Лечебница для попаданки. Проклятие прилагается

- Я купила платье, белое и похожее на огромную зефирку! — смеюсь и практически кричу в трубку, пока перебегаю дорогу, чтобы запрыгнуть в свою машину. - А ещё диадему и длинную фату, как в американских фильмах!

Настроение бьёт через край, а солнечное утро добавляет мне счастья.

Яркая солнечная зелень вокруг, цветы на клумбах, пенье птиц и солнечные блики на моих солнцезащитных очках — всё прекрасно! 

- Я знаю, что мы хотели более скромную церемонию, — не даю Игорю возможности вставить слово, — просто я увидела его и поняла, что оно должно быть моим!

- Отлично, — слишком сдержанно отвечает мне Игорь. Я бы даже сказала — отрешённо.

- Ты не рад? — осторожно укладываю платье в кофре на заднее сиденье машины.

- Рад, просто очень занят, — Игорь понижает голос, словно боится, что его кто-то услышит.

Хотя он уже полгода работает на удалёнке из собственной квартиры.

- Списался с потенциальным клиентом, на сегодня назначили созвон, — из трубки действительно раздаётся громкий звонок. Игорь прикрывает микрофон рукой. - Я перезвоню, как освобожусь.

Я не придаю особенного значения ни странному поведению жениха, ни смутно знакомому звонку на заднем фоне.

Просто радуюсь весне, безумно красивому свадебному платью и скорой свадьбе.

Внутри всё дрожит и трепещет от мысли о скором торжестве, о том, как мы пойдём с Игорем под руку в огромной арке из цветов, где нас будет ждать работница ЗАГСа.

Включаю поворотник, выруливаю с парковки и неожиданно понимаю, что если прямо сейчас не увижу Игоря, то просто умру от тоски.

И даже если у него созвон, я просто тихонько посижу на кухне, заварю крепкий кофе с перцем, как любит Игорь, и подожду его.  

Решительно выворачиваю руль и перестраиваюсь.

До дома Игоря доезжаю всего за семь минут. 

Паркуюсь во дворе и достаю из сумки ключи от его квартиры.

Мы ещё официально не съехались, но бо́льшую часть времени проводим именно здесь. Ключи Игорь вручил мне раньше кольца.

Сказал, что расписаться мы всегда успеем, сначала нужно проверить отношения.

Недолго раздумывая, я решаю взять с собой и платье.

Да, я знаю, что это плохая примета. Но на дворе двадцать первый век, и мы уже почти год живём вместе. Да и фотографа для свадебных сборов мы заказали сюда. Так что Игорь всё равно увидит платье одним из первых. Так зачем тянуть?!

Тихо смеюсь от того, какой чудесный сюрприз я сейчас сделаю Игорю.

В голове даже мелькает совсем уж шальная мысль — тихонько переодеться в платье в ванной и войти в комнату к Игорю в полном облачении.

По губам расползается счастливая улыбка.

Тихо открываю дверь квартиры, полная радостных ожиданий. 

Но, услышав голоса, замираю в прихожей. Осторожно скидываю туфли, вешаю кофр с платьем на вешалку и прислушиваясь. 

Сначала мне кажется, что это рабочий созвон, но чем больше я слышу, тем больше понимаю, что ничего подобного.

Это не просто разговор — это нежные, полные страсти слова, которые торопливо шепчет Игорь.

Внутри всё замирает и переворачивается. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Но я с усилием заталкиваю его обратно.

Спокойно, Аня, возможно ты что-то не так поняла!

Я на цыпочках подхожу к раскрытой двери в комнату и заглядываю внутрь.

В этот миг мой мир перестаёт существовать.

На огромной кровати, на новых шелковых простынях, которые я купила для первой брачной ночи, возятся любовники.

Их напряжённые, покрытые бисеринками пота тела сплетаются в мерзком танце предательства, лжи и грязного вожделения. 

— Игорь! — вырывается у меня, но он не услышит.

Он продолжает нависать над своей партнёршей и ритмично вдалбливаться в неё.

А я стою всего в нескольких шагах и чувствую, как мир вокруг рушится. 

Слёзы катятся по щекам. Раненое сердце натужно и болезненно бьётся в груди.

Я больше не в силах выносить этого, разворачиваюсь и выбегаю из квартиры не оглядываясь.

Сажусь в машину и не могу успокоиться. 

Мои руки дрожат, а сердце всё чаще колотится в груди. 

Я забываю обо всём — о том, что оставила висеть в прихожей платье, о том, что бросила на тумбочке свои солнцезащитные очки, о том, что собиралась состариться с этим мужчиной.

Прямо сейчас я хочу оказаться от него как можно дальше! 

Завожу двигатель и выезжаю на улицу.

По лобовому стеклу начинает барабанить неожиданно начавшийся дождь. Капли стучат по крыше, отбивая ритм похоронного марша по моей преданной любви.

Утапливаю педаль газа в пол, мчусь по дороге, не замечая, как с каждой минутой она становится всё более опасной.

Я всхлипываю и утираю тылом ладони слезы с лица.

Скотина! Предатель! Гори ты в…

Тишину салона авто разрывает громкий рингтон моего телефона.

Тянусь за смартфоном. Сквозь пелену слёз перед глазами я пытаюсь разглядеть, кто может мне звонить.

Внезапно машину заносит. 

Цепляюсь за руль, пытаюсь вернуть машину на дорогу. Но уже слишком поздно.

Я отчаянно кричу, хотя сама не слышу своего крика. 

Колёса моей ласточки потеряют сцепление с дорогой. Время растягивается и замедляется, превращаясь в вязкий кисель.

Машину бросает из стороны в сторону. А прямо на меня летит огромная фура, жутко сигналя и моргая фарами.

Всё вокруг превращается в хаос. 

Закрываю от ужаса глаза, ожидая удара, всхлипываю и погружаюсь в темноту.

Полную боли предательства и отчаяния пустоту.

 ***

Прихожу в себя и долго прислушиваюсь к ощущениям.

Где я? Что со мной? 

Я умерла? 

Я в больнице? 

Осторожно открываю глаза и вижу вокруг незнакомое помещение, погруженное в уютный полумрак.

Мягкий свет свечей освещает деревянную кровать с резным изголовьем, на которой я лежу. Вдоль стен расположились высокие книжные шкафы с десятками старинных фолиантов в кожаных переплётах, обитых железом и бронзой. 

Тяжело вдыхаю наполненный сладковатым ароматом воздух, который, к удивлению, успокаивает. 

Осторожно приподнимаюсь на локтях, сажусь и морщусь.

Со лба спадает мокрая тряпица, пропитанная терпким пряным раствором. 

Из полумрака ко мне подходит пожилой мужчина с добрыми глазами и тёплой улыбкой. 

Его длинные белые волосы собраны в хвост, седые усы и борода аккуратно подстрижены, странные круглые очки сползли на кончик носа. Его пиджак остался висеть на добротном деревянном стуле. На нём осталась странного вида рубашка с закатанными до локтей рукавами.

- Всё хорошо, моя дорогая, — произносит он мягким голосом. - Кризис миновал. Теперь ты быстро пойдёшь на поправку.

Он тяжело опускается на стул рядом с кроватью, берёт мою дрожащую ладонь в руки и осторожно похлопывает.

Ничего не понимаю.

Сознание тут же прошивает страшная мысль о предательстве Игоря, и сердце сжимается от боли.

Но если я не на трассе и не в больнице, тогда где я? 

И кто это? 

Осматриваюсь, пока мужчина ищет пульс на моём запястье, и с ужасом понимаю, что не просто не узнаю́ это место. Здесь вообще нет знакомых и привычных мне вещей. 

Под высокими сводами потолка не висит люстра. На тумбочке или столе нет телевизора. На стенах нет ни одной розетки или выключателя.

К тому же мужчина одет странно и эта мебель, глиняный кувшин и свечи…

К горлу подступает ком, а слёзы снова наворачиваются на глаза. 

Взгляд напротив неожиданно наполняется пониманием.

- Всё будет хорошо, дочка! Мы сможем это пережить! Скоро мы уедем с тобой в новое чудесное место! Вот!

Он торопливо поднимается, идёт к столу и возвращается с дряхлой открыткой.

Подносит ближе свечу и читает.

“Лечебница графства Стрэйд. Расположена в живописном тихом уголке. Создана для восстановления сил и здоровья. Внимательный персонал…”

- Вот! — говорит он с гордостью. - Я собрал все деньги, что у нас остались, купил патент на занятия врачебной деятельностью в лечебнице графства Стрэйд и взял саму лечебницу в аренду на десять лет! Тебе там понравится, родная! Я обещаю! Ты сможешь восстановить там свои силы и забыть обо всём!

Смотрю на него и неожиданно понимаю, что в моём сердце зажигается искорка надежды. 

Сама не знаю почему. Я даже плохо понимаю, где вообще оказалась.

Но что-то внутри меня уверено в том, что этому человеку можно доверять.

А ещё кто знает? Вдруг это место — именно то, что мне сейчас нужно?

Бред? 

Возможно!

Но ничего другого у меня сейчас просто нет!

Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как тёплый свет свечей окутывает меня, и откидываюсь на подушку.

На секунду позволяю себе поверить, что всё может измениться к лучшему.

Карета подпрыгивает на ухабе, и я цепляюсь за сиденье, чтобы не удариться головой. За окном мелькают бесконечные поля, редкие перелески, крыши одиноких ферм. Всё кажется чужим. Нереальным.

Как я здесь оказалась?

Мой… отец (я до сих пор не могу привыкнуть к этому слову) сидит напротив, перебирая документы. Его зовут Альберт фон Штраус, и он — земский врач. По крайней мере, так он представился, когда я, наконец, осмелилась спросить. Лицо его бледно, пальцы нервно перебирают бумаги. 

С каждой верстой его настроение и уверенность в правильности своего решения тает, как дым.

— Скоро приедем, Аделина, — говорит он, но в голосе почему-то нет радости. Отец будто начинает что-то предчувствовать и нервничает с каждым мгновением всё сильнее.

Я молчу.

Карета останавливается. Отец первым выходит, но вместо того, чтобы помочь мне спуститься, застывает на месте. Его рука сжимает дверцу так, что костяшки белеют.

— Что-то не так? — осторожно спрашиваю я, выбираясь наружу.

Он не отвечает.

Я оборачиваюсь — и замираю.

Перед нами не лечебница.

Перед нами — призрак.

Двухэтажное деревянное здание, когда-то, должно быть, величественное, теперь стоит, покосившись, будто вот-вот рухнет от порыва ветра. Краска с фасада облезла, обнажив серые, вымытые дождём и потрескавшиеся доски. 

Фасетчатые окна мутные, грязные и затянуты паутиной. Одна из ставней оторвана и болтается на единственной петле, скрипя, как предсмертный стон.

— Это… не может быть правдой… — шепчет отец.

Он шагает вперёд, словно в трансе. Я следую за ним, чувствуя, как под ногами хрустит заросший травой гравий.

Крыльцо прогибается под нашим весом. Отец достаёт ключ, но дверь распахивается сама — замок сломан.

Он толкает её — и мы входим.

Внутри нас встречает тьма.

Запах плесени, пыли и чего-то сладковато-горького — трав, настоек, которые когда-то здесь хранились.

Отец зажигает лампу.

Свет выхватывает из мрака пустые стеллажи, на которых, очевидно, когда-то стояли склянки, но теперь лишь несколько запылённых бутылок с истлевшими этикетками.

Простые некрашеные полы — половицы, которых прогнили, а в некоторых местах вообще зияют дыры. Холодный апрельский ветер гоняет по полу прошлогоднюю жухлую листву.

Почерневшие от времени стены хранят на себе лохмотья выцветших обоев.

Но самое страшное здесь — тишина.

Не та, что бывает в больницах — с шёпотом, шагами, звоном посуды.

А мёртвая.

Будто это место забыло, как дышать.

— Марта? Грета? — окликает отец, но в ответ — только эхо.

Его лицо искажается.

— Они… они обманули меня…

Он хватается за грудь, дыхание становится прерывистым.

— Отец?!

Он качается, и я успеваю подхватить его, прежде чем он рухнет на пол.

— Всё… всё пропало… — хрипит он. — Последние деньги… всё, что у нас было…

Его пальцы впиваются в мой рукав.

— Я думал… это будет новым началом…

Я не знаю, что сказать.

Потому что он прав.

Это не лечебница.

Это развалина.

Я не знаю, что сказать, поэтому молча помогаю отцу добраться до кабинета — единственного помещения, где ещё есть мебель. Усаживаю его в скрипучее кресло, ищу воду.

— Здесь… должно быть… — он делает слабый жест в сторону шкафа.

Я открываю дверцу — и что-то шевелится внутри.

Я вскрикиваю, отпрыгиваю.

Из темноты высовывается… маленькая рука.

Бледная, почти прозрачная. Пальцы тонкие, как веточки.

— Кто… что… — я задыхаюсь.

Из шкафа вылезает существо.

Ростом с кошку. Тело — будто соткано из тумана, лишь слегка очерченное. Большие, слишком большие для такой головы, глаза. Они смотрят на меня — сонные, мутные.

— Э-эль… фискуль… — с трудом выговаривает отец.

Существо медленно, как будто сквозь воду, поворачивает голову к нему.

— Доктор… вернулся… — его голосок как шелест листьев.

Оно делает шаг — и спотыкается.

Будто забыло, как ходить.

— Где… остальные? — спрашивает отец.

Эльфискуль медленно качает головой.

— Спим… всё спим…

Оно тянет руку к полке, где стоит бутыль с мутной жидкостью.

— Лекарство… для доктора…

Я беру склянку, но она пуста.

Нет.

На дне — капля.

Одна.

Эльфискуль смотрит на неё, потом на меня.

— Лечебница… умирает…

И растворяется в воздухе, как дым.

Отец сидит, уставившись в стену.

— Они сказали… что здание в порядке. Что персонал на месте. Что…

Его голос ломается.

— Я вложил всё.

Я сжимаю пустую склянку.

— Что теперь? — меня пугает это место.

Он закрывает лицо руками.

— Я не знаю.

За окном воет ветер.

Но меня пугает нечто другое: внутри стен будто кто-то шепчет. То ли заклинание, то ли молитву. Слов я разобрать не могу, но по коже невольно пробегает мороз.

 – Папа, – я поворачиваюсь к нему и кладу ладонь на плечо. – Давай уедем отсюда. Нам здесь нечего делать.

Но отец Аделины лишь обречённо качает головой.

 – Нам некуда ехать. Это и есть наш дом и, кажется…, – он закрывает лицо руками. – Всё пропало. 

Дорогие читатели!

Мы с Анной Дрэйк  предлагаем вам познакомиться с его героями

Альберт фон Штраус - "отец" нашей героини, врач и просто хороший человек

Наша Анна в теле девушки Аделины

Та самая лечебница в графстве Стрэйд, которую взял в аренду отец Аделины на целых десять лет

- Ох, ты же, богиня-прародительница! А мы вас только утром ждали! — в дверном проёме показывается кругленькая невысокая женщина в простом холщовом платье и белом переднике.

Её русые волосы заплетены в тугую косу и уложены вокруг головы.

Она всплёскивает руками и строго говорит куда-то в темноту рядом с собой.

- Эль, буди всех! Вещи доктора и его дочери перенесите в их комнаты! И Грету! Позовите Грету!

Из-за её длинной юбки показывается острая мордочка того странного существа, что я несколько минут назад видела в шкафу.

- Уже, — не то свистит, не то шепчет оно, — мы уже.

Шепчет и исчезает.

- Из-за надвигающейся грозы мы даже не услышали, как вы приехали, — продолжает женщина. - Что же это я? 

Она заходит в кабинет, торопливо вытирает перепачканные мукой руки о передник и протягивает мне ладонь. 

- Я — Марта, экономка, — она улыбается мне так тепло и уютно, что я уже почти готова улыбнуться ей в ответ. - Идёмте, я вас провожу в жилую часть особняка. И постараюсь поскорее состряпать ужин. 

Она помогает мне поднять отца.

Мы с двух сторон берём его под руки.

Марта в свободную руку берёт масляную лампу и освещает нам путь.

Ведёт она нас совсем не к выходу, наоборот, с каждым шагом мы приближаемся к чёрному, мёртвому сердцу старинного особняка.

Длинные, узкие коридоры становятся все уже и темнее. Стёкла на окнах становятся все грязнее или отсутствуют вовсе.

По полу гуляет ветер и гоняет прошлогоднюю листву.

- У нас совсем нет денег на ремонт, — Марта словно извиняется. Хотя я не понимаю за что. Это же не её лечебница. 

При нашем появлении огромные пауки на стенах неохотно расползаются, оставляя после себя пыльную паутину.

Это не лечебница — это рухлядь. Да и кого здесь лечить? 

Чем дальше мы идём, тем чаще нам попадаются комнаты с выбитыми или рассохшимися дверьми, висящими на одной-единственной петле.

Внутри этих комнат грязно и всё завалено старой, ни к чему не пригодной рухлядью.

- Кошмар! — вырывается у меня.

Вокруг страшное запустение.

 - Я знаю, что первое впечатление о нашей лечебнице может сложиться не самое приятное, — смущается Марта, — но когда вы все осмотрите…

- То придёте в настоящий ужас, — в неуютной тишине раздаётся трескучий жёсткий женский голос.

В ответ на него отец тяжело вздыхает и стонет.

Из темноты нам навстречу выступает высокая, затянутая в тёмное шерстяное платье женщина.  

Тусклый пляшущий свет масляной лампы выхватывает из сумрака её седые волосы, стянутые в высокий пучок на затылке, строгие заострённые черты неприветливого лица и худые руки, сложенные на груди. Её серый бесцветный взгляд выражает полное равнодушие.

- Грета! Как ты можешь? — возмущённо выдыхает Марта. - Доктор с дочерью устали с дороги, да ещё эта буря! Я уверена, что ясным, солнечным днём они…

- Уедут отсюда, как уехали все, кто был до них! — женщина разворачивается и распахивает одну из дверей. - Прошу, герр доктор, ваша комната!

Мы с папой с любопытством заглядываем внутрь.

Признаться честно, я вообще не ожидаю увидеть там ничего хорошего.

Но комната меня приятно удивляет.

Небольшая комната со светлыми выгоревшими обоями чисто вымыта и пахнет цветами, а не плесенью.

В углу добротный стол с лампой, за ним шкаф с аккуратно расставленными книгами.

По другой стене стоит кровать, застеленная чистым холщовым бельём и тумба с огромной миской и кувшин с водой.

Ближе к выходу старинный покосившийся шкаф и угол выложенной изразцами печки.

Мы с Мартой помогаем отцу сесть на кровать.

Грета задёргивает на окне занавески, и, к моему удивлению, после этого не взлетает облако едкой пыли. Наоборот, по комнате плывёт аромат лаванды.

- Мы оставим вас, герр доктор, — улыбается Марта и пододвигает ближе к отцу миску и кувшин с водой. - Вы можете умыться с дороги и немного отдохнуть. Эли позовут вас к ужину.

Отец только кивает, уставившись мутным взглядом в чисто выскобленный пол.

- Прошу! — кивает на выход Грета.

И я подчиняюсь. Жму перед выходом сухую безжизненную руку отца, наклоняюсь, чтобы обнять его за плечи, и шепчу.

- Отдыхайте, отец. Утро вечера мудренее.

И выхожу следом за женщинами.

- О, — Марта снова складывает ладошки на широкой груди и улыбается мне, — вы такая мудрая девушка!

- А что ей ещё остаётся? — отрезает Грета и, взяв лампу из моих рук, идёт дальше. - Если герр доктор не позаботился о том, чтобы узнать, на что подписывается, прежде чем вкладывать свои последние деньги!

- Грета! — вспыхивает Марта. - Не слушайте её! Она не злая, просто слишком прямая…

Говорит и сама осекается.

Конечно, они ведь обе правы.

Альберт фон Штраус так торопился скрыться от общества и залечить душевные раны опозоренной дочери, что согласился на первое же встреченное предложение — купить патент на врачебную практику в живописном месте — графстве Стрэйд. В довесок к патенту шёл договор аренды этой самой лечебницы на десять лет. Договор заключён между доктором Альберт фон Штраус и императорской медицинской службой. И расторжению не подлежит. Все средства уже направлены в казну.

После того как я очнулась в комнате Аделины в старинном особняке герра доктора, я не очень вдавалась в состояние его дел.

Просто успела понять, что болезнь бедняжки Аделины была скорее нервной.

Старый герр доктор оказался на грани разорения, слишком беспечно ведя свои дела. 

А юный возлюбленный его дочери, узнав, что преданное Аделины ушло на покрытие долгов, разорвал с ней помолвку и выставил долговые дела Альберт фон Штраус на обозрение всего света.

Как ни странно, свет осудил не его, а доктора, юную же Аделину окрестили бесприданницей и предпочли забыть, вычеркнув из круга общения.

Бедняжка Аделина тяжело перенесла предательство возлюбленного и презрение света.

Она слегла. А учитывая, что в её теле после мозговой горячки очнулась уже я, она не смогла оправиться.

И что мне делать со всем этим, я пока ума не приложу!

Эльфискуль - магическое существо, помогающее в лечебнице

Вот еще одно) Чумазое)

Экономка Марта, милейшая женщина

Старшая и собственно единственная медсестра в лечебнице - Грета

Марта берёт меня под руку и ведёт по длинному коридору.

Путь нам освещает дрожащее пламя лампы. 

Грета шагает впереди, её тень колышется на стенах, будто живая. Каждый наш шаг отзывается скрипом старых половиц, словно дом стонет под нашим весом.

– Эли, покажи барышне её комнату, — бросает Грета в темноту, и её голос звучит резко, как удар хлыста.

Из-за её длинной юбки показывается маленькая фигурка с огромными глазами.

Существо заинтересовано поворачивает голову. Смотрит то на Грету, то на меня.

Крохотное, оно едва доходит этой женщине до колен, худое и измождённое на вид. Руки-веточки и огромные глаза в пол лица.

Только сейчас я могу разглядеть на его голове волосы, собранные в неопрятный пучок. И болтающееся на худом тельце старое платье. 

Тёмная ткань давно выгорела, подол местами порван и весь в пятнах. Остатки когда-то белого фартука висят клочьями на талии.

- Это эльфискуль, — женщина гладит существо по голове. И в голосе строгой, затянутой в тёмное платье старшей медсёстры появляются мягкие нотки.

А я с удивлением замечаю, как существо жмётся к ней, впитывает ласку и урчит от удовольствия.

- Их здесь много. Они что-то вроде помощников. Только толку от них сейчас нет никакого. Пока лечебница в таком состоянии они бесполезны. Только ходят без дела или спят в шкафах и стенах. 

Эльфискуль вздрагивает и делает неуверенный шаг ко мне.

Его огромные, слишком большие для крошечного лица глаза блестят в полумраке, словно наполненные собственной светящейся жидкостью.

– Идём, — шепчет оно, и его голос звучит как шорох сухих листьев под осенним ветром.

Мы сворачиваем в боковой коридор. 

Здесь воздух гуще, тяжелее — пахнет сыростью и чем-то лекарственным, горьким. Пол проваливается под ногами, а с потолка свисают целые гроздья паутины, в которых застыли высохшие насекомые. 

Я машинально прикрываю рот рукой, когда прохожу под особенно густым скоплением.

– Комната ваша. Комната хозяйки, — эльфискуль толкает дверь, и она открывается с протяжным скрипом, будто не желая впускать нас.

Я замираю на пороге, ожидая увидеть очередное разорение. Но...

Комната сияет.

Чистые простыни из грубого полотна на широкой деревянной кровати кажутся ослепительными после всеобщей серости. 

На резной тумбочке — ваза со свежими полевыми цветами, их лепестки ещё блестят от капель воды. 

Деревянный пол, натёртый до медового блеска, отражает свет лампы. 

И — самое неожиданное — в углу, за ширмой стоит медная ванна, наполненная дымящейся водой.

– Как... — начинаю я, но эльфискуль уже растворяется в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дрожание пространства, будто от жары.

В комнату заглядывает улыбающаяся Марта, в уголках её добрых глаз появляются лучики морщинок:

– Постарались для вас. И это очень хороший знак. Эльфискули чувствуют, когда в дом приходит свой человек.

Я опускаю руку в воду — она пахнет ромашкой и мёдом, тепло приятно обволакивает пальцы. Но моё внимание привлекает другое: на поверхности воды плавают крошечные серебристые частицы, которые светятся в темноте, как светлячки.

– Это... — начинаю я.

- Вода из целебного источника, — поясняет Марта. - Когда-то он бил прямо под лечебницей. Теперь... — она вздыхает, — теперь почти иссяк. Но для вас Эли не пожалела редких капель.

Грета, стоявшая всё это время в тени, внезапно делает шаг вперёд. Её бледное лицо в свете лампы кажется почти прозрачным.

– Марта, оставь нас, — говорит она, и в её голосе звучит нечто, заставляющее добродушную экономку немедленно поклониться и выйти.

Когда дверь закрывается, Грета поворачивается ко мне. Её серые глаза в полумраке кажутся совсем бесцветными, как дождевая вода.

– Вы должны знать правду, — шепчет она, и её дыхание пахнет мятой и горькой полынью. - Лечебница умирает. И уносит нас с собой.

Она протягивает худую руку с длинными пальцами и проводит ими по стене. Под её прикосновением на мгновение проступают... золотые прожилки, будто в дереве течёт светящаяся кровь. Они пульсируют, затем медленно гаснут.

– Много веков назад лечебницу построила графиня Стрэйд. Она вложила в эти стены всю свою магию, опустошила себя, чтобы могли жить другие. Это были лучшие годы этого места. Постепенно волшебные силы стали истощаться. И с тех пор каждый новый граф Стрэйд вкладывал в эти стены свою магию. Хотя её уже ни на что не хватало. Разве что для того, чтобы крыша не рухнула нам на головы. Но восьмой граф Стрэйд отказался отдавать свои силы этому месту. И с тех пор права на лечебницу продаются или сдаются в аренду, хозяева меняются, а это место умирает... - Грета внезапно обрывает, её голос становится жёстким. - Так что, если в вас не течёт кровь Стрэйдов — уезжайте! Вы всё равно ничего не сможете изменить здесь!

Где-то в глубине дома раздаётся громкий треск, будто рухнула балка. Стены вокруг нас содрогаются, с потолка сыплется пыль. Но Грета не обращает на это внимания.

– Оно проснулось, — внезапно рядом появляется обеспокоенная Эль. - Ему не нравится. Не говори так! 

– О ком она? – я хмурюсь, но Грета отмахивается.

– Не обращай внимания. Эльфискули иногда слишком пугливы и восприимчивы. Особенно когда дом, частью которого они являются, находится в плохом состоянии. 

С глухим стуком она ставит лампу на тумбочку. Отчего пламя беспокойно мечется, а по стенам ползут пугающие тени.

Я чувствую, как по моей руке пробегает холодок — крошечная ладонь эльфискуля цепляется за мои пальцы.

– Набирайтесь сил, — шепчет оно, но голос звучит также испуганно. - Завтра... завтра будет сложно. Новой хозяйкой быть опасно.

– Опасно? Ты о чём?

Я оглядываюсь, но дверь за моей спиной тихо захлопывается. 

И я остаюсь одна, освещённая затухающим пламенем масляной лампы и слабым светом серебристой воды в ванне.

Сбрасываю платье — оно падает на пол с глухим шорохом. Кожа покрывается мурашками от прохладного воздуха. Вода, несмотря на странные светящиеся частицы, кажется совершенно обычной — тёплой, ароматной.

Погружаюсь в неё с наслаждением. Грязь дороги смывается, но чувство тревоги — нет. Оно сидит глубоко в груди, холодным комком.

Моё внимание привлекает зеркало над умывальником. В его тусклой поверхности отражается комната, но... что-то не так.

Я медленно поворачиваю голову. В зеркале движение запаздывает на долю секунды.

И тогда я вижу.

За моим отражением в медной ванной стоит другая фигура.

Высокий, темноволосый мужчина с тонкими аристократичными чертами лица в чёрном плаще.

Его лицо бледное, почти белое, а тёмные глаза смотрят прямо на меня.

Я вскакиваю, оборачиваюсь — комната пуста.

Но когда снова смотрю в зеркало, он всё ещё там.

Фигура молчит, медленно поднимает руку, указывая куда-то вниз.

На пол или на то, что скрыто под ним.

Где-то в глубине дома что-то стонет — долгий, протяжный звук, будто огромное существо пробуждается ото сна.

Вода в ванне моментально холодеет. Серебристые частицы гаснут одна за другой, как умирающие звёзды. А по поверхности воды ползёт тонкая корочка льда. 

Из-под двери в комнату начинает медленно заползать тень…

Моё тело сковывает панический страх.

Дрожащее пламя масляной лампы гаснет, оставляя меня в полной темноте.

Но даже этого не хватает, чтобы скрыть мерзкую бесформенную тень, что пролазит под дверью.

Она извивается, распахивает беззубый рот и заходится в беззвучном крике.

Мужская фигура делает шаг ко мне, но я шарахаюсь в сторону.

Поскальзываюсь в ванной и с грохотом падаю в воду.

Мутная ледяная вода накрывает меня с головой.

В панике я судорожно ищу бортики, вцепляюсь в них пальцами и подтягиваюсь.

Стараюсь отплеваться от затёкшей в нос и рот воды, откинуть длинные мокрые волосы, что облепили лицо и шею, и обернуться.

Мужской силуэт исчез без следа.

Я поворачиваю голову, но нигде не могу его найти.

Медленно выдыхаю, но ровно до того момента, пока не замечаю на медном крае ванной, рядом со своей ладонью чужую ладонь.

Или не знаю, что это.

Сухое и костлявое. Больше похожее на узловатую палку с растрескавшейся корой, чем на руку живого существа.

Что-то похожее я видела у эльфискуля, но ручка Эль была почти в три раза меньше и не оставляла после себя глубоких царапин на металле.

- Ты! — скрежещет что-то рядом со мной.

Я дрожу от страха и холода.

По медному краю ванной и поверхности воды ползёт корка льда.

- ТЫ!!! — раздаётся совсем рядом. Сухая корявая рука сжимает бортик ванной и подтягивает ближе такое же сухое и безобразное тело. Которое частично материализовалось их густой тени.

Перекошенное от безобразной старости лицо, покрытое уродливыми трещинами и язвами, темно-коричневое, словно вырезанное из коры.

Пучки сухой травы вместо волос и впалая грудь с огромным дуплом вместо груди.

- УБИРАЙСЯ! — из перекошенного рта вылетает хрип.

А сухая уродливая рука тянется ко мне, к моим волосам и телу.

Я в панике отталкиваю от себя это существо, кричу и бью ногами в воде.

Соскальзываю снова под воду, а когда выныриваю, то не узнаю́ комнату.

Яркие лучи утреннего солнца раскрасили её в яркие цвета.

А всё потому, что вместо одного из разбитых стёкол стоит часть старинного витража с разноцветными стёклышками.

Играя и проскальзывая сквозь них, солнечные лучи придают комнате сказочный вид.

Я оборачиваюсь.

В комнате никого.

Разноцветные солнечные зайчики скачут по стареньким светлым обоям с нежными цветочками. Перепрыгивают на застеленную кровать, где весело резвятся на мягком вязаном пледе. 

Искрясь, ныряют в кувшин с чистой родниковой водой и наконец, прыгают мне прямо в ладони.

Ни мужской фигуры, ни страшной тени с уродливыми руками и лицом рядом нет. И даже вода в ванной уже давно остыла, но на её поверхности нет ни крошки льда.

Я медленно поднимаюсь, подхватывая с деревянного стула рядом огромный отрез ткани. Закутываюсь в него и ещё раз осматриваю комнату.

Дверь плотно прикрыта. А щель под ней так мала, что туда даже сквозняк вряд ли проскочит.

Подхожу назад к ванной, осматриваю каждый сантиметр бортиков, но не нахожу на их поверхности ни царапин, ни трещин.

Хм. Подушечками пальцев растираю виски.

Может, мне всё это почудилось? Приснилось? 

Неужели я всю ночь просидела в холодной ванной?

Не подхватить бы простуду!

Я очень быстро вытираюсь насухо. Отжимаю длинные непослушные волосы.

Они мокрым золотом рассыпаются по плечам. Наверное, Аделин гордилась своими волосами.

Как я слышала из перешёптываний прислуги и соседей Альберт фон Штрауса, девушку считали красавицей и довольно выгодной партией. Пока её отец не обанкротился, а жадный до денег женишок не ушёл в закат.

Но что случилось, то случилось. Если бы не это, не знаю, где бы сейчас оказалась я сама.

Распахиваю большой, обитый кожей, дорожный сундук Аделины. Внутри лежат все её платья, перчатки и бельё.

Мне кажется, здесь этого добра больше чем нужно. Особенно учитывая наше бедственное положение.

Достаю струящееся платье из голубого ситца. Здесь ткани хватит на три простых наряда, если отпороть оборки и рюши. 

Откладываю его в сторону.

Следом за ним на кровать отправляются ещё несколько слишком роскошных или легкомысленных платьев. В такой глуши их просто некуда надевать.

Возможно, когда-нибудь потом.

Но сейчас я выбираю строгое платье из синего хлопкового штапеля, простое и лёгкое. Оно плотно облегает мою стройную фигуру, но при этом не сковывает движений.

То, что нужно для ревизии лечебницы, потому что именно этим я и собираюсь заняться.

- Эль, — зову я осторожно и прислушиваюсь. 

Не дождавшись ответа, зову громче и настойчивее.

- Эль!

И тут же рядом со мной появляется эльфискуль. Но не Эль.

Они безумно похожи. Словно сестры. Те же огромные удивлённые глаза, то же выражение ленивого интереса на крохотной мордочке и такое же ветхое платье на хрупкой фигурке.

- А где Эль? — спрашиваю я, присаживаясь перед существом на колени, чтобы быть на одном уровне.

Но оно непонимающе жмурится и трясёт головой.

- Понятно, — я поднимаюсь на ноги, протягиваю существу ладонь и говорю. - Отведи меня, пожалуйста, на кухню. К Марте.

Существо согласно кивает, с радостью хватает мою ладонь и тянет меня вперёд, в тёмный провал коридора.

По дороге я стараюсь подметить всё, что надо починить.

Например, эти картины. Зачем они здесь? Их можно снять и отправить на чердак или в сарай. Или вообще сжечь!  

А старые ковровые дорожки, пахнущие плесенью и зияющие прорехами, нужно выбросить без сожалений!

Не знаю, сколько у нас с отцом осталось денег. Ни меня, ни настоящую Аделину этот вопрос раньше, кажется, не волновал. Но раз нам придётся здесь жить, надо хотя бы жилую часть дома привести в относительный порядок.

А чтобы убрать паутину, гроздьями спускающуюся с потолка и массивных люстр, денег вообще не нужно. Нужна метла и две руки!

Решительно захожу на кухню, где Марта уже месит тесто, на массивной чугунной плите кипит вода, а крошки-эльфискули жмутся ближе к огню.

- Доброе утро, — приветствую я экономку.

- Как спали? — улыбается она в ответ. - Вы не спустились вчера к ужину. Эль сказала, что вы уснули. Мы не решились вас будить.

Я молча кошусь на свою провожатую, но она только лениво ведёт плечиком и медленно растворяется в воздухе, словно её и не было.

- Эль? — я удивлённо поднимаю брови, — мне казалось вчера Эль была другая…

- Они все Эль, — посмеивается Марта. - Они разные, но в каком-то роде единое целое. У каждого свой характер, но при этом у них общая память и нет своих имён. Они часть дома, часть лечебницы. 

- Грета сказала, что они бесполезны?

- В каком-то смысле да, — улыбка сползает с лица экономки. - Чем старше становится лечебница, тем тяжелее становится эльфискулям. Они умирают вместе со зданием.

- Но разве нельзя заставить графа Стрэйда влить сюда хоть немного своей магии? Это же его родовое поместье! На его земле!

- Граф Стрэйд умер, — качает головой Марта. - И у него не было детей. Так что наша земля и лечебница осиротели. И что теперь будет…

Она замолкает и машет рукой.

- Простите, не хотела о грустном.

- Марта! Марта! — в кухню быстрым шагом заходит Грета, придерживая тяжёлый подол своего тёмного платья. - И вы здесь, мадемуазель Штраус. 

Она сдержанно мне кивает и достаёт из кармана белоснежный конверт с гербовой печатью.

- Едет! — она с трудом переводит дыхание.

Я замечаю, что подол её тёмного платья заляпан жидкой грязью после вчерашнего дождя, а кожаные ботинки промокли и раскисли.

Неужели, она сама встречала почтальона у ворот?

До них же идти, наверное, километр!

- Кто едет, Грета? — Марта торопливо вытирает перепачканные мукой руки о передник.

Старшая медсестра переводит дыхание и вскрывает конверт.

- Граф Стрэйд! Новый граф Стрэйд принял в наследство титул и земли во владение. В следующем месяце он прибывает в графство, о чём информирует нас, и желает лично проинспектировать лечебницу! — пробегает она глазами по строчкам, написанным красивым размашистым строчкам.

- В случае неудовлетворительного состояния здания и всех, касающихся её дел, лечебница будет закрыта… — голос Греты дрожит, но она всё ещё старается взять себя в руки. - А персонал и больные, находящиеся на попечении лечебницы распущены…

По худому, строгому лицу пробегает судорога. И на миг я могу уловить простые человеческие эмоции Греты. Боль, печаль и сожаление.

- Не может быть, — охает Марта. - Как же так… 

- Как видишь, — резко обрывает её Грета. Порывисто складывает письмо и дрожащими пальцами старается вложить его обратно в конверт. Но у неё не получается.

Сама не знаю почему, я подхожу к ней, забираю мятую бумагу из её рук и пожимаю её длинные сухие пальцы.

- Мы приведём в порядок лечебницу, я вам обещаю!

Я стою посреди главного зала лечебницы, сжимая в ладонях мятый список, составленный за торопливым завтраком. 

Бумага дрожит — то ли от моих нервов, то ли от лёгкого сквозняка, который гуляет по залу, заставляя шевелиться занавески и выдувая из углов новые порции пыли. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мутные, грязные фасетчатые окна, выхватывают из полумрака облака пыли, которые медленно кружатся в воздухе, словно крошечные призраки. В нос бьёт густой запах плесени, подслащённый чем-то тревожно-приторным, напоминающим одновременно засохшие травы и давно пролитое лекарство.

Список первоочередных задач:

- Убрать паутину и грязь (мётлы, тряпки, вода — бесплатно, если не считать потраченных нервов и времени)

- Выбросить сломанную мебель (силы Марты, Греты, мои, ну и, надеюсь, эльфискули помогут)

- Найти хоть какие-то лекарства (посмотреть запасы в подвале, если туда вообще возможно спуститься)

- Проверить пациентов (кто они? сколько их? чем больны?)

Из глубины лечебницы, где-то за стеной зала, слышатся приглушённые стоны, перемежаемые внезапным, хриплым кашлем — словно чей-то голос отчаянно пытается пробиться сквозь толщу пыли, забвения и безысходности. Звуки то затихают, то вновь вспыхивают.

Рядом со мной Грета — строгая, упрямая, с волосами, забранными в тугой пучок. Её тонкие пальцы сжимают связку ржавых ключей, которые кажутся непомерно тяжёлыми даже для неё. На её щеках — серый налёт усталости, а под глазами — тени бессонных ночей.

— Начнём с палат, — говорит она уверенно. — Вам нужно увидеть, с чем мы имеем дело.

Мы идём по длинному коридору. Пол под ногами прогибается, доски жалобно скрипят, будто умоляют: "Не ходите дальше". 

Где-то под одной из досок внезапно прорывается поток ледяного воздуха — из подвала несёт сыростью и чем-то острым, металлическим. Я невольно вздрагиваю и мысленно добавляю к своему списку ещё одну задачу: 

— Ремонт пола. Очаровательно.

Первая палата.

Две железные кровати, покрытые местами ржавчиной. На одной — иссохший старик с прозрачной, почти бумажной кожей, плотно натянутой на кости. Его глаза мутные, будто затянуты молочной плёнкой, взгляд уходит куда-то сквозь меня, в пустоту. Он не реагирует, даже когда я наклоняюсь почти вплотную.

— Герр Лангер, — говорит Грета. — Сердечный удар. Не говорит, почти не двигается.

На второй кровати — женщина, её тело истощено, пальцы, похожие на птичьи когти, намертво вцепились в одеяло. Каждый её вдох сопровождается сиплым, свистящим звуком, а на губах — алые пятна свежей крови. 

В углу стоит ведро с грязной водой, от которого поднимается кисловатый запах; вокруг него роится целое облако ленивых, жирных мух.

— Фрау Вебер. Туберкулёз, — докладывает Грета.

Я осторожно касаюсь её плеча. Она вздрагивает, но не оборачивается. В её глазах — страх и какая-то тупая покорность.

Вторая палата.

Всего одна кровать, и возле неё — старушка в блёклой ночной рубашке. Она сидит в углу на деревянном стуле, уставившись в стену. Руки сложены на коленях, пальцы медленно шевелятся, будто перебирают невидимые нити. В комнате пахнет затхлостью и чем-то ещё — может быть, сушёными травами.

— Это фрау Браун, — говорит Грета. — Она… не разговаривает. Уже лет двадцать.

— Что с ней?

— Никто не знает. Она здесь была ещё до того, как я устроилась работать в лечебницу. Говорят, однажды утром просто села и замолчала. Навсегда.

Я подхожу ближе. Старушка не реагирует, даже не мигает. Её глаза — как два высохших колодца. На стене за её спиной замечаю странные царапины, будто кто-то пытался выцарапать что-то ногтями. Может быть, это были дети, а может быть — сама фрау Браун в приступах тоски.

Третья палата.

Пусто. Только пыль на подоконнике и остатки чьей-то жизни — забытая трость, пара старых тапок.

— Здесь лежал герр Фогель, — хмурится Грета. — Умер три дня назад.

— От чего?

— Старости.

Я закусываю губу, чтобы не сказать что-нибудь резкое.

— Сколько всего пациентов?

— Сейчас? Четверо. Пятеро, если считать фрау Браун.

— А раньше?

— Лет двадцать назад — полсотни.

Я сжимаю список так, что бумага мнётся в ладони. В этот момент где-то в коридоре резко хлопает дверь — не то сквозняк, не то чей-то торопливый шаг. Я вздрагиваю.

— Где аптека? Где инструменты?

Грета ведёт меня в маленькую комнату в конце коридора. Здесь пахнет прелым деревом и старым спиртом. Полки почти пусты. Несколько склянок с засохшими остатками настоек, треснувшие пузырьки, бинты — жёлтые от времени и запёкшейся крови. На полу валяется разбившийся пузырёк, и от него тянется тёмное пятно к щели в полу.

— Вот и всё, — говорит Грета, разводя руками.

Я хватаю первую попавшуюся бутылку. Этикетка гласит: "Настойка опиумной драцены".

О, ну хоть обезболивающее есть, думаю я, но радость длится секунду.

— Её использовать нельзя! — отрезает Грета. — Она только так, для проверяющих. Последний раз запасы пополнялись семь лет назад.

— Сколько?! — мои глаза округляются. — Вы серьёзно?

— К сожалению, да, — Грета не отводит взгляд. — Последний раз запасы пополнялись тогда.

Я опускаюсь на шаткий табурет, который жалобно скрипит. Голова кружится от усталости и бессилия.

— Как вы вообще лечите людей?

Грета удивлённо приподнимает бровь, молча открывает ящик стола. Там — несколько пучков сухих трав, связанных бечёвкой.

— Ромашка. Мята. Шалфей. Всё, что удаётся собрать в лесу, — говорит она с достоинством. - За последние пару десятков лет врачи постоянно меняются и не желают вникать в дела лечебницы. Все бегут от нас. А наши пациенты не могут ждать вечно, помощь им нужна сейчас! Я делаю что могу. И никто не может осуждать меня за это!

Я закрываю глаза.

Это катастрофа. И это даже не преувеличение.

Но не успеваю нормально выдохнуть, как ко мне стремительно подходит Марта, её лицо в тени кажется почти тревожным.

— Фрау Аделина, ваш отец, — её голос обрывается протяжным вздохом. - Идёмте скорее...

Я напрягаюсь. В животе холодеет от нехорошего предчувствия.

Я не видела “отца” со вчерашнего вечера. Он даже к завтраку не спустился, что на него не похоже.

Пускай, я не дочь Альберта фон Штраус, но успела изучить его привычки.

И он убеждённый жаворонок. Любит встать ещё до зари, сварить на спиртовке кофе и просматривать бумаги или лекции по медицине.

— Что случилось? — шепчу я, подбирая длинные юбки и бросаясь в комнату отца. 

Где-то далеко за стеной вновь раздаётся тот самый кашель, теперь уже тревожный, почти отчаянный. 

"Элиас Стэйд, тёмный маг, глава отдела Имперской Службы Дознавателей" — гласит табличка на моём кабинете.

Толкаю дверь и захожу внутрь.

Я уже давно привык к запаху серы, пыли и ментальной энергии, витающему в коридорах министерства. 

Здесь, в тишине своего кабинета, окутанного заклинаниями защиты от посторонних глаз и ушей, я чувствую себя спокойно.

Отодвигаю высокий стул с кожаной обивкой и сажусь за свой рабочий стол.

Чёрный камзол не стесняет движений, а сложный узор магических печатей на перстне всегда готов к защите от внезапных атак.

Бью кулаком по столешнице и прикрываю глаза.

Этот день с самого утра пошёл наперекосяк. 

Сначала кофе оказался пересоленным, потом печать на важном документе треснула, нарушая защиту и ставя под сомнение содержимое. 

А теперь, когда я уже собирался уйти домой, меня перехватил запыхавшийся посыльный с письмом, опечатанным гербовой печатью графа Стрэйд.

Что могло понадобиться от меня дядюшке? 

У нас никогда не было тёплых отношений. А после смерти деда, когда двоюродный брат моего отца — Август Вельмонт хитростью и обманом заполучил графский титул Стрэйдов, общение и вовсе прекратилось.

Отец принял известие о потери родового особняка и земель стоически, младший брат Рейнар рвал и метал.

А я с головой погрузился в дела министерства и за несколько лет смог возглавить отдел Службы дознавателей.

неплохо, в неполных тридцать лет. 

Поэтому я совершенно не понимаю, что могло понадобиться старому графу Стрэйду от меня.

Прикрываю глаза и вспоминаю родовое имение, где я несколько раз гостил по детству. Никаких тёплых чувств оно у меня не вызывает. Дед уже давно болел, отец был вечно занят, а мы с Рейнаром были предоставлены сами себе.

Отчётливо вспоминаются только горные хребты, затянутые туманом, и яркие лучи восходящего солнца, что пронзали их.

Ломаю гербовую печать и разворачиваю письмо.

К моему удивлению, оно не от дяди, а от его поверенного.

Быстро пробегаю глазами по строкам. 

Вот так новость!

Чем дальше читаю, тем сильнее хмурюсь.

А гласит письмо следующее: двоюродный дядюшка, Август де Вальмонт, скончался от внезапной болезни. Не имея других наследников, графский титул Стрэйдов и родовые земли он завещает мне. 

Откладываю бумагу.

Я граф? Элиас Стрэйд, тёмный маг на государственной службе, наследник старинного графства? 

Это какая-то нелепая шутка.

Возвращаюсь к письму и исследую его.

Однако печать и подпись подтверждают подлинность документа.

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как в голове рождается план. 

Что же, графство Стрэйд, значит, графство Стрэйд.

Империя щедро платит мне за мои старания, но титул и земли родовые. Отказаться от них — значит перечеркнуть весь свой род.

Зову своего секретаря, молодого и толкового Кристофа

- Найти в архиве всё, что сможешь по графству Стрэйд.

Если Кристоф и удивлён, то вида не показывает. Коротко кивает и исчезает.

Я знаю, что несмотря на позднее время, он справится быстро и безукоризненно.

Поэтому включаю небольшую горелку на тумбе за ширмой и ставлю на неё турку.

Мне понадобится крепкий кофе. И на этот раз я приготовлю его сам.

(Молодой граф Стрэйд)

Уже через час на моём столе лежала толстая папка с отчётами, картами и финансовыми документами.

Кристоф замирает молчаливой статуей рядом.

Изучив материалы, морщусь.

Меньше чем за десять лет Август де Вальмонт успешно пошатнул дела графства. 

Графство Стрэйд сейчас — это захолустьем в худшем смысле этого слова. Небольшой замок, несколько деревень, крестьяне, в основном занятые земледелием и скотоводством. Но больше всего внимания привлекает старинная лечебница, расположенная на землях графства.

Её основала больше пятисот лет назад старая графиня Стрэйд, вложив в её стены всю свою магию и иссушив свой источник силы практически до дна. 

К слову, она добилась немалых успехов, лечебница славилась на всю империю. 

Но в последние годы она пришла в упадок. Денег не хватает, вливать в неё свои силы никто из графов Стрэйд не хочет уже много лет, дядюшка вообще был очень посредственным магом, его резерва едва хватало сдуть пыль со старых книг. Судя по финансовым книгам, заезжие врачи оформляют лечебницу в аренду, а потом бросают все и уезжают, пациенты умирают, а местные жители шепчутся о проклятии и тёмных силах, обитающих в стенах старого здания.

- Пф! Бред! — шепчу сквозь зубы.

Но лечебницей заняться стоит в первую очередь.

Не сто́ит оставлять на своих землях такую рухлядь, которая вот-вот рухнет и погребёт под собой последних пациентов. 

Решение приходит быстро: ехать в Стрэйд, вступить в наследство, оценить ситуацию на месте и… закрыть лечебницу. Переселить пациентов в другие, более современные учреждения, а здание – просто снести.

Меня смущает только последняя запись в огромной книге: "Выдан патент на врачебную деятельность Альберту фон Штраус, заключён договор аренды лечебницы на его имя на десять лет".

Хмурюсь.

Запись совсем свежая. Документы оформлены меньше месяца назад.

Вот это может быть проблемой. 

Потому что просто так выселить доктора Штрауса с семьёй не получиться.

Но я что-нибудь придумаю!