывов отправлено с одного и того же компьютера, который, вероятнее всего, находился где-нибудь в подсобке у Глафиры.

Но самое интересное — это ее “ритуалы”. Тут уж я покопалась с особым удовольствием. На поверку все эти “снятия порчи”, “привороты” и “отвороты” оказались обычными психологическими манипуляциями, рассчитанными на людей, находящихся в уязвимом состоянии. Запугивание (“у вас порча, без меня вам не справиться!”), надежда на чудо (“я помогу, я все исправлю!”), создание зависимости (“приходите ко мне снова, и все будет хорошо!”).

Классика жанра.

Ну и, конечно, цены. За снятие “порчи” — несколько тысяч рублей, за приворот — десятки тысяч. За эти деньги можно сходить к хорошему психологу, который действительно сможет помочь разобраться в проблемах, а не просто высосет из вас деньги. В конце концов, на них можно было купить неплохой телефон. Или обставить кухню. Или съездить в Турцию!

Ну или куда там ездили люди, которые, в отличие от меня, умели отдыхать.

В конце поста я сделала вывод (который, впрочем, напрашивался сам собой): “колдунья” Глафира — лишь неплохой маркетолог, а не потомственная ведьма. Она играет на страхах и надеждах людей, выманивая у них деньги за пустые обещания. И мой долг — предупредить об этом как можно больше людей.

В самом-самом конце — советы, как не стать жертвой подобного развода. Ну и призыв к репостам, конечно. Куда в наше время без этого.

Я нажала “Опубликовать”, чувствуя приятную усталость. Такую, как после генеральной уборки или удачного интервью. Сейчас на меня, конечно, выльется ведро помоев от фанатов Глафиры, но я была готова.

В последние месяцы своей жизни я могла назвать себя скорее блогером, нежели журналистом (хотя такая корочка у меня была, и даже радовала глаз приятным красным цветом)… Но и в профессии блогера были свои риски.

Внезапно зазвонил телефон.

Номер незнакомый. Да и вообще какой-то странный набор цифр. Я насторожилась, но все же взяла трубку.

— Алло?

В ответ — шипящий, злобный женский голос.

— Ты пожалеешь, что связалась со мной, дрянь!

— Кто это? — похолодев, спросила я.

Но тут же поняла, что знаю этот голос. Из роликов “колдуньи” Глафиры.

Проклятье. Как она узнала мой номер?! Я не свечу его в сети!

— Думаешь, я позволю тебе оболгать меня?! — словно змея, шипела она. — Я проклинаю тебя! Пусть твоя жизнь обратится в ничто! Ты проживешь жизнь, полную трудностей, бедную и бесславную, лишенная всего, что когда-то обрела!

— Что за средневековые глупости? — усмехнулась я. Хотя было в ее голосе что-то такое, отчего у меня мороз пробежал по коже. — Глафира, бросьте эти детские игры. Пойдите лучше подышите свежим воздухом, успокоительные попейте.

— Ты пожалеешь о том, что сделала! Попомни мои слова!

И с этими словами она бросила трубку.

Я пожала плечами и отключила телефон. Вот же сумасшедшая…

Ну да ладно. Нечего себе голову глупостями забивать. Я покосилась на компьютер. Меня ждала любимая игра.

Да, мне уже тридцать с хвостиком, но я по-прежнему время от времени любила поиграть. Ведь там — иная, магическая реальность. Там ты можешь открыть для себя потрясающий, логичный, структурированный мир. Ты можешь бороться с врагами и вершить справедливость. Ты можешь быть кем угодно!

В моей любимой игре я была алхимиком — собирала травы, варила из них зелья, а на вырученные деньги покупала заклинания и оплачивала услуги наставников, день ото дня практикуясь в магии.

Играла я на сложном режиме, и на этом этапе я могла одержать верх разве что над гоблином или крысой. А убить меня мог бы любой захудалый бандит, лишенный нормальных доспехов! Потому отправляться в пещеры или руины для их зачистки я не спешила.

Да, кто-то счел бы мой стиль игры слишком странным, чересчур медленным и размеренным… Но в том-то и суть! Я знала, что главные приключения еще впереди. И просто наслаждалась медитативным процессом сбора трав и варки зелий, их продажей и обучением магическому искусству.

Я с сожалением вздохнула. Сначала мне нужен кофе. А дома он, как назло, закончился. Ну ничего, прогуляться — никогда не лишнее. Особенно для таких, как я, кто зарабатывает, день-деньской сидя за компом.

На улице уже стемнело, и только фонари освещали дорогу. В нос ударил свежий, прохладный воздух. Лето заканчивалось, скоро осень. Моя любимая пора…

Через дорогу, в маленькой кофейне, горел теплый свет. Я улыбнулась, предвкушая ароматный капучино. Дошла до перекрестка, посмотрела по сторонам. Светофор горел зеленым, можно идти.

Я сделала несколько шагов и уже почти достигла середины дороги, когда из-за угла вылетела черная иномарка. Водитель, судя по всему, смотрел не на дорогу, а в телефон. В последний момент он, кажется, увидел меня и попытался затормозить… Но было поздно.

Я помню яркий свет фар, оглушительный звук удара и короткую, ослепительную боль. Потом — темнота. Полная, абсолютная темнота.

Последняя моя мысль была на редкость странной. Интересно, колдунья знала, что ее проклятие сработало совсем не так, как надо?

***

— Ну и что нам с ней делать? — вздохнул кто-то невидимый в темноте.

— Жалко девчонку, за справедливость боролась, как могла.

Этот голос принадлежал молодой женщине.

— Вот именно, — хмыкнул мужчина. — Как могла. С колдуньей она попала впросак.

— А с другими — нет, — хмуро парировала женщина.

— Ладно, дай подумать. В это тело ее уже не вернуть, а то еще сочтут каким-нибудь чудом. Изучать будут. И проклятие должно быть исполнено, иначе нарушится баланс.

— Ты это серьезно?! Тебе что, ее смерти мало? Хочешь еще обречь девчонку на несчастную, полную страданий жизнь? Совсем ты очерствел за века существования!

— Да не кипятись ты так. Дай подумать. — На несколько мгновений воцарилась тишина. — Ну хорошо, есть одна лазейка… Недавно сирота погибла, одна из многих. Судьбе ее не позавидуешь. Ее душа не в нашей власти, и что с ней будет, я не знаю. Но этой душе можно отдать ее жизнь. А вот как она ею распорядится…

— То есть фактически условия будут соблюдены, — задумчиво проговорила незнакомка. — А дальше все зависит только от нее самой.

— Верно. Ну как, тебя устроит такой вариант?

Женщина вздохнула.

— Прости, Мария. Но это лучшее, что я могу тебе предложить.

Голоса смолкли, и темнота в моей голове стала абсолютной.

Я приходила в себя медленно, будто поднимаясь со дна холодного, темного колодца. Сначала пришел запах — затхлый, тяжелый, пропитанный влагой. Затем — ощущение шершавой ткани под пальцами. Наконец я сумела открыть глаза.

Надо мной висел низкий закопченный потолок. В углу — деревянный, покосившийся от времени, стол, на котором горела тонкая свеча. Свет дрожал, отбрасывая длинные тени на стены — голые, неровные, кое-где треснувшие.

Да, хороший ремонт этому дому точно бы не помешал. К слову… где я?

И вообще… Я что, слышала разговор высших сил?! Кто бы это ни был, они совершенно определенно решали мою судьбу.

Выходит… я и правда умерла?

Попыталась подняться, но тело не слушалось. Оно было чужим — слабым, истощенным. Руки — тонкие, жилистые, с обгрызенными или просто обломанными ногтями. Я осмотрела на них с ужасом, словно это были части незнакомого механизма, приделанного ко мне. На мне была грубая серая рубаха и какая-то жуткая домотканая юбка.

— Эльза... Эльза, милая, ты проснулась! — послышался взволнованный голос.

Я вздрогнула — не думала, что в комнате есть кто-то еще. С трудом повернула голову. С кресла в углу спальни порывисто поднялась женщина лет пятидесяти пяти. Усталое лицо с глубокими морщинами и красными глазами от слез, худая фигура в простом ситцевом платье.

Незнакомка осторожно поправила одеяло, словно боясь причинить мне боль.

— Все будет хорошо, дитя мое, — шептала она. — Ты выкарабкалась... Господь милостив...

Эльза? Какая еще Эльза? И почему она обращается ко мне так, словно знает меня всю жизнь?

В памяти всплыли слова мужчины… кем бы он ни был.

“Недавно сирота погибла, одна из многих”.

“…этой душе можно отдать ее жизнь”.

С пугающей уверенностью я поняла: тело, в котором я очнулась, и впрямь было не моим. В глубине сознания поселилась тяжелая, бесспорная истина: я умерла. И… вернулась к жизни, но теперь уже в чужой оболочке.

Стоило сосредоточиться на имени Эльзы, как в голове медленно, словно обрывки сна, начали всплывать воспоминания.

Смерть матери. Бедность. Голодные зимы. Болезнь — чахотка, как называли ее здесь. Слабые легкие не выдержали очередной стужи. Эльза умерла... а я заняла ее место.

Меня трясло от страха. Я попыталась заговорить, но из горла вырвался только слабый сип. Женщина погладила меня по голове, словно утешая ребенка.

— Помолчи пока, — тихо попросила она. — Тебе нужно силы беречь. Теперь все будет хорошо.

Я закрыла глаза. Хорошо? Как может быть хорошо, если я оказалась в этом нищем, холодном доме? В теле девушки, которую никто не будет помнить? В ином времени, если судить по фрагментам чужих воспоминаний?

Проклятие сбылось. Жизнь, бедная и бесславная, стала моей реальностью.

И что мне теперь делать?!

Я и подумать не могла, что одним неосторожным разоблачением подпишу себе приговор. Думала, максимум, что меня ждет — гневный поток комментариев от защитниц колдуньи Глафиры. А в итоге… очутилась здесь.

Спасибо хоть, все еще была жива.

***

Прошло несколько дней.

Восстанавливалась я медленно. Слабость не отпускала, тело отказывалось слушаться. Большую часть времени я лежала в узкой кровати под шерстяным одеялом, слушая, как скрипит старый дом под порывами ветра.

Женщина, представившаяся Марджори, заботилась обо мне, словно я была ее родной дочерью. Приносила горячие отвары и куриный бульон, обтирала меня влажной тряпкой и нашептывала молитвы. Я молчала. Пока что — играла роль Эльзы, раздумывая, что делать дальше.

На четвертый день после моего пробуждения к дому пришли гости.

На крыльце заскрипели шаги, тяжело скрипнула дверь. Приподнявшись на кровати, я прислушивалась к голосам Марджори и явно немолодого незнакомца.

Скоре в комнату вошел мужчина в темном, сильно поношенном сюртуке, с бумагами в руках. Его сопровождал помощник с кожаной сумкой. Лица у них были серьезные, словно они несли тяжелую весть. Впрочем, в таких деревнях, как эта, новости редко бывали радостными.

— Эльза Рейнольдс? — произнес мужчина, всматриваясь в мое лицо. — Меня зову мистер Гоббс. Я представляю интересы городского совета. У меня есть для вас важное известие.

Он развернул потрепанный лист бумаги и стал читать вслух:

— Ваша тетка, мисс Агата Рейнольдс, скончалась. Согласно ее завещанию, единственной наследницей ее имущества являетесь вы.

Комната будто задрожала вокруг меня. Я приподнялась на локтях, сердце забилось быстрее.

— Имущество? — спросила я с трудом.

Гоббс кивнул.

— Дом в городе Уэстхолл, небольшая земельная доля и несколько старых вещей.

Немного, но по местным меркам это считается добрым состоянием.

Марджори всплеснула руками.

— Агата, упокой ее земля, всегда была странной, но сердце у нее доброе...

Я почти не слышала ее. Все внутри меня словно замерло.

В голове всплыли воспоминания, принадлежащие Эльзе. Никому, кроме Марджори, она была не нужна. А после того, как ее жених, местный красавец Ивор, увлекся дочкой богатого мельника, она и вовсе стала посмешищем всей деревни. В нее тыкали пальцем, шептались за спиной, а Ивор, подлец, еще и похвалялся своим “удачным” выбором на сельских гуляниях.

Но была еще одна причина. Место, в котором я очутилась — не иначе как болотом не назовешь. Здесь все знали друг друга с пеленок, и перспективы были туманными, как осеннее утро. Родилась бедной крестьянкой — умрешь бедной крестьянкой. А мне, даже в теле Эльзы, хотелось чего-то большего.

Нет, в деревне мне делать нечего.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, но… Теперь у меня появился дом, а с ним — возможность переехать в город. Туда, где никто не будет смотреть на меня с жалостью. Где не будут шептать за спиной. Где будет больше возможностей, и я смогу начать все заново.

— Где находится Уэстхолл? — хрипло спросила я.

— Она после болезни еще не оправилась, — объяснила Марджори. — Была Эльзочка в Уэстхолле, да видимо, хворь ей память затуманила.

— Это городок на западе в двух днях пути отсюда. — Мистер Гоббс помедлил, словно взвешивая слова. — Конечно, когда родился в деревне, жить там может быть непросто. Но для молодой девушки вроде вас это может стать началом новой жизни.

Новая жизнь. Или хотя бы попытка выбраться из старой, которая мне не принадлежит. Кроме того… Мистер Гоббс ошибался: я очень хорошо знала, что такое — жизнь в городе. Да еще каком…

Я смотрела на дряхлые стены комнаты, испещренные трещинами, на потемневший от времени пол. Я не могу остаться здесь. Не в этом теле, не в этом прошлом, которое не принадлежит мне, но давит тяжестью на грудь.

Я едва успела прийти в себя от прошлых перемен, но пора двигаться дальше. К моей настоящей судьбе… А не к этому жалкому подобию.

Ночь перед отъездом я почти не спала. Все внутри сжималось от беспокойства и тревоги. Как будто я стояла на краю обрыва и собиралась прыгнуть в холодную темную воду. Что меня ждет в Уэстхолле?

А еще я вспоминала свою прежнюю жизнь, к которой, вероятно, мне больше не вернуться. Лежала, уставившись в потолок, слушала, как ветер шуршит по щелям, и пыталась разобраться в себе.

Эльза... Это имя не казалось мне теперь чужим. Оно было чем-то вроде маски, которую я вынуждена носить. Или, наоборот, моей скрытой сути. Я знала все детали ее жизни так, словно сама ее прожила. Бедность, одиночество, работа на кухнях да на полях, короткие моменты радости — и длинные годы серости и тоски.

Мне жаль, что судьба распорядилась с Эльзой так сурово. Надеюсь, высшие силы сделают так, что ее страдания не будут напрасны. Что в новой жизни или посмертии она обретет покой… или, может, даже счастье, которого здесь была лишена.

С первыми лучами солнца Марджори начала собирать меня в дорогу. Сложила в старый мешок краюху хлеба, яблоки и тонкий шерстяной плащ. А еще — книги матери Эльзы, нечто вроде энциклопедий о местной фауне. Как я поняла, сама Эльза ими не интересовалась, но их можно было в случае чего продать.

— Больше мне дать нечего, милая, — сказала она, затягивая мешок старым кожаным ремнем.

Ее глаза снова покраснели. Несчастная женщина горевала о настоящей Эльзе — той девушке, что умерла в этой постели несколько дней назад. Я стояла, неловко переминаясь с ноги на ногу. Чувствуя вину, которую никак не могла выразить словами. И загладить — тоже.

— Спасибо, Марджори, — прошептала я.

Она обняла меня крепко, как мать, провожающая ребенка в долгий путь.

— Ты сильная. Агата всегда говорила: “Рейнольдс никогда не сдаются”. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Найди там свое счастье.

Я кивнула. Горло сжало так, что я едва могла дышать.

Перед дорогой я хорошенько помылась. Добавила в мешок пару мелочей вроде куска мыла или простой деревянной расчески. И впервые решилась на то, чтобы рассмотреть себя в тазу с водой — насколько это возможно.

Прежде этого не делала — позволяла психике окрепнуть. А то мало того, что я очнулась в ином мире, так еще и моя внешность была совершенно другой. Так можно и с ума сойти! А вдруг я еще и уродлива или покрыта оспинами?

К счастью, нет. Но первая реакция была: “Божечки”.

Кожа да кости. Впалые щеки, запавшие глаза… Откормить бы эту Эльзу… То есть себя, конечно. Себя.

Лицо простоватое — вздернутый носик, большие глаза (которые на худом лице смотрелись немного жутковато). Будь на месте острых скул и впадин под ними щечки, я могла бы выглядеть даже симпатичной.

Волосы светло-русые, непонятного блеклого оттенка. Что-то не нравится он мне… Думаю, и в этом мире, застрявшем где-то на уровне Средневековья, найдется что-то, что придаст им и цвет, и блеск.

А значит, невидимый планер в моей голове пополнился еще двумя задачами. Точнее, одной, с множеством подпунктов, включающих и приобретение нормальной одежды. А именно, привести себя в божеский вид.

***

Путь до Уэстхолла был непростым.

Какие-нибудь экипажи по этой дороге не курсировали, нанять лошадь мне было не на что. Я забрала из дома лишь несколько серебряных монет, которые Эльза бережно хранила в простой деревянной шкатулке.

Невольно на ум пришла любимая игра. Там почти в каждом доме и, уж тем более, в каждой пещере можно было отыскать сундуки с монетами.

Ну что ж… Мой улов определенно был не богат.

Я улыбнулась собственным мыслям. А что, если относиться ко всему как к игре? К приключению? Да, полностью страх неизвестности (и особенно — шок от свалившихся на меня перемен) это не прогонит. Но приглушит.

Шла я пешком, закинув мешок за спину. Шаг за шагом, по растрескавшейся дороге, вдоль полей, где чахлая трава шуршала на ветру.

Селения встречались редко. Люди смотрели на меня настороженно: одинокая девушка, худая, с глазами, познавшими явно непростую жизнь. Иногда кто-то давал мне краюху хлеба или кружку воды — то ли из жалости, то ли из доброты.

Я старалась идти быстро, но усталость накатывала, как волны. В первую ночь мне удалось вовремя очутиться в небольшой деревне, где был постоялый двор. Но на вторую везение меня покинуло. Останавливаться на ночлег прямо на краю дороги было страшно. Вряд ли хоть один подобный мир обходился без бандитов и разбойников.

Заходить в чащу леса я тоже не рисковала — кто знает, как много там дикого зверья. Потому приходилось выбирать нечто среднее. Окончательно обессилев, я устроилась у дерева в небольшой роще. Закуталась в шерстяной плащ и смежила отяжелевшие веки.

Засыпала я долго, прислушиваясь к далеким крикам ночных птиц, завываниям ветра и шелесту листвы. Вздрагивала, когда уши улавливали какой-нибудь подозрительный шорох.

В такие моменты особенно остро чувствовалось, что старая жизнь осталась где-то позади. Но и новому миру я пока еще не принадлежала — потому что толком ничего не знала о нем. Даже Эльза мало что знала о мире за пределами родной деревушки.

Я как будто застряла где-то между двумя реальностями. И была кем-то между. Ни Марией. Ни Эльзой.

Просто девушкой, упрямо идущей вперед.

***

На третий день, к полудню, я наконец увидела Уэстхолл: городок, окруженный утесами и лесами. Благодаря подсказкам мистера Гоббса и скромной карте, которую его помощник нарисовал для меня, я подошла к городу с нужной стороны. Минуя главные улицы, попала на его окраину. Миновала холм — один из ориентиров, и почти сразу за ним увидела дом Агаты.

Мой дом.

Когда я подошла ближе, сердце у меня сжалось. Остановилась, сжимая ремешки мешка в руках так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Дом стоял на самом краю деревни, почти утопая в зарослях колючего кустарника. Крыша была покрыта черными пятнами плесени, кое-где черепица осыпалась, обнажив серые, трухлявые доски. Окна — пустые, как глазницы — смотрели на меня безучастно. Казалось, дом дышит сыростью и одиночеством.

Вот тебе и “дом, милый дом”.

Но, каким бы он ни был, это новый рубеж. И, возможно, новый шанс.

Вскинув голову, я сделала шаг вперед.

Я толкнула скрипучую дверь плечом. Она поддалась с тяжелым, протяжным стоном, словно сопротивляясь моему приходу.

В доме пахло затхлостью, сыростью и медленно разлагающейся старой древесиной. Воздух был густым, спертым, с привкусом плесени и заброшенности.

Внутри царила полутьма. В углу виднелась старая печь, покрытая сеткой трещин. Казалось, она остыла уже давным-давно и разучилась греть еду или чьи-то руки. Рядом валялись стулья, чьи ножки были изгрызены временем. И, возможно, крысами.

На полу невидимой рукой был наметен толстый слой пыли, скрывающей доски. Паутина свисала с потолка грязными лоскутами, цепляясь за пустые балки, как будто сама природа пыталась запечатать это место в забвении.

Я сделала несколько осторожных шагов. Каждый шаг отзывался глухим эхом под сводами дома, и казалось, что весь дом слушает меня — чужачку, посмевшую войти. Половицы скрипели под ногами, будто жалуясь на мое вторжение.

Дом был пустым, темным и холодным, как заброшенный склеп или каменное подземелье. Лишь сквозь треснувшие оконные стекла пробивались узкие, пыльные полосы света, которые не приносили тепла, только подчеркивали заброшенность этого места. Затхлый воздух лип к лицу, будто живой, и хотелось броситься назад и оказаться как можно дальше от этих стен.

Почему дом Агаты выглядел настолько покинутым? Разве она не умерла совсем недавно? Мистер Гоббс ничего не говорил о том, что она могла жить в каком-то другом месте. Но разве можно было жить… здесь? Среди паутины, пыли и холода? Да я и не видела вокруг ни следа жизни, ни следа былого присутствия человека.

Что-то здесь не так…

На сердце было тягостно. Казалось, что стены, безмолвные свидетели чужой жизни, смотрят на меня. Даже… оценивают меня. В голове промелькнула неприятная, жгучая мысль: может, я зря пришла сюда? Может, это место само хочет остаться забытым?

Но выбора у меня не было.

Засучив рукава, я принялась за дело. Бегло изучив доставшийся приусадебный участок, наткнулась на нечто вроде сарая. Отыскала там полусгнившее деревянное ведро. С ним в руках подошла к старому колодцу, находящемуся тут же, на моей земле. Вода в нем оказалась мутной, пахнущей железом и гнилой листвой, но выбирать было не из чего. Я наполнила ведро и вернулась в дом.

Работа началась.

Вернувшись в дом, я начала отмывать пол от вековой грязи. Занятие это было непростым. Тряпка моментально становилась черной, вода в ведре густела и воняла болотом. Пыль вздымалась в воздухе, оседая на лицо, щипала глаза. Я чихала, кашляла, но продолжала.

Грязь въелась в дерево так глубоко, что казалось, ее не отмыть вовеки. Каждый взмах тряпкой был борьбой — не только с пылью, но и с гнетущим чувством чуждости, давившим на грудь. Казалось, сам дом сопротивлялся, не желая, чтобы я здесь находилась. Доски под ногами жалобно скрипели, иногда громко трещали, как будто предвещая беду. Тени в углах шевелились, когда я проходила мимо. Я старалась не смотреть на них.

Когда я наконец закончила, за окном уже сгущались сумерки.

Я скинула на пол свой потертый плащ, опустилась на него и устало уставилась в окно. Тусклый свет закатного солнца окрашивал все вокруг в ржаво-красные тона. В этом свете все вокруг казалось мертвым и безнадежным.

И все же было что-то еще — неуловимое, но настойчивое. Ощущение, будто за мной наблюдают. Не соседи, не случайные прохожие. А сам дом. Или... сама земля.

Что бы ни пряталось в этом доме, оно не хотело видеть меня здесь.

Я решила выйти на улицу. Предлог — получше рассмотреть, что представлял собой обещанный мне участок земли. Истинная причина — уйти подальше от этих давящих стен.

И как, скажите на милость, мне здесь жить?!

Тропу, ведущую за дом, почти полностью поглотила дикая природа. Колючие кусты цеплялись за одежду, сухая трава хрустела под ногами. Земля была твердой, потрескавшейся. Я шла, с трудом продираясь вперед, пока наконец не вышла на небольшое открытое пространство.

Огородом это назвать можно было только с очень большой натяжкой.

Большая часть земли там казалась мертвой. Ни одной травинки, ни одного зеленого побега. Только плотная, серая, словно выжженная почва.

Но в дальнем его краю колосились растения, которые сразу же привлекли мое внимание. Первым в глаза бросился куст с листьями, напоминающими резные кружева ярко-малинового цвета. Листья переливались на солнце, как драгоценные камни, а на кончиках стеблей висели крошечные, почти прозрачные колокольчики.

Неподалеку, в тени старой яблони, тянулись вверх тонкие стебли с листьями, напоминающими раскрытый веер. Сами листья были изумрудно-зелеными, а вокруг них, словно ожерелья, располагались бутоны, похожие на маленькие светящиеся шарики. А рядом, в тенистом уголке, рос куст с широкими, бархатистыми листьями глубокого синего цвета, на которых, словно жемчужины, мерцали капли росы.

Словно завороженная, я медленно опустилась на колени. Холод земли проник сквозь тонкую ткань платья, но меня это не беспокоило. Какое-то странное чувство тянуло меня к этой земле. Возможно, это чувство принадлежало не мне, а… Эльзе.

Подчиняясь ему, я провела рукой по почве. В тот же миг сквозь меня прошел болезненный импульс. Острая, жгучая боль пронзила ладонь, будто я коснулась раскаленного металла или плесени, разъедающей плоть.

Я вскрикнула и резко отдернула руку. Но боль продолжала пульсировать, будто яд уже проник глубже, в самую плоть. Кожа на ладони покрылась пятнами — сперва алыми, потом стремительно темнеющими до багрово-черного.

Там, где я коснулась земли, она словно шевельнулась — медленно, вязко, как поверхность болотной трясины. На миг мне показалось, что земля дышит.

Меня охватила паника. Я попятилась, спотыкаясь, пока не уперлась спиной в низкий каменный забор, который раньше служил границей участка. Сердце колотилось в горле, руки дрожали. Раненую ладонь я прижала к груди.

Что это?

Что случилось с этим местом?

Проклятие ведьмы? Или нечто более древнее, спрятанное здесь веками? Последствия того, что случилось с тетей? Или наоборот, то, что к ее смерти и привело?

Я не знала. Но знала одно: мой дом и вся эта земля были не просто заброшены.

Они были осквернены.

И теперь это место — и это проклятие — принадлежало мне.

Рука горела адской болью.

Сидя у печи, я аккуратно перемотала ее обрывком чистой ткани, найденной в одном из сундуков. Это мало помогло. Кожа под тряпкой пульсировала, напоминая о себе с каждым ударом сердца.

Такой ожог — чем бы он ни был вызван — сам собой не заживет. Но сейчас, поздним вечером, я ничего не смогу с этим сделать.

Была еще одна проблема: дом промерз насквозь. Воздух внутри был холодным и сыроватым, как в подвале. И теперь, когда солнце скрылось, это ощущалось особенно остро.

Итак, я отправилась искать, чем бы разжечь печь.

В дальнем углу кухни, за старым сундуком, я нашла охапку высохших веток, несколько поленниц дров, черных от времени, и сложенные на полке куски бересты. Все это было покрыто толстым слоем пыли. Я чихнула, но вцепилась в находку, как в сокровище.

Возле печи стояла старенькая кочерга, чуть погнутая, и железная лопатка для углей. Там же валялся маленький кремень в кожаном мешочке — повезло. Спички мне здесь, увы, никто бы не продал.

Я опустилась на колени перед печью. Разложила бересту, сверху покрыла ее мелкими веточками. Сжала зубы от боли в руке и от волнения и попыталась высечь искру.

Первый удар камня о стальной наконечник ножа оказался слабым. Искра едва вспыхнула и тут же умерла.

Второй удар был получше — крошечная искорка упала на бересту и зашипела. Я судорожно подула на нее и к своему собственному удивлению услышала шорох пламени. Спасибо фильмам, я хотя бы в общих чертах знала, что нужно делать.

Маленький огонек жадно схватился за сухую кору и потянулся вверх. Трясущимися руками я подбросила несколько веточек. Огонь затрепетал, окреп. Дым пошел в трубу ленивыми клубами.

Я облегченно выдохнула. Однако радоваться было рано.

Когда я сунула первые поленья, огонь зашипел. И… это было совсем не радующее слух шипение. Дрова оказались старыми, сырыми внутри. Я с трудом расколола их кочергой. Выбрала те, что были посуше, и принялась потихоньку подкармливать пока еще маленькое пламя.

Часа через два печь наконец заработала как надо. Тепло поползло по комнате, оседая в углах, выгоняя из щелей сырость и холод. Я села у печи, держа обожженную руку подальше от огня, и наконец позволила себе немного расслабиться.

Глаза уже слипались. Надо было найти место для сна.

В дальней комнате обнаружилась спальня тети. Дверь заскрипела, когда я ее открыла. Внутри было сумрачно и сыро, пыль клубилась в воздухе от каждого моего шага.

Старый шкаф с полуоткрытой дверцей, большая кровать, полувыцветший ковер. Однако даже если тетя умерла не здесь, мысль спать на ее кровати казалась неправильной, почти кощунственной. Да и холод стоял такой, что зубы начинали стучать от одного только взгляда на матрас.

Я вернулась на кухню. Разложила на полу свой плащ, подтянула его поближе к печи. Легла, укутавшись с головой и вытянув ноги к огню.

Пламя плясало в каминной топке, отбрасывая тени на стены. Я смотрела, как они шевелятся, и впервые за весь этот долгий день почувствовала слабое подобие уюта. Может быть, это и немного, но у меня хотя бы были крыша над головой и тепло.

И все равно эта ночь была одна из самых длинных в моей новой жизни. В голове без конца крутились вопросы. Рана постоянно давала знать о себе. Каждый вдох отдавался пульсацией где-то в глубине ладони.

Но сквозь усталость, боль в руке и холод я все-таки провалилась в сон.

***

Проснулась я от холода. Огонь в печи погас, оставив после себя только тлеющие угли, от которых исходил слабый, едва ощутимый жар. Серое утро заглядывало в окни, заливая комнату блеклым, туманным светом.

Я села, кутаясь в плащ, и медленно размяла затекшие от сна на полу конечности.

Обожженная рука ныла тупой болью. Я осторожно размотала “бинт”. Кожа под ним стала темной, местами вздулась и покрылась неприятными пузырями. Больно было даже шевелить пальцами.

Да уж, долго я так не протяну. Нужно искать помощь.

Я снова наспех обмотала руку куском холщовой тряпки, который оторвала от старой простыни в спальне тети. Перекинув плащ через плечо, вышла на улицу.

Холодное утреннее небо было затянуто серыми облаками. Воздух почему-то пах мокрой землей и… гнилью.

Я оглянулась на дом — покосившийся, темный, неприветливый. Сердце неприятно сжалось, но я тряхнула головой и зашагала по тропке к дороге.

Город, к которому вела узкая, разбитая дорога, был куда больше родной деревушки Эльзы. Меня встретили каменные стены, кое-где зарастающие мхом, и узкие улочки, вымощенные неровным булыжником. Домики с крутыми крышами теснились друг к другу, будто пытались укрыться от ветра.

Здания здесь были двух- и даже трехэтажными, а вдоль улиц висели вывески. Я могла воспользоваться услугами кузнецов, сапожников и многочисленных торговцев. На улицах было людно: женщины в простых передниках торговали овощами с тележек, дети гоняли мяч из тряпья, стайки мужчин спорили у таверны.

Я шла медленно, пряча обожженную руку под плащом. Пару раз прохожие бросали на меня косые взгляды — подозрительные, оценивающие. В этом мире одиночке в дорожной одежде доверия не было. Мне пришлось спросить дорогу несколько раз, прежде чем меня направили к дому лекаря. Тот находился чуть в стороне от главной улицы, за небольшим фонтаном.

Поднявшись на крыльцо, я постучалась. Ответа не было долго. Я уже подумала, что придется искать кого-то другого, но дверь наконец распахнулась.

На пороге стоял молодой мужчина. Высокий, темноволосый, с проницательными зелеными глазами.

— Я же кричал вам, чтобы вы зашли! — с ноткой недовольства сказал он.

Рассмотрев меня, медленно вскинул бровь и оперся плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. Его движения были ленивыми, как у хищника, которому лень разбирать свою добычу. На нем был дублет, сшитый из плотной ткани глубокого темно-синего цвета. Фасон был простым, без вычурной отделки, но хорошо сидел по фигуре, подчеркивая ее стройность. Под дублетом — рубашка цвета слоновой кости и прямого покроя штаны им в тон.

И вроде бы ткани простые, никакого тебе шелка, но образ получался элегантным. Добавить к этому ухоженные руки, благородные черты лица и осанку, а с ней и особую стать, и складывалось впечатление, что передо мной — какой-нибудь знатный господин или хотя бы известный столичный врач, а не лекарь из городка в глуши.

Когда лекарь открывал дверь, во взгляде его плескалась скука. Однако при виде меня он чуть оживился. И… наморщил нос, увидев мою одежду — чистую, но бедную. Всего лишь на мгновение, но от меня это не укрылось.

Вот же сноб!

— Я не видел вас раньше в Уэстхолле, — заметил он.

Я нахмурилась. Разве подобные светские разговоры не принято заводить уже после оказания помощи? Или хотя бы во время нее?

— Недавно приехала, — лаконично отозвалась я.

— Хм. Свежая кровь…

— Что, простите?!

— Ничего-ничего. Так… что вам нужно? — спросил лекарь без особого интереса.

Казалось, я отвлекаю его от каких-то куда более важных дел.

— Мне нужна ваша помощь. С рукой. Я… обожглась.

Лекарь чуть заметно вздохнул — устало, почти раздраженно. Как человек, которому снова поручили скучное дело, в то время как мир призывает к великим свершениям.

Миленько.

— Заходите, — бросил он через плечо.

Развернулся и направился вглубь дома, даже не дожидаясь меня.

Изнутри здание мало походило на прибежище лекаря — во всяком случае то, которое я успела нарисовать в своей голове. С прихожей я попала в нечто вроде просторной гостиной. Никаких полок с зельями, мешочков с травами или пузырьков. Только гладкий, идеально чистый стол, несколько кресел и высокая витрина с книгами. Все — в потертых кожаных переплетах.

Но затем я увидела это.

Оно сидело на высокой спинке кресла, устремив на меня свои немигающие, пронзительно-желтые глаза. Это была большая, черт возьми, сова! Сипуха, кажется… С оперением цвета старой пыли и таким серьезным видом, будто только что закончила читать лекцию по философии.

И ладно бы это была просто сова. Мало ли каких необычных животных мог завести себе явно не самый обычный лекарь Уэстхолла. Но на ее переносице красовалось… пенсне! Маленькое, золотое пенсне, которое сова только что поправила крылом. Крылом! Да это же бред какой-то!

Я моргнула, желая убедиться, что это не галлюцинация. Может, я перегрелась на солнце? Или яд через рану на руке попал мне в мозг? Но сова осталась на месте, все так же пристально разглядывая меня.

И тут она заговорила.

— Не стоит так смотреть, мисс. Это невежливо.

Голос у совы был низкий, скрипучий, как у старого библиотекаря. И… мужской. Точно, совы ведь могут быть самцами. А тон такой, словно сова всю жизнь проработала дворецким у королевы. Или проработал?

Я открыла рот, силясь что-то сказать, но из меня вырвался только какой-то нечленораздельный звук.

По правде говоря, до недавних пор я считала себя человеком рациональным. Все же профессия обязывает. Я предпочитала факты, логику и доказательства, а не какие-то там домыслы и богатое воображение. И уж точно — никаких суеверий, гадалок и перемещений в другой мир вместо посмертия.

И уж тем более, никаких говорящих сов в пенсне.

Но вот я стою в доме лекаря и вижу это. Сова, то есть “это” вздохнула, поправила пенсне и произнесла:

— Теодор, может, ты объяснишь своей гостье, что здесь происходит? А то я боюсь, у нее сейчас случится припадок.

Я посмотрела на лекаря, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Но в его глазах читалось лишь удивление по поводу моей реакции. Кажется, для него говорящие совы в пенсне — обычное дело.

— Вы что, никогда не видели фамильяров?

— А должна была? — вырвалось у меня.

Видимо, да.

— Я росла в деревне, — быстро сориентировавшись, сказала я.

— И что, у вас там не было ни одной ведьмы? — удивился Теодор.

Словно подстегнутая его вопросом, в глубинах моей памяти всплыли воспоминания, принадлежащие Эльзе. Точно, была. Седовласая, черноглазая, немного жутковатая на вид. И, по классике жанра (то есть прочитанных мной фэнтезийных книг), фамильяром ей служил черный кот.

Сколько Эльза его помнила, он вечно ворчал по поводу отсутствия достойных собеседников, вкусной еды и, конечно же, достаточного количества внимания к его персоне. При этом он обожал свою ведьму и готов был защищать ее от любой опасности.

Я с вызовом уставилась на лекаря. Мой взгляд красноречиво говорил: “Может, мы наконец перейдем к делу?” Рука пульсировала так, что отдавалось в кости.

К счастью, улавливать чужие взгляды лекарь умел.

— В общем, я Теодор, а это — Бенедикт.

Ну конечно, разве у этих двоих могли быть какие-то простые мещанские имена?

— Мари… Эльза, — в последний момент поправилась я.

Все же мне придется играть в Уэстхолле роль племянницы Агаты. Вдруг я встречу здесь тех, кто когда-то ее знал? Будет странно, если остальные жители будут знать меня под другим именем.

Лекарь коротко кивнул, как будто запоминая что-то для себя.

— Ну что ж, Мари Эльза, приятно познакомиться.

Я неверяще хмыкнула. Я что, только что нечаянно объединила наши с Эльзой имена? Вот только выглядела я как обыкновенная крестьянка. Вряд ли им дают двойные имена. Оттого и легкое удивление в голосе Теодора.

Он попросил меня сесть в кресло, а сам опустился на табурет напротив. Бережно взял мою руку и начал разматывать ткань. Когда самодельный бинт упал на пол, Теодор принялся внимательно рассматривать мой ожог.

Я вздрогнула. Его пальцы были удивительно прохладными, но прикосновение — почти... нежным. Осторожным, как будто он держал в руках не обожженную руку крестьянки, а нечто бесценное.

— Это не обычный ожог, — пробормотал он. — Как это произошло?

— Я коснулась земли на участке моей тети, — отозвалась я. Врать не было смысла. — Кажется... земля там больна. С ней что-то неладно.

Теодор поднял глаза на меня. В его взгляде промелькнула тень интереса.

— Больна? Что вы име?..

— Теодор, долго ты будешь мучить несчастную девушку? — строгим голосом перебил его Бенедикт. — Ей же больно.

Я кивнула. Удовлетворить любопытство Теодора я смогу и позже. Или, опять же, в процессе. Все равно наложение мази и перевязка потребуют какое-то время.

Ну… Так-то оно так, да вот только до мази и новых бинтов дело не дошло. Подавшись ко мне так близко, что я невольно задержала дыхание, Теодор простер руку над моей рано.

Его пальцы описали в воздухе короткие, резкие знаки, словно он рисовал что-то невидимым мелом на воздушной доске. Вслед за ними проступил свет — нежный, серебристый, будто вода в лунную ночь.

Сначала приятное, мягкое тепло зародилось где-то чуть повыше ожога, а потом разлилось до кончиков пальцев. Проникало под кожу, вглубь, туда, где гнездился яд. Я чувствовала, как боль испаряется, тает, оставляя после себя странную легкость.

Я изумленно подняла глаза на Теодора… и не смогла отвести взгляда от его лица. В этот момент он был совершенно другим. Леность, вальяжность и равнодушие уступили хмурой сосредоточенности. Черты обострились.

Через несколько минут Теодор отпустил мою руку. Кожа на ней была чистой, словно ожога там не было никогда.

— Готово, — сказал он.

В голосе снова появилась ленца и небрежность, словно исцеление стоило ему лишь легкого усилия. Он встал, отряхнул ладони, будто стряхивая с них пыль.

— Спасибо, — выдохнула я, еще не до конца доверяя своим ощущениям.

Боли не было. Совсем.

Теодор пожал плечами, будто моя благодарность была ему не особенно нужна.

На миг в комнате повисло молчание. В моей памяти замелькали воспоминания Эльзы. У нее был один-единственный друг, Тревор. Сын пекаря, в котором однажды проснулся целительный дар. Он мечтал помогать людям, спасать жизни. Поэтому и уехал в столицу, надеясь отучиться там — без должных знаний и документов его бы никто не допустил до работы с людьми.

Его отъезд разбил Эльзе сердце.

— Вы — целитель, а не лекарь, — выдохнула я. — Вы учились в столице?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Да. Академия Высших Магических Искусств.

Это название было Эльзе хорошо знакомо. Тревор и не думал о том, чтобы попасть туда. Для сына пекаря, даже самого одаренного, это было попросту невозможно.

— Но для этого ведь нужны огромные деньги! — вырвалось у меня.

Потому что учились там лишь отпрыски знати. Я поморщилась. Не самое приятное чувство, когда за тебя как будто говорит кто-то другой. Не Эльза, конечно, но ее память, ее… дух.

— Правда? — рассеянно спросил Теодор.

Теперь бровь вскидывала уже я. Бенедикт откашлялся. Теодор быстро взглянул в мою сторону. На несколько секунд его лицо стало совершенно неподвижным. Как у человека, которого поймали на лжи… или, наоборот, правде, которую он не хотел открывать никому.

Кто же ты такой, лекарь Теодор? И что ты скрываешь?

Теодор без особого интереса убирал с стола пустую чашку. Я воспользовалась воцарившейся тишиной, чтобы спросить:

— Ты сказал, что ожог необычный, — начала я осторожно. — Что это значит? Что не так с землей на моем участке?

Лекарь поднял на меня глаза. Его взгляд был задумчивым, словно он решал, стоит ли говорить мне правду.

— Магия, — коротко ответил он. Неохотно добавил: — Точнее, судя по всему, прОклятые чары. Твоя земля заражена, отравлена.

Он говорил без эмоций, почти равнодушно, как хирург о гангрене. Как будто земля, пропитанная ядом, была здесь в порядке вещей.

Очень надеюсь, что нет. Иначе мир, в который я угодила, еще более опасен, чем мне показалось прежде.

— Как? И… почему?.

Порывисто поднявшись, я сделала шаг вперед. Внутри разгорался знакомый огонь. Тот, что побуждал меня часами копаться в чужих грязных секретах. Не ради своего удовольствия, нет. Чтобы вывести обманщиков, мошенников и шарлатанов на чистую воду.

Желание докопаться до сути и неуемное любопытство было со мной столько, сколько я себя помню. И не угасло после смерти и перехода в другой мир. Наоборот… Здешние секреты казались еще более интригующими и манящими. Возможно, потому, что были связаны с магией и колдовством.

Тем, что в родном мире я как раз таки и считала шарлатанством.

Теодор опустил взгляд, задумчиво изучая свои ладони, как будто что-то прикидывал в уме.

— Этого я не знаю, — наконец ответил он.

Хм. Странный ответ для того, кто так долго раздумывал над вопросом. Сдается мне, он знает больше, чем говорит.

— Ты ведь умеешь творить заклятия истины?

И снова эти слова буквально вырвались из меня. Голос принадлежал мне, а вот мысли — Эльзе.

Теодор насмешливо усмехнулся.

— Конечно. Как и любой выпускник Академии. Что, хочешь проверить, не обманывает ли тебя твой благоверный, не посматривает ли на других?

Я проигнорировала его издевку. Очень надеюсь, что остроумной ее Теодор не считал. Иначе у меня возникнут вопросы к его… уму.

— Я хочу, чтобы ты помог мне разобраться с моей землей, — твердо сказала я. — Хочу, чтобы ты использовал чары истины и помог мне понять, что с ней случилось на самом деле.

Теодор вздохнул.

— Даже не знаю. Я так занят…

Я подчеркнуто медленно повертела головой по сторонам.

— Что-то не вижу тут толпу людей, ожидающих лечения.

— Еще бы, — пробурчал лекарь. — Понапокупают зелий в столице, а я сиди без работы.

— Как будто ты против, — хмыкнул… эм-м… сов, по-прежнему сидящий на спинке кресла.

— Цыц, болтливая птица!

— Я не какая-то там птица, а твой верный компаньон, — с достоинством отозвался Бенедикт.

Теодор лишь покачал головой. Скрестив руки на груди, молча смотрел на меня несколько секунд.

— Это будет стоить денег, — наконец неохотно сказал он.

Тон был такой, будто он ожидал, что я сейчас же отступлюсь. Ну конечно, я же выглядела почти как оборванка.

Но я не могла жить в доме, который стоял на ядовитой земле. Я должна была понять, что с этим делать. А так как терять мне нечего, я готова заплатить из скромных сбережений Эльзы. Уж какую-никакую работу найти себе я сумею.

Найду, чем себя прокормить.

— Я заплачу, — ответила я.

Теодор как-то сник. Кажется, деньги не особенно его интересовали. Они лишь повод заставить меня передумать.

— Может быть, на следующей неделе…

— Теодор, во имя всех святых, помоги девушке! — нахохлился Бенедикт. — Разве ты можешь остаться равнодушным, когда?..

— Ой, помолчи.

— Не грубите, молодой человек, — поправив пенсне, неодобрительно сказал сов. — Где ваши манеры? Растеряли по дороге сюда?

Теодор проворчал что-то неразборчивое. Особенно пристыженным и смущенным он не казался.

К слову… сюда это куда? Неужели мне не показалось, и Уэстхолл, этот провинциальный город, не был для него родным? Но зачем приезжать куда-то, где почти нет работы?

Все интереснее и интереснее…

— Ну хорошо, — с видом мученика, отправленного на каторгу, наконец решился он. — Я тебе помогу.

***

Мы с Теодором направились к дому Агаты Рейнольдс. Я была уверена, что Бенедикт вызовется нас сопровождать, но нет. Он вспорхнул на крепкую жердь у окна и принялся наблюдать за прохожими.

Дорога до дома прошла в молчании. Теодор не спешил спрашивать меня о том, откуда я прибыла и с какой целью. Лишь лениво покручивал в пальцах какой-то амулет и задумчиво смотрел вдаль.

Я подвела его к участку земли, который и стал причиной моего ожога. Теодор сунул руки в карманы и неспешно оглядел землю, будто оценивая старую, скрипучую мебель.

— Какие странные растения. Впервые такие вижу, — заметил он.

Присел на корточки, простер ладонь над землей, не касаясь ее, и закрыл глаза.

Я наблюдала, затаив дыхание. Из губ Теодора вырвался негромкий шепот на непонятном языке. Воздух над землей дрогнул — едва заметно, будто на миг стал гуще.

Через несколько минут он поднялся.

— Ну что ж, — сказал он, отряхивая ладони, — поздравляю. На земле наложено целых три заклинания.

Я удивленно вскинула брови.

— Какие?

— Во-первых, чары скоророста. Они заставляют все, что посажено, расти в разы быстрее.

— Я догадалась по названию, — сухо сказала я.

Он что, совсем меня дурочкой считает? И вообще, я играла в симуляторы фермы — когда очень надо было разгрузить мозг.

— Во-вторых — чары плодородия. Повышают урожайность.

Я послала Теодору красноречивый взгляд. Он кашлянул в кулак.

— Ну да… Ты, наверное, это поняла.

Я фыркнула. В голову вдруг пришло совсем иное осознание: как вышло, что я так легко приняла существование самой настоящей магии? Сначала исцеление моей руки Теодором, затем чары истины, которые он применил… Да даже чары, наложенные на землю!

В другое время я стояла бы, разинув от изумления рот, и не сразу оправилась бы от потрясения. Или после Бенедикта меня уже никакое проявление магии не способно ввергнуть в шок?

— Ну а в третьих… ядовитая скверна. Проказа земли. Магия, отравляющая почву. — Теодор говорил спокойно и деловито, словно врач, зачитывающий неутешительный диагноз. — Не знаю, как эти растения смогли выжить… Но я чувствую в них магию. Природную магию. Возможно, она и защищает их от любых вредоносных воздействий.

Я кусала губы, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику. Вдруг вспомнились слова мистера Гоббса, сказанные им Марджори. "Мисс Рейнольдс умерла от странной болезни. Никто не мог понять, что с ней случилось".

Что, если...

— Что, если это как-то связано со смертью моей тети? — спросила я вслух.

Теодор воззрился на меня.

— Твоя тетя умерла? Прими мои соболезнования.

Я рассеянно кивнула.

— Спасибо. Но я почти ее не знала.

И Эльза, как ни странно, — тоже.

Теодор задумчиво потер подбородок.

— Что до твоего вопроса… вполне возможно. Если долго жить на зараженной земле, можно получить все, что угодно: от истощения до порчи крови. Но ко мне с подобными хворями никто не обращался.

— Но зачем кому-то отравлять землю?

— Вопрос правильный. Но ты уверена, что хочешь это узнать? Ответ тебе может не понравиться.

— Хочу, — твердо сказала я. — Мне нужно знать, что случилось с этой землей. С моей землей. И с моей тетей.

Что, если кто-то целенаправленно отравил землю? И продолжал жить здесь, в Уэстхолле?

Теодор чуть склонил голову на бок, с интересом разглядывая меня.

— Ты уверена? Может, тебе лучше оставить это? Люди здесь живут по принципу: не трогай тьму — и она не тронет тебя.

Я фыркнула. В груди поднималась волна знакомого упрямства. Того самого, что толкало меня когда-то лезть в самые темные истории. И вытаскивать их на свет.

— Проблема в том, что я никогда не умела спокойно сидеть на месте, если что-то шевелится в темноте.

Теодор взглянул на меня пристально, будто взвешивая мои слова. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на... уважение? Что, теперь ты не считаешь меня такой уж простой?

— Ты странная для здешних мест, — сказал он с легкой ноткой одобрения.

— А ты странный для лекаря, — парировала я.

На губах Теодора мелькнула улыбка. Настоящая, искренняя, далекая от ленивого снисхождения.

— Возможно, — сказал он. — Но у странных людей бывают очень интересные судьбы. Но раз ты решила… Придется копнуть глубже. Гораздо глубже. Вот что… Приходи ко мне завтра в лечебницу, я принесу из дома одну книгу о проклятиях. Может, ты что-нибудь в ней найдешь.

На этом мы распрощались. Теодор отправился к себе, ну а я…

А я осталась в одиночестве. Рядом с домом, в котором царило запустение. Посреди проклятой земли.

Солнце стояло в зените, но даже при этом огород Агаты оставался странно мрачным. Будто тень чего-то большого и незримого нависала здесь всегда, независимо от времени суток. Воздух был тяжелым и запахи, витающие в нем, снова навели меня на мысль о болоте.

Здесь не было ни одного жука, ни одной птицы, ни даже сорной травы. Только эта чересчур ровная, плотная, серая земля. И странные растения, которых не узнал даже Теодор.

Я стояла, задумчиво глядя на землю. Лекарь говорил, что на нее (во всяком случае, на этот клочок) наложены чары “скоророста” и “плодородия”. Выходит, если бы не проказа, эти земли приносили бы хороший урожай.

Вот бы был способ ее исцелить…

Внутри что-то щелкнуло. Я охнула, отшатываясь назад. Едва удержала равновесие и импульсивное желание упасть на колени и зажмурить глаза. Вместо этого стиснула руками голову, в которой замелькал поток видений.

И я провалилась в чужую память.

…Я находилась в том самом доме, в котором впервые очнулась в своей новой жизни. Глядя на себя со стороны, я видела девочку лет шести или семи, с растрепанными волосами и глазами, в которых почему-то затаился страх.

Еще там была женщина, очень похожая на меня… Точнее, конечно, на Эльзу. Высокая, светловолосая и неестественно худая. Вероятно, мама Эльзы. Она склонилась над утонувшим в кресле стариком — бледным, почти прозрачным, с трясущимися руками. Держала его за плечи, шептала какие-то слова. Не то заклинание, не то молитву…

От ее ладоней исходил мягкий свет. Он впитывался в тело болезненного старика. Я чувствовала — с каждой каплей силы, что она отдавала, дух старика креп, а ее собственное дыхание становилось слабее.

С губ девочки сорвался отчаянный крик:

— Мама, хватит! Хватит!

Женщина устало улыбнулась.

— Это правильно, Эльза. Если я могу помочь — я должна.

…Картинка перед глазами рассеялась, и я вернулась в свое тело. Сердце бешено колотилось.

Детство Эльзы, ее мать…

Она была целительницей, как Теодор. Отдавала себя без остатка ради других. И погибла именно из-за этого. Сгорела, как свеча, стараясь осветить путь другим.

Эльза ненавидела эту жертвенность. В сердцах кляла мать за то, что та выбрала других, а ее оставила сиротой. Поэтому и бежала от магии. Поэтому и хотела быть обычной, “нормальной”.

Но, как бы Эльзе ни хотелось иного, она тоже была ведьмой. Не той, что исцеляет людей, а той, что тонко чувствует окружающий мир. Ее дар был связан не с заклинаниями и амулетами, а с той силой, что текла через землю, корни, листья. Она была частью всего живого — и неживого тоже.

Эльза была природной ведьмой.

Я стояла посреди отравленной земли, зажимая рот ладонью. Открытие пульсировало в голове, словно щека от хлесткой пощечины. Я, Мари Эльза, — ведьма.

Вот это да…

Но прежде, чем погрузиться в этот омут, я решила разобраться с вещами более… практичными. Я хотела понять, что именно выращивала Агата у себя на огороде.

В старом сарае я отыскала толстые перчатки и садовые ножницы. В пыльной теплоте дня срезала веточки и листья со всех растений, которые смогла здесь обнаружить. Заметила одно, которое раньше упустила. Оно выглядело так же непривычно и даже неправильно. Листья слишком плотные, темно-зеленые, с фиолетовыми прожилками.

Завернула свои богатства в отрез ткани и принесла в дом.

Всю вторую половину дня я просидела за старыми книгами, которые Марджори убедила взять с собой. Перелистывая ветхие, желтоватые страницы, я одновременно считывала воспоминания Эльзы. Всю свою юность она старалась держаться как можно дальше и от этих книг, хотя ни о чем магическом они не рассказывали. Лишь о растениях, растущих по всему миру.

Так мне, во всяком случае, казалось поначалу.

Сухие страницы хрустели под моими пальцами, но текст, слава богу, был вполне читаем. Почерк — уверенный, резкий. Местами я находила пометки на полях, какие-то сокращения или даже знаки.

И вот он. Рисунок одного из растений, которое я обнаружила на своей земле.

“Тьмоцвет. Один из сильнейших природных ядов. В дикой природе почти не встречается. Не растет вне южных болот. Особенно опасен в свежем, не засушенном виде. Вызывает боль, паралич, затем смерть. Предположительно используется в старой магии изгнания”.

Я откинулась назад, на спинку скрипнувшего стула.

Это растение не могло расти здесь. Оно должно было погибнуть. И все же его листья были крепкими, корни — живыми. Магия?

С удвоенным усердием я принялась за чтение и своеобразное исследование. К тому времени, как к Уэстхоллу начали подбираться сумерки, я выяснила одну весьма интригующую… и пугающую вещь.

Все растения, обнаруженные мной во внутреннем дворе, были ядовиты.

Агата что, выращивала здесь ингредиенты для ядов? Сестра целительницы, тетя природной ведьмы специализировалась на том, чтобы… отравлять? Но почему?

Мстила кому-то? Нет, глупость. Для мести уж больно большой масштаб. Если верить книге, в случае с некоторыми сильнейшими ядами достаточно было не то что одной бутылочки, а одной капли свежего травяного сока.

Значит, эти растения шли на продажу? Но кому? Хотелось бы верить, что охотникам и воинам, смазывающим ядами свои клинки. А не каким-нибудь отравителям и тихим убийцам.

Правды о прошлом Агаты я не знала и могла никогда не узнать. Все, что я могла контролировать: это собственное настоящее. Потому я вернулась в огород, натянув толстые перчатки, чтобы не обжечься.

И принялась вырывать ядовитые растения к чертовой матери.

Корни тянулись туго, будто цеплялась за землю из последних сил. Руки ныли, пот заливал лицо, но я не останавливалась. Я понятия не имела, кем была Агата. Но знала одно: я не хочу жить на земле, которая таит в себе смерть.

Когда я закончила, солнце уже клонилось к горизонту. Огород теперь представлял собой серое поле с выдранными клоками почвы. Отравленной почвы. Однако мне как будто дышалось легче.

Я села на крыльцо, тяжело дыша и вытирая руки о платье. А в голове крутилась одна и та же мысль: “Зачем тетя выращивала яды? И кому они предназначались?”

Память Эльзы, сидящая во мне, подсказала: ее мать и Агата были совсем разными, и потому в последнее время почти не общались. Но неужели эта разница между ними была настолько велика, что одна созидала и спасала людей, а другая… помогала их отравлять?

Я не могла просто сидеть и задаваться вопросами. Вся моя суть — искать, разбирать, докапываться до сути — подталкивала меня вперед. Какой смысл в жизни, если ты пасуешь перед тем, что пугает? И даже если земля под ногами горчит ядом, отступать я не собиралась.

С первыми лучами солнца я вышла во двор. Уже знакомый “болотный” запах щекотал ноздри и заставлял морщиться. Я закатала рукава, несмотря на холодное утро. Юбка из тонкой ткани дрожала на ветру, но я этого почти не чувствовала. Все мои мысли были сосредоточены на клочке земли передо мной. Том самом, что обжог мне руку.

Но боли я не боялась.

Я опустилась на колени. Они тут же провалились в рыхлую, влажную почву. Я простерла руки над землей. Заглянула внутрь себя, прислушиваясь к своим ощущениям. Где-то там, в глубине моего тела, был сокрыт самый настоящий магический дар. Мне бы только до него достучаться.

Медленно я опустила ладони и прикоснулась к земле. Вложила в это прикосновение то, что не могла бы объяснить словами. Намерение. Волю. Пока еще чуждую мне силу, которая принадлежала Эльзе.

Ей она была не нужна. А вот мне…

Я закрыла глаза. Почва под моими пальцами была не просто почвой. Она жила и дышала, хоть и казалась темной и гнилой. Я едва удержалась от того, чтобы не отпрянуть. Глубоко и размеренно дыша, подавила брезгливость. Не коснувшись грязи, не замарав руки, ничего не очистить.

А в следующий миг сквозь кожу в меня медленно просочилось что-то чужое. Холодное. Вязкое.

Яд.

Он пронесся вверх по руке, как горячий поток. Он пробирался по жилам, поднимался по венам, скребся в груди. Я тяжело задышала. Тело инстинктивно дернулось, но я не отшатнулась. Наоборот — вжала ладони сильнее в землю, как будто хотела вобрать в себя больше этой скверны.

Отчасти так оно и было. Ведь именно так работал дар Эльзы. В его основе — та же самая жертвенность, что была сутью дара ее матери. Вот почему она так ненавидела собственный дар.

Но я — не Эльза.

И все же… Это было больно. Почти нестерпимо. Кровь в венах будто закипела и сама стала отравленной. Пальцы горели, как будто их окунули в раскаленное масло. Боль пробежала по спине, и я согнулась, уткнувшись лбом в колени.

Но в этой боли было нечто еще. Доказательство того, что я действительно могла владеть магической силой. Я могла воздействовать на саму природу. Чувствовала, как пропитанная ядом почва становится настоящей плодородной землей — не мертвой, а живой. Здоровой. Почва под моими ладонями наконец задышала.

Но вместе с этим я чувствовала и другое. Все, что я вытянула из нее, теперь было во мне.

Кожа на руках пошла пятнами. Вены под ней пульсировали, темнея с каждым ударом сердца. К горлу подкатила горечь. В желудке было пусто, но при этом ужасно жгло. Голова гудела. Земля плыла перед глазами.

Усилием воли я поднялась на дрожащих ногах. Сжав зубы, сделала шаг, еще один. В каком-то дурмане добралась до двери, ведущей в дом. Стоило только войти, в глазах потемнело.

Я пошатнулась и упала на бок, тяжело дыша. Лежала и прислушивалась к себе. Сердце стучало слишком громко и быстро, дыхание сбилось. Я прикрыла глаза. Главное — я это сделала. Я исцеляла землю, пусть и ценой собственных сил. И сдается мне, я сделаю это снова.

Но не сегодня… Потому что меня поглотила темнота.