Лёд и фарфор

Когда я услышал, что она наконец-то выходит с больничного, мое сердце забилось быстрее. Руки стали подрагивать от радостного предвкушения встречи, а по спине щекотно бежали мурашки. Сразу же запустился мыслительный процесс, чтобы вспомнить все, что ей уже рассказали, – чтобы я сам мог сообщить все, что ей еще неизвестно. Вот только не знаю как, ведь мы с ней практически не общаемся…

Она – это Инга Титова. Моя одноклассница. И с недавних пор – девушка, которая не покидает мои мысли даже ночью.

В принципе, именно после того, как Инга мне приснилась, я поймал себя на том, что стал чаще думать о ней. А вслед за этим – на том, что мое сердце заходится в динамичном ритме ирландского степа, когда я думаю об Инге. Не знаю, как меня угораздило почувствовать что-то к человеку, который, казалось, не чувствовал ничего, но так получилось. И нельзя было сказать, что я этому не радовался.

Поначалу меня немного пугало, что объектом моих нежных чувств стала именно Инга. С самой начальной школы она производила впечатление замкнутой девчонки, которую никто и ничто не интересовало. Друзей у нее в классе не было, и даже простую приятельскую беседу Инга поддерживала неохотно. Из обсуждений других наших одноклассниц я узнал, что друзья у Инги есть, просто в параллельном классе или вообще не в школе.

Кстати, об этом: помимо учебы Инга занималась спортом. Кажется, она перепробовала все, что только можно. И плавание, и легкую атлетику – даже пару раз выступила за честь школы, – и баскетбол с волейболом, даже в гандбол играла. Сейчас, насколько мне было известно, Инга занималась настольным теннисом. Или, как все его называют, пинг-понгом. Ее выбор многих удивил, но не меня. Мне всегда казалось, что Инге хочется быть не такой, как все.

Серьезная, суровая и холодная, она была под стать своему месяцу рождения – январю. Меньше чем через месяц Инге уже должно было исполниться восемнадцать. В нашем классе она была чуть ли не самой старшей. Вряд ли Инга переживала из-за этого – ей было плевать на мнение окружающих. Попытки учителей с помощью шантажа и манипуляций заставить ее сделать что-то на благо школы не увенчивались успехом.

На разговорчики и глупые приколы одноклассников Инга тоже не обращала внимание. Максимум, что могла сделать, – поднять брови или поинтересоваться, не роняли ли горе-шутника в детстве. Потом, как правило, все сходились на том, что Инга снова не в настроении, и переключались на того, кто выдаст более эмоциональную реакцию.

Меня же не трогали. Только называли немного насмешливо Артистом. А все потому что я уже несколько лет хожу в театральную студию и мечтаю поступить в театральный вуз. Очень хочу стать профессиональным актером! Мне повезло, что мама поддерживает меня в этом: начиная с оплаты моих занятий и заканчивая регулярными выходами в театр на какую-нибудь постановку. Она говорит, нужно и важно не только искать свое в творчестве, но и наблюдать за другими.

Мама у меня, кстати, тоже большая театралка несмотря на то, что работает бухгалтером. По-моему, до ужаса скучная профессия. Не знаю, почему мой папа так хочет, чтобы я пошел по стопам мамы. Сам-то он программист, а недавно открыл небольшую фирму – вроде по-умному это называется стартап. Ведение бизнеса тоже требует определенной творческой жилки. И папа эту возможность заниматься творчеством так или иначе использует. Почему же он хочет отказать в этом мне?

Ну ладно, сейчас не об этом. Гораздо важнее, что Инга вышла с больничного. В начале учебного года она неудачно упала и сломала ногу. Несколько месяцев Инги не было в школе, и учителя передавали ей задания через одноклассников. Кстати, очень любопытно, как они оценивали знания Инги по теме. Неужели ходили с тестом прямо к ней домой?

Так хотелось спросить, но я почему-то стеснялся. Наверное, потому что мы с Ингой почти не общаемся. Кто-то наверняка мог сказать, что это невозможно, но я бы тогда ответил, что наш класс никогда не был особо дружным. Классные руководители не слишком интересовались атмосферой в нашем коллективе. Учимся хорошо – и ладно. Кстати, наш класс был на редкость успешен в учебе: десяток отличников, всего один троечник, а все остальные – хорошисты. Кто-то получает больше пятерок с четверками, а кто-то склоняется к четверкам и тройкам. Не знаю, как так получилось. Наверное, нас можно назвать своего рода феноменом.

По дороге в школу я гадал, как стоит общаться с Ингой и о чем. Да и стоит ли вообще? Она может счесть мой внезапный интерес подозрительным. И еще… Мне кажется, я не очень ей симпатичен.

Инге скорее по душе парни, с которыми она пересекается на спортивных секциях: крепкие, сильные, подтянутые, никогда не унывающие и не дающие слабины. Уверен, таких, как я, Инга хотя бы про себя называет нытиками. Ну, по крайней мере, несколько лет назад точно называла.

Вдруг я увидел перед собой фигуру с надетым на спину рюкзаком и с тростью в руке. Сначала подумал, что это взрослая женщина, но потом до меня дошло, что это молодая девушка. Несмотря на то, что она шла с трудом, двигалась она быстро. Прямо как… Инга. Это же она!

Мимо нее пробежала стайка веселых первоклашек. Инга неуклюже подалась вперед, быстро поставила трость и оперлась на нее, но уже через мгновение упала. Думаю, не надо объяснять, что я тут же помчался к ней.

– Ты в порядке? – поинтересовался я, протянув руку Инге.

Все еще лежа на отполированной ледяной поверхности того, что еще не так давно было лужей, Инга подняла на меня взгляд. Мне показалось, что она удивилась, увидев меня.

– Все норм, – успокоила она и все же попыталась встать. – Блин, че ж так скользко-то…

– Помочь?

Инга снова бросила на меня удивленный взгляд. И, к моему удивлению, кивнула:

– Ну помоги.

Я постарался как можно быстрее поднять Ингу и помочь ей встать на ноги, но у меня это не слишком хорошо выходило. Впрочем, вскоре она смогла сама стоять с опорой на трость. Обернувшись, Инга едва улыбнулась из-под капюшона:

– Спасибо.

Я ощутил, что краснею, но все же выдавил:

– Не за что. Тебе еще помощь нужна? Ну там… по лестнице подняться…

– Справлюсь, – равнодушно произнесла Инга и направилась к школе, обойдя гладь льда, отполированную многочисленными ботинками малолеток.

Постояв немного, я все же пошел на урок. Блин, как-то неловко вышло! Кажется, Инге не понравилось, что ей пришлось просить помощи. Вернее, соглашаться на нее. Предложил-то я.

Впрочем, как только я зашел в кабинет математики, мысли об Инге стали только настойчивее. Она уже сидела на своем привычном месте – третьей парте ряда посередине – и что-то писала. Затем захлопнула тетрадь и передала ее Вике Плетнёвой, которая регулярно просила у нее списать.

Честно говоря, не понимаю, почему Инга соглашается на это. Она тратила время, возможно, иногда ночами не спала, чтобы сделать все в срок. А Вика и другие наши одноклассники просто брали и копировали результаты ее труда. Неожиданно мне стало обидно за Ингу. Уверен, она прекрасный человек, так почему она позволяет с собой так обращаться?

После урока я выяснил почему. Вика вернула Инге тетрадь, но не ее одну. В крепкие ладони Инги также легла большая шоколадка в знаменитой сиреневой обертке.

– Спасибо большое, ты меня очень выручила, – прощебетала Вика. А Инга, пожав плечами, бросила шоколад в свой рюкзак и принялась неторопливо собирать вещи.

Мои глаза, наверное, вылетели из орбит. Никогда бы не подумал, что Инга дает списывать не просто так, а за шоколадки. Хотя откуда мне знать? Я – тот редкий экземпляр, который предпочитает выполнять домашку самостоятельно. Пожалуй, даже Инге я не был готов довериться настолько, чтобы просто все списать у нее.

Я вышел из класса и спрятался за открытой дверью кабинета. Когда Инга прихрамывая пошла к лестничному пролету, чтобы подняться на четвертый этаж, в кабинет истории, я бесшумной тенью последовал за ней.

И не зря: навстречу ей, подобно бурному горному потоку, спускались пятиклашки. Кажется, вся параллель. Находясь в нескольких метрах, я заметил, как Инга крепче вцепилась в перила, но даже это не помогло ей удержать равновесие.

Мой мозг отключился, и я просто поддался инстинкту – которых у человека нет, но это неважно сейчас: я побежал к ней. Та рука, которой Инга вцепилась за перила, продолжала держаться за них, но ее ноги соскользнули со ступенек и вытянулись вдоль них.

Инга практически лежала на лестнице, по которой в это же время спускалась настоящая толпа. Что напугало меня больше всего – ни один из учеников даже не подумал помочь Инге подняться.

Кое-как прорвавшись сквозь толпу, я подхватил Ингу под мышки и прислонил ее спиной к перилам. Рядом с ней я поставил ее трость, за которую Инга тут же схватилась, а сам я встал лицом к ней, чтобы моя спина с рюкзаком защитила нас от толпы младшеклассников. Сзади кто-то пнул мой рюкзак, послышались нецензурные возгласы, но я смотрел только на Ингу. Я буквально не видел и не слышал ничего и никого, кроме нее.

Ошеломленный и испуганный взгляд ее фиалковых глаз я, наверное, никогда не забуду.

– Спасибо большое, – выдохнула Инга и откинула упавшие на лицо пряди своих темных волос. – Второй раз за день спасаешь.

– Не за что. – Я продолжал придерживать ее за локоть, но внутреннее чутье подсказывало, что стоило уже отпустить. – Ты в порядке? Сильно испугалась?

Инга помотала головой и шумно вздохнула. От меня не ускользнул ее взгляд в сторону моей правой руки, которая все еще поддерживала ее под локоть. Поняв, что Инге это могло быть неприятно, я поспешил убрать руку и снова посмотрел на свою одноклассницу.

– Пойдем?

Инга кивнула, и я пошел вперед. А она внезапно окликнула меня.

– Поддержишь меня? – спросила Инга, глядя на меня своими темными глазами. – Пожалуйста. Иначе мне не хватит перемены дойти.

Я не раздумывая вернулся к ней и подхватил под локоть. Ловко орудуя тростью, Инга бодро преодолевала одну ступеньку за другой. В какой-то момент мне даже показалось, что моя помощь ей и не требовалась. Но тогда возникал вопрос: почему вдруг Инга попросила меня ей помочь?

Когда мы поднялись по лестнице, я наконец отпустил локоть Инги и немного отодвинулся. Не хотел, чтобы она подумала, что я настырный. Ведь это не так. Мельком улыбнувшись Инге, я поправил рюкзак на плечах и продолжил путь к кабинету.

– Валентин, спасибо! – внезапно услышал я.

Развернувшись, я увидел, что Инга все еще стояла у входа на этаж и смотрела на меня спокойными темными глазами. Фиалковыми, как мне нравилось их называть. По факту они были серыми, если я правильно помню, но был у них какой-то легкий, едва заметный фиолетовый отлив. Поэтому Инга всегда будет для меня девочкой не только с каре, но и с фиалковыми глазами.

Улыбнувшись ей в ответ, я зашел в кабинет. Настроение заметно улучшилось еще утром, когда я в первый раз помог Инге подняться. Но сейчас оно словно достигло пика.

И это было очень приятное ощущение.

Странный сегодня денек. Можно начать с того, что за сегодня мне два раза потребовалась помощь, и закончить тем, что в Тайном Санте мне выпало имя того, с кем я даже никогда не здоровалась.

Каким-то образом мне попалось имя Валентина Шершнева, моего одноклассника. Он так и представлялся всегда – Валентин. Учителя и даже весь наш класс тоже называл его только полным именем. Для меня это было странно, но если он предпочитал называться так, – дело его.

В конце концов, мне откуда знать? У меня одна-единственная форма имени – Инга. Четыре буквы и в полном, и в уменьшительном варианте. Так что уж точно не мне предъявлять Шершневу за то, что он зовет себя полным именем. Я сама такая же, получается.

Парень он неплохой, но очень зажатый и стеснительный. Это бесит. Мне всегда казалось, что мнение окружающих значит очень много для Шершнева. Для меня же не было ничего важнее одного-единственного мнения – своего собственного.

Я не очень много знала о Валентине. Семья у него явно была благополучная, учится он хорошо, увлекается театром. Постоянно участвует в школьных постановках. Я на них не хожу класса так с шестого, но знаю, что стоит только сказать «мы ставим спектакль к…» – и Шершнев будет тут как тут. Творческий, короче, человек.

Не знаю, как так получилось, но за все предыдущие десять лет учебы в одном классе мы почти не разговаривали. Могу выдвинуть свою версию, почему так случилось: такие парни, как Валентин, всегда вызывали у меня раздражение. Слишком мягкие, аккуратные, услужливые… Брррр!

Я довольно старомодна, потому что считаю, что мужчина должен быть жестче и сильнее женщины. Даже самой сильной. Потому что как бы мы это ни отрицали, физически даже такой мужчина, как Валентин Шершнев, будет сильнее любой женщины. Даже сильнее меня. Но вот внутренняя сила и стойкость была не у всех.

Нехорошо вешать ярлыки на людей, особенно когда плохо их знаешь, но у меня сложилось такое впечатление, что Шершнев – слабак. Именно духовно, но и физически тоже. Он никогда не спешил защищать себя, избегал драк, а на каждую девушку смотрел щенячьими глазами и прямо-таки кричал ими: «Выбери меня! Меня выбери!»

Не люблю таких. Даже если учесть, что как человек он неплохой.

Сегодня же все мои шаблоны насчет Валентина полетели на хрен. Он не только проявил благородство, решив дважды за день выручить меня, но и продемонстрировал неожиданную физическую силу. Так легко поднял меня под мышки, когда я на лестнице упала. Вообще неждан! Надеюсь, его несильно рассмешило мое изумление.

И вот теперь мне выпало его имя в Тайном Санте, которого организовала Вика Плетнёва. Я столкнулась с Валентином целых три раза за сегодня. Разве это можно назвать обычным совпадением?

При мысли о том, что это судьба, мне стало нехорошо. Еще когда некоторые девчонки в пятом классе начали гулять с мальчишками, я себе сказала: никаких связей с одноклассниками. Потому что если мы расстанемся, мы не сможем нормально общаться. Да и не хотелось делать отношения достоянием общественности. А это гарантировано, если встречаешься с одноклассником.

Спрятав бумажку с именем своего адресата в Тайном Санте, я погрузилась в раздумья. Мысли лихорадочно вертелись, будто торнадо, и мешали мне выбрать одну, на которой можно было сконцентрироваться. В конце концов, я составила из своих мыслей одно только имя.

Валентин.

Черт! Да что со мной не так?!

Мы никак друг к другу не относились. Не дружили и даже просто не общались. А тут он целых два раза за день помог мне подняться: даже после основного этапа восстановления после перелома ноги мне по-прежнему пока требовалась трость, чтобы передвигаться на далекие расстояния – без нее я быстро уставала. А еще раз Шершнев пришел ко мне в виде листочка с его именем.

Что же ему подарить?

Украдкой повернувшись, я увидела, что Валентин что-то лихорадочно печатал на своем смартфоне. Его глаза внимательно смотрели на экран, ресницы немного подрагивали, а губы изгибались в легкой улыбке. Только когда Шершнев вдруг поднял голову и наши взгляды встретились, я поняла, что пялюсь на него слишком долго. Я отвернулась, но это не помогло мне найти ответ на вопрос, какой небольшой и недорогой подарок мог порадовать Валентина.

Так-с, ну начнем с того, о чем я уже говорила. Он творческий человек. Актер. Вроде рисует еще. И… это по сути все, что я о нем знала. Блин, ну если речь идет о хороших карандашах, это вряд ли уложится в бюджет. Дорогие, сволочи! То же самое касалось и других художественных принадлежностей. А вообще, рисует Шершнев или я его с кем-то путаю?

Я неосознанно хлопнула ладонью по парте и тем самым привлекла несколько удивленных взглядов одноклассников. Валентина – в том числе. Поспешив уткнуться в учебник, я услышала звук уведомления и вытащила телефон. Увидев, от кого сообщение, я едва заметно улыбнулась.

Скажи потом, что Евстафьева скажет по поводу самостоялки. От этого зависит, буду ли я с Тимуром в кино или дома с домашкой

После того, как я пообещала выполнить просьбу, я отключила звук и убрала телефон в рюкзак. Евгения Владимировна очень не любит, когда на уроках у кого-то звонит или пиликает телефон.

Уперев локоть в парту и положив голову на руку, я меланхолично обвела взглядом класс. В голову теперь лезла еще одна назойливая мысль, которую я старательно гнала от себя класса, наверное, с восьмого.

У всех уже есть вторые половинки, а у меня до сих пор нет.

Я не самый компанейский человек, признаю. Одиночество меня не пугает – разве что совсем немного. Но я в целом довольно самодостаточна и не буду откладывать поход в кино, кафе или куда-то еще только потому что никто не может составить мне компанию. Я просто пойду одна.

Да, в какой-то момент мне может стать плохо из-за того, что все вокруг с кем-то, а я одна, но получать удовольствие от хорошего фильма я могу и самостоятельно. Мне не нужен костыль в виде кого-то, на кого я могу вывалить все, что пришло мне в голову. Я способна переварить свои впечатления и самостоятельно, без чьей-либо помощи.

А вот Русланка не такая. Лет с двенадцати ей кажется, что жить без парня невозможно. Наверное, ее жизнь станет бессмысленной, если однажды все парни, которые ей нравятся или потенциально могли бы понравиться, закончатся. Не понимаю ее, но это не мешает нам быть подругами.

Признаться честно, я не думаю, что мы прям подруги – это Русланка все время называет нас так. Хотя мы не сказать что очень часто общаемся. Кажется, для Русланки все, с кем она разговаривала дольше получаса, – подруги и друзья.

Она учится в параллельном одиннадцатом “А”, а дружит, наверное, со всей школой. Неудивительно: Руслана красивая, добрая, улыбчивая и всегда открытая для общения. Это именно то, что нравится людям и притягивает их.

А таких, как я, обычно предпочитают избегать. Со мной ведь не потусуешься на какой-нибудь вписке, не поболтаешь о всякой ерунде, не выпьешь за гаражами, не покуришь там же. Спорт у нас в классе не слишком популярен, хоть большинство пацанов и носят вещи от фирмы “Адидас”. Меня когда-то некоторые однокашники задевали из-за увлечения спортом – типа неженственно, мужикам не нравятся мышцы, мужикам нравятся худенькие девочки… Пф! Как будто их кто-то спрашивал, что им там нравится.

– Че, Титова, – вдруг раздался развязный тон Вовы Шмелёва, моего одноклассника и одного из самых неприятных людей не то что в параллели – во всей школе, – надеешься за десять минут выучить то, что надо было выучить за несколько недель?

Я едва повернула голову в его сторону. Еще не хватало удостаивать его разговором.

– Ну я хотя бы пытаюсь, – попыталась я улыбнуться как можно более ехидно. – Ты-то, наверное, вообще книгу с сентября не открывал.

Шмелёв фыркнул:

– Тебе откуда знать? Тебя все это время вообще в шкалке не было. Полгода валялась в больничке, потом дома. Вообще красота! Хорошо устроилась, Титова!

Я громко захлопнула учебник и все же посмотрела на Шмелёва. Его светло-зеленые глаза в свете ламп выглядели какими-то желтоватыми. Будто сопли. Фу!

Его тонкие губы, с которых крупными корочками свисала сухая кожа, кривились в мерзкой усмешке. Искушение со всей дури сдернуть эти ошметки было велико, но я брезговала касаться Шмелёва. Какой-то он всегда весь засаленный и неопрятный был.

– Хочешь так же хорошо устроиться? – негромко поинтересовалась я и подалась ближе к Шмелёву. – Могу организовать.

Шмелёв лишь хохотнул:

– И че ты мне сделаешь, Титова? Кирпич на ногу уронишь? Ну так я на тебя заяву ментам накатаю. И сядешь ты по статье…

– Какой? – вскинула я голову и с вызовом уставилась на Шмелёва, который, к слову, стал выглядеть значительно менее уверенным. Шмелёв завис, а я с торжеством улыбнулась.

Вовка был из тех невыносимых учеников, которые бесконечно спорили с учителями и задавали дебильный вопрос “а че я-то сразу” (и это при том, что его голос был прекрасно слышен абсолютно всем в классе), а при любой малейшей проблеме ссылались на Конституцию. Хотя ни разу ее даже в руках не держали.

Не знаю, как Шмелёва взяли в десятый. Наверное, родаки его подсуетились. Хотят небось запихнуть сыночку своего в какой-нибудь хороший уник на платку, лишь бы его подольше в армию не призывали. А мне кажется, для Шмелёва армия стала бы очень хорошей школой жизни. Глядишь, повзрослеет и перестанет докапываться до всех вокруг.

Шмелёв снова открыл было рот, но на мое счастье прозвенел звонок. Следующие сорок минут мне не придется взаимодействовать с этим идиотом. Потому что Евгения Владимировна Евстафьева, наша учительница математики, сразу же появилась в кабинете.

Она никогда не опаздывала. Именно благодаря ей я тоже отучилась от привычки опаздывать. Пара пропущенных уроков математики – вроде бы невысокая цена жизненного урока, но для меня двенадцатилетней она была космической.

Мне всегда нравилась матеша. Я уже давно решила, что буду поступать либо в какой-то технический вуз, либо в спортивный. Сейчас же больше склоняюсь к первому. Потому что второй – это ненадежно и ненадолго.

Более или менее норм вариант для тех, кто хочет остаться в спорте, – педагогический со специальностью учителя физкультуры. Учителем я быть не хочу, поэтому видимо, пойду все же в технический. Тем более папа сказал, сейчас технари очень востребованы: и вакансий много, и зарплаты хорошие.

Я внимательно слушала, что Евгения Владимировна говорила по поводу самостоятельной работы, чтобы передать Руслане во всех подробностях. Она, в отличие от меня, терпеть не могла математику. Поэтому как только Руслана узнавала тему, она просила у меня ответы на все задания из нашего учебника и из небольшой книжечки, которую вся параллель одиннадцатых использовала дополнительно.

Я же по доброте душевной – вернее, за шоколадки – всегда делилась с ней ответами, а если у одиннадцатого “А” контроша по плану стояла раньше, чем у нас, – решала все потенциальные задания сама.

Несколько раз на самостоятельных и контрольных попадались задачи, которые Руслана видела в моих ответах. И за то, что я проделывала этот титанический труд и позволяла ей списывать его, Русланка покупала мне еще одну шоколадку. Большую и вкусную.

– Все понятно? – вдруг спросила Евгения Владимировна, и в классе раздался гул, словно кто-то потревожил пчелиный улей. – Отлично. Давайте тогда решим задания, которые могут вам встретиться в контрольной. Кто пойдет к доске?

Я была одной из немногих, кто поднял руку, но Евгения Владимировна махнула типа сиди и не рыпайся.

– Валентин, – вдруг произнесла она, и я краем глаза увидела, как Шершнев дернулся. – Начнем с тебя. Первое задание – решить уравнение. Не самое сложное.

Несмотря на то, что Евгения Владимировна сказала о сложности, Валентину досталось весьма многоуровневое уравнение. Пока он делал пометки на доске и бросал нерешительные взгляды то на учительницу, то куда-то в класс, я наблюдала за ним.

У Шершнева такой ужас был в глазах, как будто он не у доски уравнение решал, а только что оторвался от стаи диких собак. Закончив, я отложила ручку и положила голову на ладони.

Внезапно наши глаза встретились, и от меня не ускользнуло то, как Валентин смутился и покраснел. Он быстро отвернулся, и я могла видеть только его светловолосый затылок.

В мысли снова вернулась бумажка с его именем. И все-таки, что ему подарить как Тайный Санта? Что-то, что связано с театром? Или все-таки с художествами? А может… нужно узнать, какой он человек, и подарить что-то, что связано с ним как с человеком, а не с его социальными ролями?

Я всегда представляюсь полным именем, потому что уменьшительное Валя больше подходит девушкам. По крайней мере, так считаю я.

Для меня Валя – это что-то связанное с теплом, пирогами, летом в деревне. Мягкость, нежность, любовь. Плохо сочетается с качествами, которые традиционно приписываются мужчинам. Валя – это имя для женщины. Для мамы или бабушки. В честь последней меня, кстати, и назвали.

К сожалению, сейчас мы с бабушкой Валей не общаемся. Она жива-здорова, но вот отношения у нас разладились, когда я объявил, что буду поступать в театральный институт. Бабушка Валя почему-то очень хотела видеть меня бизнесменом, а мне это вообще неинтересно. Как и экономика, к которой меня то и дело подталкивал отец.

Ненавижу цифры! Зато мне всегда нравилось представлять себя кем-то другим. Кем-то лучше, чем я настоящий: общительнее, увереннее, раскованнее. Мне нравится перевоплощаться, перенимать мышление своих персонажей и таким образом находить ключ к душам других людей.

Помню, однажды во время репетиции я настолько проникся своим персонажем, что по окончании прогона своей сцены спрятался в гримерке и плакал. Когда мои товарищи нашли меня, они очень испугались. Сказали, не ожидали, что я так расчувствуюсь. Да я и сам от себя такого не ожидал! Но режиссер заверил, что со мной все в порядке и мои эмоции – это верный признак того, что я понял эмоции своего героя и принял их.

Об этом эпизоде родители знали только то, что режиссер очень меня хвалил за точное воплощение образа. Про то, что было после, они не знали. Я не рассказывал им об этом, потому что был уверен: они все расскажут бабе Вале, а она начнет журить моего папу за то, что он плохо занимается моим мужским воспитанием.

Если честно, я понятия не имею, что это такое – мужское воспитание. Думать только о себе и своем благе? Проводить много времени в качалке? Или провожать каждую молодую девушку голодным взглядом?

Конечно же, не все мужчины ведут себя так, но я очень часто видел именно такие примеры. Одноклассники, соседи, просто незнакомые люди… Даже своего папу я не раз ловил на том, как он заглядывался на пятые точки всех мимо проходящих женщин. Мне так стыдно за него было! Казалось, вся улица видела, какой я красный был из-за этого.

В общем, если мужское воспитание – это подобное поведение, не нужно оно мне. Я считаю, то, что моя мама воспитывает во мне в первую очередь человека, гораздо важнее, чем быть мужчиной, соответствующим гендерным стереотипам. Из-за этого мне часто бывало непросто в коллективах – даже в театральной студии как-то дразнили из-за этого, но я все равно оставался верен себе. В первую очередь я человек и только потом – мужчина.

Очень часто желание быть настоящим мужчиной сопровождается убеждением, что дружить с девушками невозможно. Дескать, рано или поздно тебе захочется от своей подруги больше, чем просто дружба. Спешу заверить – это не так. Дружба возможна, если оба участника этого хотят, а уж какого они пола – не так важно.

Моя подруга Руслана, например, – красивая девушка и пользуется успехом у парней, но меня она совершенно не привлекает романтически или сексуально. Хотя в ней есть все, что нравится большинству парней: длинные светлые волосы, стройная фигура, выпуклости где надо, тонкая талия, искренняя жизнерадостная улыбка, дружелюбие и тепло в общении.

Руслана прекрасно знает о своих преимуществах и не гнушается использовать их в своих иногда не самых честных целях. Например, если ее парень начинает уделять ей меньше времени, она соблазняет какого-нибудь беднягу и потом как бы невзначай упоминает при своем парне, что у нее появился поклонник. А затем показывает какой-нибудь небольшой презент вроде шоколадки с ее любимым вкусом.

Правда, Руслана больше не говорит, кто этот самый поклонник, – ограничивается общими фразами. Дело в том, что один из ее парней был безумно ревнивым и избил несчастного ухажера так, что тому пришлось долго лежать в больнице. В итоге ревнивец сам бросил Руслану – сказал, ему надоело терпеть ее кокетство со всеми вокруг и конкурировать с ее поклонниками.

Я утешал ее, но в то же время и пытался образумить, объяснить, что играть чувствами парней некрасиво. Руслана лишь невинно хлопала ресницами, и со следующим парнем ситуация повторялась. Хорошо хоть, с учетом предыдущего опыта и работы над ошибками.

Я в это дело больше не лезу. Пусть Руслана сама со своей драмой разбирается. Я предпочту остаться зрителем.

– Илюша такой славный, – распиналась тем временем Руслана, пока мы шли на очередную репетицию, преодолевая препятствия в виде снежной каши и спрятавшихся за ней зеркал льда. – Он мне цепочку подарил классную. Бижутерия, но именно то, что я хотела. Я покажу тебе обязательно!

Я лишь тяжко вздохнул:

– А Тимур куда подевался? Уже пошел бить твоему Илюше морду?

Руслана нахмурилась:

– Да блин, Валентин! Сколько еще ты будешь мне припоминать это? В этот раз я хорошо подготовилась и все предусмотрела.

– Ты понимаешь, что ты обманываешь их обоих? – не унимался я. – А если Тимур поступит с тобой точно так же? Ты к этому нормально отнесешься?

Руслана опустила глаза:

– Тима не такой.

– Ага! – не удержался я от сарказма. – Он, наверное, того же мнения о тебе, но это не мешает тебе крутить шашни сразу с двумя парнями. Или их больше?

Руслана надула губы:

– Да ну тебя! Зануда. Сам просто никогда еще не встречался с девчонкой, вот и корчишь из себя святошу. А я уверена, что если бы ты уже узнал, каково это, ты бы тоже с трудом удерживался от соблазнов. Тем более что классных девчонок куда больше, чем классных парней. Не в обиду тебе будет сказано.

Я ничего не ответил. Молча продолжая путь, я пытался выдворить из своих мыслей те неприятные, которые пришли в гости как раз после реплики Русланы. Она прекрасно знала, что я очень хотел хоть раз в жизни испытать чувство любви, но пока мне не довелось.

Я всегда считал, что Руслана бережно относится к тому, что эта тема довольно болезненна для меня, и потому не поднимает ее лишний раз. Но, видимо, я ошибся: просто раньше не было лишнего повода ее поднять.

– Валентинчик, ты что, обиделся на меня? – Догнав меня, Руслана схватила меня за локоть и заставила остановиться. – Я же сказала: это к тебе не относится. Ты классный! Очень милый. Добрый. – Она кокетливо толкнула меня кулаком в плечо и прижалась к нему. – Хороший такой мальчик.

С тяжелым вздохом я пошел было дальше, но Руслана не отпускала мою руку.

– Подожди. Ты обиделся из-за того, что я напомнила тебе о том, что у тебя никогда не было девушки? Ну так это же правда! – воскликнула она, следуя за мной. – На правду обижаться бессмысленно, Валентин. И не надо так переживать из-за этого. Однажды тебе обязательно встретится девушка, с которой…

– Уже, – вырвалось у меня быстрее, чем я успел соотнести риск и пользу. Руслана захлопала глазами, а я снова устремился к Дворцу культуры. Не хотелось, чтобы Руслана снова устроила допрос с пристрастием и попыталась залезть мне в душу.

Но именно это она и сделала.

– Так-так-так, – с торжеством протянула Руслана, беря меня под локоть, – мой дружочек наконец-то влюбился! Я очень рада за него, а потому прошу подробностей!

– Это не взаимно, – пытался я отнекиваться. – Я ей не нравлюсь, я уверен в этом.

– Почему?

Остановившись, я перевел дух. Оказывается, последние несколько метров я не просто быстро шел, а бежал. Взглянув на Руслану, я пожал плечами:

– Я просто это знаю. Я не ее типаж.

– Откуда ты это знаешь? – не отставала Руслана. – И кто ее типаж, по-твоему?

Тут уж я решил окончательно перестать отвечать. Иначе выдам себя с потрохами. Но Руслана не была бы собой, если бы не насела еще сильнее:

– Ну Валентинчик! Ну что ты в самом деле? Думаешь, я побегу всем трепаться?

– Ну… да? – ответил я и тут же пожалел об этом: радость и азарт тут же утекли из глаз Русланы подобно песку в песочных часах. Их место заняло огорчение, а я почувствовал себя козлом. Никогда не любил обижать кого-то. Даже ненамеренно. Тем более друзей.

– Я вообще-то, – заговорила Руслана, влажно блестя глазами, из-за чего я опустил взгляд, – хочу, чтобы ты был счастлив. И я… я очень рада, что ты влюблен, Валентин. А моя мама говорит, что радостью надо уметь делиться, чтобы ее стало больше.

Я снова посмотрел на Руслану. Она все еще подрагивала, но мне показалось, это больше от холода, а не от расстройства.

– Я согласен с твоей мамой, – честно отреагировал я. – Но понимаешь, мне нужна приватность. Личные границы. Личная жизнь на то и личная, чтобы не делиться ею со всеми подряд.

– Ну не знаю, – протянула Руслана и осторожно провела пальцем по нижнему веку. – Многие пары спокойно делятся своей личной жизнью в соцсетях и ничего. Все только рады за них.

– Я тоже за них рад, но я не готов делиться с миром всеми подробностями своей жизни, – откликнулся я как можно спокойнее. – Пойдем, Руслана. До репетиции всего десять минут осталось.

Она вроде бы успокоилась, и у меня на душе тоже стало спокойнее. Все-таки как бы меня ни раздражали какие-то черты Русланы, она классная. Внимательный слушатель, интересный собеседник и неплохая актриса, с которой приятно работать – потому что мы словно синхронизируемся. Вероятно, умение Русланы слушать и слышать играет здесь не последнюю роль. Она легко может подстроиться как под меня, так и под тех, с кем вообще почти не общается вне репетиций.

И я охотно верю, что Руслана искренне радеет за мое счастье, в том числе и в личной жизни. Но пока у меня на личном фронте все неуверенно и неточно, не хочу ничего говорить. Тем более что с моим предметом воздыхания Руслана знакома и достаточно долго.

Когда мы наконец оказались в теплой гримерке и немного отогрелись, Руслана подсела поближе ко мне.

– Если хочешь, ты можешь сделать ей подарок, – негромко сказала она и пояснила: – Подарок на Новый год. Девушке, которая тебе нравится.

Я почесал в затылке карандашом, которым обычно делал пометки в пьесе или вычеркивал куски, которые режиссер решал убрать.

– Неплохая идея, но есть загвоздка. Я совсем не знаю, что ей подарить. Я просто не так давно понял, что чувствую к ней что-то, – принялся виновато оправдываться я. – И… я плохо знаю ее как человека. Хотя мы и учимся в…

Да. Я опять проболтался. Наверное, потому что мне очень хотелось найти поддержку – хоть у кого-то. Да и вообще, у кого еще искать поддержку, как не у друга? Руслана тем временем ухватилась за соломинку, которую я по своей же глупости ей и протянул.

– В одном классе? – засияла она радостно глазами. – Так это же замечательно! Ты всегда можешь понаблюдать за ней и увидеть, что она любит и... И опять же, внешкольные занятия. Чем она занимается?

Я опустил глаза в сценарий и очень надеялся, что мои щеки покраснели не слишком сильно.

– Спортом… вроде бы.

– Каким?

Тут мне показалось, что мое сердце остановится. Но не отдышится немного и снова пойдет, как у Сплина, а так и останется мертвым грузом в моем бренном теле. Которое, на минуточку, тоже будет мертвым.

Руслана же пристально разглядывала меня в ожидании ответа, который я не хотел ей давать. Ведь иначе она сразу поймет, в кого меня угораздило влюбиться.

– Э-э… Разным, – наконец выдал я. – Она очень спортивная и занимается буквально всем подряд.

Руслана цокнула языком:

– М-да. Непросто будет. Особенно если учесть, что ты от спорта далек так же, как она от театра.

– Почему ты так думаешь? – встрепенулся я. – Может, она и к театру неравнодушна. Хотя бы в виде зрителя.

Руслана улыбнулась и хотела сказать что-то еще, но тут к ней подлетели другие девчонки и наперебой начали что-то щебетать. Я же вновь уткнулся в сценарий, хотя свою роль выучил назубок.

Что ж, если для избавления мыслей об Инге придется выучить наизусть абсолютно весь сценарий – я готов.

Русланка как всегда опаздывала, и я выдохнула сквозь зубы. Странно, что привычка Евгении Владимировны всегда приходить вовремя никак не повлияла на Руслану. Она так и приходила с опозданием на пять-десять минут. Либо полностью пропускала урок, если понимала, что уже не попадет на него.

Заслышав звонкий стук каблуков по каменным ступенькам, я устремила взгляд вниз. Русланка пружинящим легким шагом поднималась мне навстречу, а ее длинная объемная коса из светло-русых волос смешно качалась из стороны в сторону.

– Ну наконец-то! – проворчала я, заметив, как на лице Русланы появилась широкая улыбка. – Одинцова, я не твои кавалеры, чтобы тебя ждать!

– Привет, Инга! – радостно воскликнула Руслана и, чмокнув меня в щеку, крепко обняла. – Прости-прости! Шелякина задержала как обычно.

Я молча протянула ей решенные задачи, которые могут попасться на самостоялке. А затем удостоилась еще одного крепкого объятия. Облако сладких фруктовых духов, которыми активно пользовалась Руслана, вновь окутало меня с такой интенсивностью, что я закашлялась. И почему многие люди меры не знают в ароматах? Что девчонки, что парни.

За исключением одного.

– Спасибо, Ингусик! – Снова оставив на моей щеке след своей помады, Руслана потянулась в сумку и достала шоколадку. От которой, если честно, меня уже начало мутить. Настолько часто я ее получаю в виде платы за то, что превращаюсь в ГДЗ!

Я скривилась от результата издевательства Русланы над моим именем, но шоколад тем не менее приняла. Руслана тем временем снова оглядела меня сияющими глазами и вдруг спросила:

– А у тебя по истории есть ответы? А то у нас завтра контрольная, и Шелякина задолбает меня окончательно. Она знает, что я все время в театре и история мне неинтересна, но вцепилась в меня как собака в косточку.

– Есть, – выпалила я. Прежде чем я успела как следует подумать о том, что делаю, я добавила:

– Но в этот раз я хочу кое-что другое взамен.

Крайне заинтересованный взгляд Русланы стал для меня сигналом, что передумать или свести все в шутку стало слишком поздно. Да и не умела я толком шутить. Могла только анекдоты дедовские пересказывать. Ну или из КВН лохматых годов. Потому что папа все время только его и смотрел.

– Что, шоколад уже надоел? – хитро сверкнула глазами Руслана. – Ла-адно. Что ты хочешь получить взамен?

Я зажмурилась. Просить о помощи никогда не было моей сильной стороной. Я слишком рано поняла, что мои родители бесполезны в этом плане. А они всегда, кажется, считали, что я со всем могу справиться сама. Так-то оно так, но не в детском же возрасте.

Собравшись с духом, я выпалила:

– Парня.

Глаза Русланы округлились, а я негромко повторила:

– Найди мне парня. Взамен на… взамен на ответы по истории. И… и на все следующие тоже. По матеше или по любым другим предметам.

Руслана внезапно засмеялась. А я залилась краской и, отойдя подальше, уставилась в окно. Дневной свет слепил глаза, но благодаря этому я могла спокойно держать глаза закрытыми и не видеть подругу, хохочущую над моей бедой.
Честно говоря, стало немного обидно. Руслана была в курсе, что я не нравлюсь парням, и тем не менее стояла и ржала сейчас надо мной.

Неожиданно мне на глаза навернулись слезы. Наверное, это было из-за того, что я по-прежнему смотрела в окно и меня ослеплял дневной свет. Но тем не менее я как можно незаметнее вытерла их. А Руслана – по знакомому аромату духов я поняла, что это была именно она – приобняла меня за плечи.

– Инга, это… очень неожиданная просьба. Я думала, тебя парни вообще не интересуют. Неужели ты наконец созрела?

Я молчала, а Руслана погладила меня по спине и сказала:

– Честно говоря, я удивлена. Я думала, ты в первую очередь начнешь со своих товарищей по секции пинг-понга.

– Нет, это как-то… тупо, – внезапно выдала я. – Ну типа… они все воспринимают меня как братана. Не как девушку.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Руслана и, запрыгнув на подоконник, пригладила юбку. – Может, ты кому-то нравишься, просто он не решается тебе признаться.

– Не решается, – скептически хмыкнула я. – Ага, тыщу раз. Я просто не нравлюсь парням. Вообще. Вообще никаким.

– Не говори ерунды, – поморщилась Руслана. – Ты стройная, спортивная, умная…

– Вот именно! – простонала я и резко уткнулась спиной в стену рядом с окном. – Еще и технарь. Была бы я гуманитарием…

– Понизила бы шансы на нормальную работу и зарплату, – заметила Русланка. – Инга, не загоняйся. Парней очень много. Они все очень разные и им нравятся разные девушки.

– Легко говорить, когда ты – красивая блондинка, – фыркнула я и скрестила руки на груди. – Ты только ресничками похлопай – вся школа сбежится.

Руслана помрачнела:

– Инга, это не от цвета волос зависит, а от умения себя подать…

– Я не блюдо, чтобы как-то себя подавать, – рыкнула я и отвернулась.
Уже сто раз успела пожалеть о своей просьбе. Сейчас вот снова начала тонуть в своей зависти, хотя раньше мне удавалось ее скрывать. Не надо было все-таки читать этих идиотских советов в духе “встретьтесь со своим страхом лицом к лицу” от идиотских психологов на идиотских сайтах. Вот я встретилась сразу с несколькими: просьба о помощи, уязвимость, страх насмешек, зависть. И что, помогло мне это?

Дурацкие психологи! Вечно всякой хренью занимаются! А я не меньшая дура, раз поверила в эту хрень и даже решила попробовать.

– Инга, если тебе нужны отношения, нужно что-то сделать, чтобы они у тебя были, – произнесла Руслана и, спрыгнув с подоконника, утóпала вниз. Обернувшись на мгновение, она снова поблагодарила меня за ответы и пообещала все же найти свободного парня, который потенциально мог бы мне понравиться. Ну и я ему тоже, естественно.

Я не особо верила, что у Русланки получится. Но слабая надежда, которая спала у меня в сердце, вдруг перевернулась на другой бок.

Снова взяв свою трость, которую я таскала с собой уже больше по привычке, чем по необходимости, я неохотно поплелась на следующий урок. Зайдя на этаж, я подняла голову и встретилась взглядом с Шершневым. Валентин снова стоял у окна с какой-то книжкой в руках, но смотрел не в текст, а на меня. Очень внимательно причем смотрел.

И тут я сделала то, чего вообще от себя не ожидала. Я пошла к нему.

– Че читаешь? – небрежно поинтересовалась я просто так, не особо желая знать ответ. Шершнев молча поднял книгу обложкой ко мне, и я прочитала:

– “Птичка певчая”? Это случайно не то же самое, что сериал, который показывают на канале для престарелых домохозяек?

Шея и уши Валентина заметно покраснели. Он поспешил убрать книгу в рюкзак. А я почему-то подумала о том, что сделала что-то не так.

– Я… Я разную литературу читаю, – поспешил оправдаться он, а я закатила глаза. – Я же в театральный хочу. А для этого нужно быть начитанным человеком в том числе. Поэтому… вот.

– Ну смотри сам, – пожала я плечами. – А то пацаны тебя застебут еще за то, что бабскую книжку читаешь.

– Книжки не могут быть женскими или мужскими, – негромко, но твердо возразил Шершнев и неожиданно строго посмотрел на меня. – Каждый может читать что хочет.

– А ты сейчас хочешь любовный романчик почитать? – улыбнулась я и двинула было своим локтем по его, но Валентин помрачнел еще больше и отвернулся.

– Титова, хорош до Артиста домогаться! – вдруг проорал Шмелёв, который вместе со своими приспешниками проходил мимо. – Тебе ничего с ним не светит!

– А тебе светит типа? – ухмыльнулась я и тут же пожалела. Шмелёв резко сменил направление и пошел к нам. Краем глаза я посмотрела на Шершнева и с удивлением заметила, что его челюсти будто сжались крепче. С чего бы это? Шмелёвская компашка давно уже Валентина не трогала.

Тем временем шмелёвские дружки встали полукругом напротив меня. Сам Шмелёв положил руку на стену выше меня и уставился своими глазами, по цвету похожими на маринованные огурцы. Ну или… На сопли.

Нависнув надо мной, Шмелёв осклабился:

– Думаешь, самая остроумная здесь?

– Уж побольше твоего, – как можно спокойнее ответила я, отчаянно желая вмазать что было силы по лоснящемуся лицу Шмелёва.

Его нос раздувался от злости, а губы были похожи на червяков – настолько активно они двигались тем же образом, что и эти существа. Почему-то мне стало очень весело.

Не знаю, зачем я почти каждый раз реагировала на провокации Шмелёва. Могла бы поступать как Шершнев – просто смотреть через них, игнорировать их замечания. Шмелёв и его компашка были из тех, кому неинтересно задирать людей, если они никак не реагировали.

Я же давала реакцию. Но не ту, которую они ожидали. Шмелёв наверняка хотел, чтобы я смутилась и замолчала. А я – гадина такая – смело оборонялась.

– Была бы ты парнем, давно бы получила, – прошипел Шмелёв. А его дружок поддакнул:

– Совсем распоясались бабы. Если бы можно было их бить…

– Тазин, мужчины вообще-то и так это делают, – фыркнула я и слегка отодвинула одноклассника, который оказался слишком близко ко мне. – И дистанцию держи. Я не твой друг, чтоб ты ко мне так прижимался.

– Че ты сказала?! – взбеленился Тазин и приблизился было ко мне, но тут мне на помощь неожиданно пришел Валентин.

– Отойди, – сказал он негромко, но твердо и уверенно, глядя прямо в глаза всем друзьям Шмелёва.

– Нет, Шершнев, ты отойди, – возразил Вова. – И не мешай нам.

Он хотел было оттолкнуть его, но Валентин неожиданно перехватил его руку и снова строго повторил:

– Отойдите. Вы все.

– Ты охренел? – снова забрызгал слюной Тазин. – Не лезь, Артист! А то личико разукрасим так, что подойдешь только на роль злодея.

– А вот это, – вмешалась я и оказалась немного впереди Шершнева, – уже угроза нанесения тяжких телесных повреждений. Тоже уголовное преступление, кстати. И ты, Тазин, уже можешь предстать перед судом и получить наказание. – Повернувшись лицом к мрачнеющему Шмелёву, я сладко улыбнулась: – Какой номер статьи, Вовочка? Не подскажешь?

Шмелёв молчал. Несмотря на гомон в коридоре, я прекрасно слышала его тяжелое дыхание. Очень хотелось улыбнуться, но меня беспокоило, что это спровоцирует уродов на большее. И скорее всего не по отношению ко мне, а по отношению к Валентину, который с какой-то радости вдруг попытался вступиться за меня.

Шмелёв еще немного посверлил меня глазами, а когда понял, что я взгляда не отведу, – посмотрел на Шершнева.

– Нашел кого защищать, – выплюнул он и, снова взглянув на меня, усмехнулся. – Уродину-хромоножку. Селедку сушеную. Она же только под пивко и пойдет.

Бросив взгляд на Валентина, я с удивлением заметила, что его обычно светлые глаза словно стали темнее. Того и гляди могли бы начать пускать молнии. Его лицо в целом стало ярче, но румянец был заметен лучше всего. Когда Шершнев отошел от подоконника, все его тело вдруг приняло такую позу, словно он собирался напасть. И мне внезапно стало страшно.

Мне правда показалось, что Валентин сейчас набросится на этих придурков, хотя я всегда знала, что это совершенно не в его характере. Однако он меня удивил.

Окинув шмелёвскую компанию спокойным взглядом, Шершнев выпрямился и снова отошел назад. Едва ощутимо присев на подоконник, он снова посмотрел в сторону Шмелёва и его друзьяшек, как будто прикидывал, как лучше ответить.

А спустя еще несколько мгновений Валентин спокойно произнес:

– Что есть красота, и почему ее обожествляют люди?

Шмелёв озадаченно захлопал глазами, а его дружки свои вообще выпучили. Ну а я… я едва не рассмеялась при виде этой картины. Могла бы, если бы Шершнев вдруг не продолжил тем же спокойным, уверенным и серьезным голосом:

– Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?

Не только шмелёвская ОПГ застыла с открытыми ртами. Я тоже не смогла сдержать удивления. Это явно не Валентина слова – уж больно знакомые строчки. Может, на уроках литературы Алёна Александровна их цитировала? Я даже не помню. Равно как и автора.

Но произведенный эффект был сравним со взрывом бомбы. Беззвучным разве что. Шмелёв и его друзья выглядели так, будто их оглушили. Единственное, что они могли делать, – таращиться во все глаза на Валентина, который тем временем оттолкнулся поясницей от подоконника, забрал свой рюкзак и направился в кабинет. Перед тем, как уйти, он бросил на меня взгляд и с едва заметной улыбкой спросил:

– Ты в порядке?

Я была настолько ошеломлена его реакцией на кучку наших идиотов, что просто кивнула. А Валентин, удовлетворенный моей реакцией, неторопливо пошел в кабинет.

Я не стала дожидаться, пока Шмелёв и компания окончательно придут в себя, поэтому тоже схватила рюкзак и трость и поспешила в кабинет. Когда я разместилась на своем месте, Валентин вдруг посмотрел на меня. А я – на него.

Он смотрел на меня спокойно, как будто изучал. А я в свою очередь пользовалась моментом, чтобы изучить его лицо, в которое за десять лет учебы почему-то ни разу не пыталась вглядеться. Оказывается, у него в глазах были золотистые искорки. В сочетании со светло-голубым оттенком радужки смотрелось очень мило.

– Инга! – кто-то слегка потряс меня за локоть. – Титова! Да Титова, блин! Прием!

Очнувшись от мыслей о золотистых искорках в глазах Валентина, я повернулась вправо, к своему соседу по парте. Коля Лукьянчиков таращился на меня во все свои глаза какого-то неопределенного светлого оттенка. Когда наши взгляды наконец встретились, он расплылся в улыбке:

– Это правда, что Шершнев Шмеля Заболоцким осадил?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов. В конце концов, я кивнула. Коля засиял:

– Офигеть! Ну дает Валёк!

Краем глаза я заметила, что Валентин словно сжался, а его щека немного покраснела. Краешком губ я улыбнулась, а сама снова принялась размышлять о том, какой подарок от Тайного Санты может порадовать Валентина.

“... Она нахмурилась. Ее губы поджались так, словно она увидела что-то отвратительное, а фиалковые глаза будто были готовы прогреметь громом…”

Я уставился на то, что формулировал последние минут пятнадцать. Помотав головой, я все-таки стер всю фразу и принялся печатать заново.

“... Темные и густые брови Эллы сдвинулись к переносице. Губы поджались, а глаза приобрели сиреневый оттенок, словно прямо в них собиралась гроза ее гнева…”

Внезапно неподалеку раздалось покашливание, и я резко хлопнул крышкой ноутбука. Обернувшись на источник звука, я заметил нахмуренные кустистые брови моего отца, за которыми были заметны льдисто-голубые глаза. Едва наши взгляды перекрестились, скрещенные на груди отцовские руки повисли по бокам, а губы расползлись в насмешливой улыбке.

– Опять ерундой занимаешься?

Я молчал, лишь хмуро смотрел на отца, который неспешно приближался ко мне. Если он театр считал ерундой, то сочинение историй – тем более. Пока что мне удавалось успешно скрывать еще одно свое увлечение от родителей, одноклассников и даже коллег по театру.

Я не хотел, чтобы кто-то знал, что помимо игры в театре я еще и пытаюсь написать книгу. Мне и так доставалось из-за якобы не мужских увлечений. Не хватало еще, чтобы меня стебали из-за желания написать историю, полную чувств и моих сокровенных мыслей.

Кроме того, были в моем романе некоторые моменты, которые я очень не хотел, чтобы кто-то из моих знакомых прочитал. Не только потому что они не слишком соответствуют моему возрасту, но и потому что они для меня равносильны эксгибиционизму. Эмоциональному, конечно, но тем не менее. Не хотелось бы, чтобы меня критиковали из-за того, что я думаю и как. А моя семья именно так и сделает, если узнает о моем творчестве.

Когда папа оказался совсем рядом, я поднял голову и снова вперился глазами в насмешливое лицо моего дорогого родителя. Отец же бросил ленивый взгляд на ноутбук и небрежно произнес:

– Лучше бы уроки сделал.

– Сделаю, – жестко ответил я и поднялся, чтобы наши взгляды были на одном уровне. Папа приподнял брови:

– Сдела-Ю?

– Сделаю, – подтвердил я немного мягче, но по-прежнему не сводя колкого взгляда с его глаз – практически таких же, как у меня.

На уроках биологии нам рассказывали, что карие глаза – доминантный признак. У моей мамы были именно такие, однако отцовские гены явно оказались сильнее. Ведь от мамы мне достался всего лишь разрез глаз, а оттенок я получил от отца, в роду у которого были глаза всех оттенков голубого – от самого светлого, почти прозрачного до глубокого темно-синего, словно вечернее платье.

Зато на маму я похож чертами и формой лица. А также характером и типом нервной системы. Ну хоть что-то.

Отец снова сложил руки на груди и недовольно посмотрел на меня. А я как обычно опустил взгляд. Сложно выдерживать постоянное недовольство собой, пусть даже оно и молчаливое.

– Валёк, – вздохнул отец, – я знаю, о чем ты думаешь. “Папа такой плохой, не разрешает мне заниматься тем, что я хочу…” Но на самом деле я желаю тебе только добра. Если бы это было не так, я бы не беспокоился о том, какую специальность ты выберешь.

– А ты беспокоишься? – равнодушно уточнил я и положил руки в карманы треников.

Я знал, что отца бесит, когда с ним разговаривают со спрятанными в карманы руками, но сейчас мне очень хотелось показать, что я главный не только в своей комнате, но и в своей жизни.

Когда глаза-ледышки скользнули по моим рукам, внутри меня несмело подняло голову удовлетворение. Мне снова удалось вызвать у него какую-то эмоцию. Потому что чем дальше, тем больше мне казалось, что мой отец становится черствым.

– Когда со старшими разговариваешь, руки из карманов вынимай, – холодно напомнил отец, и я – не без закатывания глаз – все же вытащил ладони. – И глазки закатывать маме будешь. А со мной общайся нормально.

– А почему я ей должен закатывать глаза, а тебе нет? – поинтересовался я, чувствуя, что снова нарываюсь. – Мама что, не достойна нормального общения?

– Подумай сам, какой здесь верный ответ, – процедил отец. – Валентин, ты уже взрослый парень, а ведешь себя как ребенок. И все из-за твоего театра!

– Не трогай мой театр, – подался я вперед в попытке задавить отца своим напором. – Он дал мне больше, чем… некоторые люди.

Отец стиснул мои плечи так крепко, что я зашипел. Заметив мою реакцию, отец надавил еще сильнее и тут я не сдержал слабого стона боли.

– Что он тебе дал? Физическую форму? Умение зарабатывать деньги? Твердость и стойкость? Что-то незаметно.

– Он мне дал уверенность в себе, – выдавил я, пытаясь отцепить отцовские железные пальцы от моих плеч. – И чувство, что меня принимают таким, какой я есть. А это вообще-то вы должны были мне обеспечить.

Папа окончательно рассвирепел:

– Он еще и претензии высказывает! Ни в чем не нуждается, собственная комната в распоряжении, может позволить себе заниматься всякой ерундой, а он все еще недоволен! Зря мы, наверное, второго ребенка не родили, – выплюнул он, продолжая сверлить меня своими ледяными глазами. – Может, ты бы не вырос таким эгоистом…

– У Русланы есть младшая сестра, и это не помешало ей вырасти человеком, который в первую очередь думает о себе, – парировал я и все-таки содрал руку отца с одного своего плеча. Вторую же он убрал сам.

Прижавшись спиной к письменному столу, я снова бросил сердитый взгляд на отца:

– Ты пришел только чтобы со мной поругаться опять?

– Я пришел напомнить, чтобы ты математикой занимался, а не туфтой театральной, – ответил отец. – Театр твой не прокормит тебя. А ты как будущий мужчина должен будешь семью кормить!

– Ну значит, не будет у меня семьи, – парировал я, прекрасно понимая, что вру себе. Свою семью я хотел. И я очень хотел не стать для своих детей таким же холодным и отстраненным родителем, какими были мои.

Сжав руку в кулак, я с деланым равнодушием добавил:

– Все равно не хочу стать таким же отцом, как ты.

– Каким? – рассердился отец и вдруг схватил меня за шиворот. – Таким, которому не все равно, как будет жить его единственный сын?!
– Паша, ну что ты делаешь? – раздался возглас матери. – Отпусти его!

– А ты опять примчалась защищать его? – развернулся отец к маме и резко выпустил мою футболку. – Дай ему хоть раз шанс самому себя защитить! И так вырастила маменькиного сынка, так еще и усугубляешь!

– Паша, Валя наш сын, – негромко ответила мама, и ее встревоженный взгляд скользнул по мне, будто чтобы убедиться, что я в порядке. – Защищать его – наша общая обязанность.

– Ему уже семнадцать, Лена! – зашипел отец и двинулся ближе к маме. – Я в этом возрасте…

– Сейчас совсем другое время, Паша. – Мама продолжала взволнованно хлопать большими темными глазами. – Сейчас семнадцать лет – это сущий ребенок!

– Может, потому что развелось мамочек, которые своим сыночкам в жопу дуют чуть ли не до свадьбы?! – рявкнул отец и стукнул кулаком по стене, чем заставил маму отшатнуться.

Я ощутил, что во мне поднимается что-то неприятное, скользкое, мерзкое. Нет, не тошнота – смесь злости и страха. Меня всегда пугали родительские ссоры. А сейчас очень пугало и то, насколько часто они стали случаться.

Когда-то мама и папа много смеялись и улыбались. Будучи маленьким, я часто подолгу засыпал и потому выбирался из кровати, чтобы посмотреть, что делали родители вечером, когда уже по идее уложили меня спать. Я видел, как они сидели в кухне с чашками чая и смотрели друг на друга так нежно и с таким теплом, что я не мог оторваться: настолько красивыми были мои родители в этот момент! Из-за моего жадного и внимательного взгляда они замечали, что я не сплю, и снова велели ложиться спать. А я капризничал, потому что хотел, чтобы мама с папой побыли со мной.

Если вдруг мне снился кошмар, я вскакивал с кровати и бежал в комнату, где горел свет. Обычно оба моих родителя не спали в этот момент – они всегда ложились вместе, потому что оба были жаворонками. Тем не менее когда я жаловался, что мне приснился страшный сон и просил побыть со мной, ни разу мама с папой мне не отказали.

В обоих случаях они садились по обеим сторонам от моей кровати. Тепло их тел, которое я чувствовал, успокаивало меня. Папа обычно опускал мне на плечо руку и мягко поглаживал, параллельно с этим рассказывая что-то глубоким успокаивающим голосом. Мама же трепала меня по голове, что почему-то действовало на меня очень усыпляюще.

Потом, когда папа заканчивал историю, мама целовала меня на ночь. Но я хоть и закрывал глаза, якобы пытаясь заснуть, все равно приоткрывал один глаз, чтобы посмотреть, как родители выходят из моей комнаты. И папа всегда одной рукой обнимал маму, а она прижималась к нему. И я знал: все хорошо. Я в безопасности. Обо мне всегда позаботятся.

К сожалению, чем старше я становился, тем больше ухудшались отношения между родителями. Мне кажется, отчасти это из-за меня и моего взросления: у меня появилось желание отстаивать свое мнение и найти свое место среди сверстников, а родителям это далеко не всегда нравилось. Они-то думали, что до сих пор знают, как мне лучше. А тут я со своим мнением и желаниями.

Окончательный перелом случился, когда мне было двенадцать: тогда я начал заниматься актерским мастерством и понял, что очень хочу стать актером. Мама, к счастью, спокойно отнеслась к этому, хоть и была уверена, что я в итоге передумаю. Папа же что тогда не принимал мое увлечение, что сейчас. А мама в итоге стала самой большой моей фанаткой: приходила на каждый мой чтецкий вечер, а затем и на все спектакли – на премьеру причем!

После каждого своего спектакля я, как настоящий актер, получал от мамы букет цветов. Поначалу я стеснялся идти с цветами по улице – я ж все-таки парень, это девчонки должны с цветочками ходить. Но потом привык. Да и район у нас был вполне себе приличный. Никто не докапывался даже до неформалов, что уж про актеров говорить.

За все пять лет, что я был в театре, папа не пришел ни на один мой спектакль. И даже попытался мне помешать поехать на предварительные вступительные испытания в театральную школу Олега Табакова, куда я ездил не столько ради того, чтобы поступить и учиться, сколько ради того, чтобы попробовать свои силы и посмотреть, насколько далеко я смогу зайти. И я прошел на первый тур.

Потом, конечно, срезался, но в принципе не сильно расстроился. В пятнадцать-шестнадцать лет я еще не чувствовал себя готовым жить вне родительского дома – а именно это предполагает “табакерка”. Все, кто поступил, живут в интернате. Там же проходят все занятия – уроки из школьной программы, спецпредметы, репетиции…

С одной стороны, удобно: не надо вставать ни свет ни заря или возвращаться на общественном транспорте затемно – даже если репетиция затянется допоздна, до места проживания мне нужно было бы всего лишь по лестнице подняться. Да и к родителям было бы удобно ездить на выходные – и “табакерка”, и родительская квартира находятся в Москве, пусть и в разных ее концах.

С другой стороны, я все-таки не был готов жить вместе с чужими людьми, пусть даже они мои ровесники и нас объединяет общая цель. Я бы однозначно скучал по дому, своей комнате, по маме. Да и по школе, театральной студии я бы тоже очень скучал. И…

Если бы я поступил в табаковскую театральную школу, вряд ли я бы успел влюбиться в Ингу.

– Валь? – тряхнули меня внезапно за плечо. – Валечка, ты как?

Очнувшись от размышлений, я посмотрел на маму. В ее взгляде была тревога, но в то же время мама старалась улыбаться мне как можно добродушнее. Я улыбнулся в ответ, и она погладила меня по щеке.

– Все хорошо, родной? Ты не сильно переживаешь из-за…

– Все нормально, мам, – ответил я, притягивая ее к себе. – Я уже привык, что папа против моего поступления в театральный. Но это не значит, что я сделаю все так, как он хочет.

Мама погладила меня по спине и, отстранившись, снова посмотрела своими немного грустными глазами.

– Мне так жаль, что папа не понимает, насколько для тебя это важно, – с искренним сожалением произнесла она. – Он до сих пор считает, что это несерьезно. И даже мой аргумент про известных актеров-мужчин не работает…

Я пожал плечами и опустил голову. Конечно не работает. Папа наверняка не верит, что я способен стать хорошим актером. Если честно, я тоже порой сомневаюсь в себе. Особенно когда устаю так сильно, что становлюсь рассеянным и не могу до конца войти в образ.

В такие моменты я понимаю, что мне нужен отдых, и трачу выходные на чтение какой-нибудь интересной книги и прогулки – с Русланой или в одиночку.

– Как у тебя дела? – тем временем поинтересовалась мама, и ее рука снова мягко погладила меня по спине.

– Все хорошо, – ответил я просто. – Учусь, полугодие закрываю…

– С математикой все наладилось? – тут же уточнила мама, и я помрачнел. – Ты говорил, что…

– Я стараюсь, – негромко ответил я. Мамина рука растрепала мне волосы, и я посмотрел на маму с улыбкой. Хоть с ней мы тоже не особо близки, она все-таки старается поддерживать добрые отношения со мной. А я отвечаю ей взаимностью, потому что очень ее люблю.

– Во сколько у тебя репетиция сегодня? – снова спросила мама.

– В семь. Поэтому, – я плюхнулся на стул и подтянул к себе рюкзак, – займусь-ка я домашкой. Потом я буду вообще никакой.

– Вы сегодня новогодний спектакль репетируете, да? – уточнила мама. Я кивнул. – А заканчиваете в девять? Я могла бы приехать за тобой, если хочешь…

– Я пока не знаю, мам, – помотал я головой. Она снова потрепала меня по голове:

– Стесняешься. Понимаю.

– Нет! – встрепенулся я, но мама уже направилась прочь. – Мам, ты чего? Не стесняюсь я тебя!

Обернувшись на мгновение, мама улыбнулась, но больше ничего не сказала. Я же достал тетрадки и учебники, открыл алгебру и принялся делать домашку. Но тут как назло в мои мысли пришла Инга.

Я часто ловил на себе ее взгляд с того момента, как она вышла с больничного. А сегодня она вообще ни с того ни с сего заговорила со мной. Первая. Правда, сказала она не слишком много: что “Птичка певчая” – книга для девчонок и парни из нашего класса могут меня застебать, если увидят, что я ее читаю. Совсем не согласен с Ингой, что эта книга для девочек, но ей, кажется, все равно. Как и на меня в целом.

Вспомнив о крайней степени изумления на лицах Вовы Шмелёва и его друзей, которая появилась, едва я зачитал им строчки Заболоцкого, я не удержался от улыбки. Кажется, они подумали, что я стихами мыслю. И Инга, судя по всему, тоже – она была удивлена не меньше.

А вот когда она ответила Шмелёву в той же манере, что он обратился к ней, и Шмелёв вдруг подошел к нам, я четко увидел промелькнувший на лице Инги страх. Он задержался в ее чертах всего на доли секунды, но я успел заметить его. Наверное, потому и рискнул вступиться за Ингу. Хотя, зная Шмелёва и его компанию, я был уверен, что он ответит мне не словами, а сразу кулаком.

К счастью, у меня получился отличный эффект неожиданности, который настолько ошеломил Шмелёва и его друзей, что они позабыли о желании наподдать нам обоим.

Положив голову на сложенные на столе руки, я уже в какой раз предался мечтам об Инге. Всплывшие у меня в памяти ее серые глаза казались темными, если источник света находился у нее за спиной, и совсем светлыми, если дневной свет из окна падал на ее лицо сбоку.

Прекрасные, в общем! Я бы с радостью смотрел в них двадцать четыре часа в сутки, если бы мог.

А как Инга то и дело закидывала прядь волос за ухо во время нашего непродолжительного разговора! Мне кажется, она сама не замечала, что делает это. А когда ее прекрасные длинные пальцы не были заняты прикосновениями к волосам, они мяли друг друга.

Ее щеки же, обычно белые словно мрамор, покрылись легким розовым румянцем. А губы так и хотели изогнуться в улыбке, пока я говорил, что книги не делятся по половой принадлежности. Как будто Инга не очень верила мне и хотела скрыть это за насмешливой, саркастичной или снисходительной улыбкой.

Тем не менее она очень мне нравилась. Даже если внутри себя она смеялась надо мной, как над хорошей французской комедией. И если вдруг кто-то скажет, что ключ к сердцу Инги – выглядеть глупо при каждом разговоре с ней, я буду делать именно это. Лишь бы она наконец улыбнулась.

Но что-то мне подсказывает, что новогодний подарок сработает лучше. Вот только я до сих пор не знал, что ей подарить. Поэтому сегодня принял решение обратиться к тому, кто хорошо знает Ингу.

Я решил рискнуть и попросить совета у Русланы.

Вернувшись домой, я убрала трость в угол, в котором уже стояли мои лыжи и прилагающиеся к ним палки, швабра и еще какие-то палки непонятного происхождения.

Мне больше не хотелось показывать всем, что я немощная и… хромоножка. Тем более что я действительно такой уже несколько недель как не была. Трость мне была нужна на всякий случай, чтобы если я устану долго ходить – я имела хоть какую-то опору.

Но сейчас я считала, что действительно пора было уже избавиться от этого костыля. Я уже могла ходить с нормальной скоростью, да и бегать тоже. Спасибо врачам и реабилитологам, которые помогли мне быстро разработать сломанную ногу, чтобы я могла скорее вернуться к тренировкам.

В третьей четверти, где-то в феврале, будут соревнования по настольному теннису. Я очень хочу поучаствовать! Я ни разу не пропускала их за все время учебы в средней и старшей школе. Значит, и в этот раз не должна.

Я докажу всем, что уже выздоровела и совсем не хромоножка. Даже если физрук будет против. Надеюсь, Шмелёв и его компашка тоже придет на соревнования и займет такие места, с которых легко увидит, как быстро я бегаю. Быстрее, чем до травмы!

– Инга! – послышался издалека голос моего отца.

– Чего? – крикнула я в ответ, а сама осторожно прижалась к комоду и наклонилась, чтобы снять обувь.

– Ты дома?

Я закатила глаза. Ну что за дурацкий вопрос?! Если бы я не была дома, я бы не откликнулась. Логично же?

– А сам как думаешь? – спросила я и начала операцию по избавлению от тяжелых зимних ботинок. Из глубины квартиры послышался отцовский хриплый смех.

– Кто-то опять не в настроении?

– Ну ты походи за меня в школу хотя бы недельку, – раздраженно предложила я и, сняв пуховик, повесила его на крючок. – Тогда и поймешь, почему я опять не в настроении.

Пройдя в гостиную, я тяжело вздохнула и сложила руки на груди. Отец опять лежал на кровати и смотрел телек – правда, почему-то без звука. Но теперь отец глазел на меня с глупой добродушной улыбкой, которая не вызывала у меня желания улыбнуться в ответ.

– А у тебя как дела? – спросила я, стараясь не слишком явно показывать свое раздражение тем, что он наверняка опять провел день зря. – Как с работой? На собеседование пригласили уже?

– Не-а, – помотал головой отец, продолжая смотреть на меня яркими голубыми глазами. Пожалуй, даже слишком яркими. Если бы у моего отца не было таких глаз, я бы не поверила, что они бывают такие. Как будто их нарисовали яркой акварелью.

Приняв сидячее положение, папа сложил руки на груди и вздохнул:

– Никуда меня не зовут, Инга. Ни одного приглашения на собеседование.

– Ты резюме свое хотя бы отослал? – поинтересовалась я, глядя на него с укором.

По пристыженному взгляду отца я поняла, что он никуда ничего не отсылал. Громко цокнув языком, я развернулась и вышла из комнаты, пока папа опять придумывал оправдания своему безделью.

Удивительно, но несмотря на то, что мой отец ни разу за всю мою жизнь не работал, я всей душой терпеть не могу ленивых парней. Девчонки-лентяйки меня тоже бесят, конечно, но вот такие парни для меня – прям как красная тряпка для быка.

Представители мужского пола очень любят говорить о том, какие они сильные, а тот, кто живет со мной в одном доме, даже работу не может найти. Или просто силушку бережет для чего-то? Ну мало ли, вдруг война, а он уставший и слабый.

Стыдно мне за него. У всех моих одноклассников и товарищей по секции пинг-понга, кто живет с отцами, папы работают. Иногда даже не жалея себя, что в долгосрочной перспективе не очень хорошо. А мой… Тюфяк, живущий за счет моей матери, которая сама не слишком много получает. Я поэтому почти никому о нем не рассказываю.

Захлопнув дверь своей комнаты, я снова тяжело вздыхаю. Мои родители, может, и делают все возможное, чтобы я жила лучше, но что-то у них не очень получается. Мне кажется, они просто недостаточно стараются. Особенно отец. Он, по-моему, вообще ни разу за всю жизнь толком не работал. Не знаю, как у него это получалось, но факт остается фактом: как минимум с моего рождения нашу семью содержит мама. А папа у нас украшает диван.

Я серьезно! Он просто целыми днями лежит или сидит на диване, смотрит телек и семечки иногда лузгает. Ни приготовит нам ничего, ни уборку не сделает, а в магазин ходит только с мамой. Я принципиально отказываюсь ходить с ним за продуктами, потому что он на все мои вопросы только глазами хлопает и просит, чтобы я сама выбрала, потому что он не знает, что мама обычно покупает.

Понятия не имею, на фига моей матери такой муж, но ничего больше не говорю. Во-первых, бесполезно: она живет с ним таким уже очень давно и вряд ли хочет что-то менять. Во-вторых, где-то глубоко внутри я все-таки боюсь, что угрозы вышвырнуть меня из дома, которые я регулярно слышала в ответ на свои предъявы года три назад, могут воплотиться в жизнь. Конечно, мне уже семнадцать лет, почти восемнадцать, и какую-никакую работу найти вполне реально. Нужно только поискать хорошенько.

Но что это будет за работа? Сколько за нее будут платить? Хватит ли этого на аренду хотя бы комнаты, если уж не квартиры? А на еду? На транспорт? А если меня обманут? Например, вовлекут в какую-то нелегальную сферу – и хорошо, если это будет просто казино, а не кое-что похуже.

В общем, пока я решила адаптироваться к характерам моих родаков и не спорить с ними лишний раз. Как только исполнится восемнадцать – можно попробовать найти подработку на выходные. Все равно я их трачу не на подготовку к ЕГЭ, а на зависание в соцсетях и в редких случаях – чтение фанфиков и сетевой литературы. По утрам, правда, я тренируюсь, потому что хочу поддерживать форму для занятий пинг-понгом. Это важно. Раз уж я начала спортивный образ жизни, значит, нужно продолжать. Даже через “не могу” и “не хочу”.

Из своей комнаты я все же вышла. Надо было помыть руки, пообедать и хотя бы немного поделать домашку перед тем, как выдвигаться на тренировку. Да, мне уже разрешили вернуться на настольный теннис, но наш тренер Дмитрий Сергеевич заявил, что не позволит мне перенагружаться. Спасибо ему, что ли.

Когда я снова заглянула в гостиную, отец уже дрых без задних ног и громко храпел. Пола его клетчатого халата, который он носил чуть ли не всю мою сознательную жизнь, немного упала и открыла вид на его пузо, появившееся из-за страстной любви папы к пиву. Мне кажется, он пиво любил даже больше, чем мою маму.

Скривившись, я ушла в свою комнату. Плотно закрыв дверь, я принялась менять школьную форму на джинсы и свитер. А сама вдруг снова подумала о Шершневе.

Почему он вдруг встал на мою защиту? Я не просила его об этом. Да и Шмелёв на самом деле не слишком агрессировал: то, что они с Тазиным встали слишком близко ко мне, было обыкновенной попыткой надавить на меня авторитетом и количеством. С первым им не повезло: никаким авторитетом ни Шмелёв, ни его друзьяшки у меня не пользовались. А вот со вторым… Ну, тут у них получилось заставить меня немного сбавить темп борзости. К сожалению.

Но Шершнев внезапно потребовал, чтобы они отошли от нас. Он не проявлял агрессии, но показал, что настроен максимально серьезно и не шутил. Даже не побоялся схватить Шмелёва за запястье и отстранить. Это было… круто. Вот правда. Сколько лет я считала Шершнева нытиком и слюнтяем, а тут мои стереотипы в очередной раз разрушились. Кажется, я ошиблась, когда наклеила на него ярлык неженки. Очень ошиблась.

Интересно, как много того, что я думаю о Шершневе, на самом деле неверно? Может, кроме театральной студии, он занимается еще и какими-то боевыми искусствами? А что, для игры на сцене это тоже может быть полезно: навыки боя плюс физическая форма – вот вам и будущий Чак Норрис или Жан Клод Ван Дамм. Конечно, не такой накачанный – я бы даже сказала, вообще не накачанный, но еще же не вечер.

Самое главное, что уже есть у Шершнева, – уверенность в себе. Не показная, как у Шмелёва и некоторых других наших одноклассников, а настоящая, внутренняя. Которую ему не нужно доказывать, потому что она и так заметна тогда, когда это требуется.

А как Шершнев смотрел на этого Шмелёва! Боже мой! Я никогда бы не подумала, что его взгляд может за несколько секунд из мягкого и добродушного превратиться в такой ледяной и темный.

Поймав себя на том, что я опять очень уж много думаю о Шершневе, я начала собираться на пинг-понг. На тренировке же я старалась выложиться на максимум, чтобы всякие Валентины покинули мои мысли и больше туда не возвращались. Это было очень сложно: Шершнев прямо-таки вцепился своими длинными пальцами пианиста в мое бедное сознание. Лишь когда тренировка уже подходила к концу, Валентин наконец отлип от моих мыслей.

Дмитрий Сергеевич же отругал меня за то, что я пыталась прыгнуть выше головы, хотя мне все еще нужно было бережнее относиться к своей ноге. Но ему, понятное дело, не объяснишь, почему я с таким рвением трудилась. Скажет, что все эти подростковые влюбленности – фигня и что когда я вырасту, я это пойму. Хотя я вообще-то не влюблена в Шершнева! Просто сегодня он открылся с неожиданной стороны и поэтому я о нем думаю. Но скоро эта новизна уйдет, и все станет как раньше. Я в этом уверена.

Когда я вернулась домой, мама была уже дома и готовила ужин. Потому что дражайшему папочке лень встать с дивана. А я как хорошая дочка, которой жаль видеть, как мама кашеварит не только по работе, но и дома, решила помочь ей хотя бы немного.

– Как в школе дела, Ингусь? – поинтересовалась она, не поднимая головы от морковки, которую чистила.

– Нормально, – отрезала я, раздраженная дурацкой уменьшительно-ласкательной формой.

И почему всем так жизненно важно исковеркать мое имя? Ингуся, Ингусик… Черт побери, я просто Инга! И-эн-гэ-а. Ин-га. И никак больше.

– А на тренировках? – спросила мама и на мгновение все-таки подняла свои серые глаза на меня. Я пожала плечами:

– Тоже.

– Ты уже определилась с ЕГЭ, которые будешь сдавать?

Я устало нахмурилась:

– Ма-ам, ну давай не сейчас. Я устала очень. А мне еще домашку делать.

– Не поняла, – уставилась на меня мама и отложила очищенную морковку, – ты до тренировки совсем ничего не сделала?

– Сделала. – Я продолжала яростно чистить картошку. – Но не все.

– Инга, ну почему ты совсем не думаешь о будущем? – вдруг печально произнесла мама, и я подняла на нее голову. – Все твои одноклассники уже определились с экзаменами, одна ты неприкаянная…

– Неправда, – возразила я как можно спокойнее, хотя внутри уже поднималась буря. – Я постоянно думаю о будущем. И я все еще не могу определиться, куда поступать. Где бы я хотела учиться. Выбор просто огромный…

– Никаких спортивных вузов, – поспешила отрезать мама, и я закатила глаза.

– И не собиралась. Я вообще-то над техническим думаю…

– Какой технический? – Мама посмотрела на меня так, словно впервые об этом слышала. – На филфак поступай. Может, хоть так начнешь больше читать.

– А может, лучше в кулинарный техникум? – съязвила я, бросая картофелину в кастрюлю с водой и окатывая нас с мамой брызгами. – А что, ты вон работаешь поваром и вроде нормально. Может, и мне стоит обратить внимание на что-то простое? А не в вуз метить…

– Ты получишь высшее образование, – не терпящим возражений тоном произнесла мама. – Я не для того столько вкалываю, чтобы…

– И в какой же вуз я, по-твоему, поступлю без репетиторов? – Голос задрожал, и я надеялась, что это не очень заметно. – Ни в какой, мам! Может, мне правда лучше в колледж?

– Инга! – воскликнула мама, а я отложила нож и следующую картофелину, которую успела очистить совсем немного, и бросилась к себе в комнату.

Закрыв как следует дверь, я упала лицом на кровать и громко задышала, пытаясь прогнать слезы. Мне правда казалось, что без дополнительных занятий у меня нет шансов поступить в какое-то хорошее место. Наша школа была не самой плохой – у нас работали сильные учителя по математике, физике и информатике, но я… я просто очень боялась. Боялась провалиться. Не набрать нужное количество баллов. Потому что если это произойдет, мои родаки мне мозг чайной ложечкой съедят.

Спустя некоторое время в мои мысли снова вернулся Тайный Санта. Я ведь так и не смогла придумать, как порадовать Шершнева бюджетно. А сейчас, после того, как он не побоялся вступиться за меня, мне по-настоящему захотелось сделать это.

С тяжким вздохом я достала из спортивной сумки телефон и набрала Руслане. Она ответила не сразу, а когда вызов был принят, помимо ее раздраженного голоса слышался еще один – звонкий девчачий. Очень капризный.

Ее младшая сестра Милана опять, наверное, права качала. До фига взрослой себя почувствовала.

– Инга, привет, – быстро произнесла Руслана, когда третий лишний убрался. – Прости, Миланка опять охреневает. Что-то случилось?

– Да, – нехотя признала я. – Мне нужна твоя помощь.

– Слушаю.

– Наша Викуська Плетнёва организовала Тайного Санту. Добровольно-принудительно, – кисло добавила я. – И мне выпал… В общем, один одноклассник.

– Та-ак, – протянула Руслана. А я воодушевилась тем, что она меня внимательно слушает, и продолжила:

– А я совсем ничего о нем не знаю! Ну, в смысле… знаю, но немного. В общем, понятия не имею, что ему подарить. А бюджет очень маленький для хорошего подарка. Руслана, выручай. У тебя всегда было больше взаимодействий с парнями. Что они любят?

– Неверный вопрос задаешь, Инга, – заметила Руслана, а я прицокнула языком. – Надо задаться вопросом, что любит твой подопечный. Кстати, кто он? Я его знаю?

Я усмехнулась:

– Наверняка. Ты ж со всей школой дружишь.

Руслана хихикнула:

– Ну Инга! Имя скажи. Или хотя бы что ты знаешь об этом парне.

Я еле сдержалась – слишком уж часто Валентин появлялся в моих мыслях. Подумав немного, я осторожно заговорила:

– Ну… это творческий человек.

– Ага.

– Вроде бы рисует.

– М-м?

– Не знаю, не уверена, – тут же оговорилась я. – Но я не раз видела у него в руках блокнот, в который он что-то записывал. Или… рисовал.

– Может, подаришь ему… блокнот? – предложила несмело Руслана. – Какой-нибудь красивый, в кожаной обложке. Или ежедневник. У творческих людей всегда хаос в мыслях. По себе говорю.

Подумав немного, я спросила:

– Еще есть идеи?

– А есть еще что-то, что любит твой адресат?

Я издала тихий рык, а Руслана захихикала.

– Одинцова! Вот ты как творческий человек какому подарку была бы рада?

– Косметосу! – выпалила моментально Русланка. – Мы в театре много красимся, и косметос уходит иногда всего за один театральный сезон.

– Ты им че, делишься с кем-то? – поморщилась я. Руслана же как ни в чем не бывало ответила:

– Да, бывает иногда. У нас, знаешь ли, коммунизм. В день спектакля все общим становится.

– Какой кошмар, – искренне произнесла я, а затем меня осенило. – Слушай, а у вас же парни там есть? Они же тоже творческие люди по идее?

– Ну да. – Руслана явно не понимала, к чему я клоню.

– А можешь спросить у них, что бы они хотели получить в подарок? – выпалила я, а Русланка захохотала.

– Инга, они же подумают, что я готовлю им подарок.

– Ну скажи, что для подруги надо, – наседала я. Помолчав немного, Руслана сдалась:

– Хорошо, спрошу. И скажу, что это для подруги. Но кто все-таки твой подопечный? Он что, – я ощутила, как по моей спине пробежали холодные и липкие мурашки, – тоже актер?

– А-э-э… Понятия не имею, – ответила я и сразу добавила: – Все, Русланк, мама ужинать зовет. Если я не приду прямо сейчас, я стану частью ужина. Давай, до завтра. Увидимся в школе.

И я положила трубку, не дожидаясь, пока Руслана догадается, чье же имя мне выпало.

На следующее утро я пошла в школу – а что еще мне было делать? Я одновременно предвкушала встречу с Русланой и хотела избежать ее. Не знаю почему. Я же вроде ничего такого не сказала вчера. Да и Руслана тоже. И мы не ссорились. Но тогда почему мои ладони потеют несмотря на мороз, а мое сердце бьется так быстро, как будто сейчас вылетит из груди?

– Ингусик! – раздался за моей спиной вопль, и я на автомате обернулась. Руслана неторопливо приближалась ко мне. Даже издалека было видно, как ярко она улыбалась. Может, и из космоса радость Русланы тоже заметна. Мне невольно стало любопытно, почему она такая довольная с утра пораньше.

Подойдя ко мне, Руслана как обычно стиснула меня в руках и поцеловала в щеку. Не то чтобы я была в восторге от этого жеста – скорее, привыкла уже. Тем более Руслана всех своих подружек целовала. Значит, ничего особо из ряда вон выходящего здесь нет.

– Привет, – с сияющими глазами произнесла Руслана. Я слегка улыбнулась в ответ:

– Привет. Ты чего волосы не прячешь? – кивнула я на ее косу, которая уже была вся темная от начавшего таять снега. – Вон снегопад какой! Щас будешь с мокрыми волосами сидеть. А какой-нибудь придурок окно откроет, потому что ему типа жарко…

– Откроет, – с недовольством подтвердила Руслана, но тут же сменила гнев на милость и подхватила меня под руку. – Слушай, Инга, я хотела сказать…

Мое сердце забилось еще быстрее. Господи, я не хочу умирать! Я ведь такая молодая еще!

– Я, кажется, поняла, чье имя тебе попалось в Тайном Санте, – внезапно объявила Руслана и с торжеством посмотрела на меня. – И поэтому могу подсказать, какой подарок может понравиться этому человеку.

Я сглотнула ком, который образовался было у меня в горле. Последняя  надежда уже была на низком старте, чтобы умчаться от меня. Но я, будучи довольно решительным все же человеком, вздохнула:

– И кто это? Ну… По-твоему.

На губах Русланы появилась улыбка, и я внутренне вся сжалась. Господи, неужели…

– Валентин, – со смехом ответила она. А у меня все внутри упало. Тем не менее, не желая признавать свое поражение в конспирации, я прикинулась дурочкой:

– Какой еще Валентин?

Похоже, получилось – Руслана смотрела на меня как на круглую дуру.

– Ты что, много Валентинов знаешь? Шершнев, конечно же! А кто еще?

Я ощутила, что краснею, и отвернулась. А Руслана захихикала:

– Инга! Что с тобой? Ты что… стесняешься?

– Ничего я не стесняюсь, – проворчала я, тем не менее не поворачивая лицо к ней.

Я очень боялась, что Руслана заметит его сходство с помидором и начнет меня стебать из-за этого. Типа я влюбилась. А я не влюбилась! Вообще! Меня наоборот бесит, что этот Шершнев поселился в моих мыслях и выходит оттуда только ночью. Хорошо хоть во сне ко мне не приходит. На том спасибо.

– А чего тогда не смотришь на меня? – снова засмеялась Руслана, и я все же повернулась к ней нахмуренным лицом. – Ну так я права? Это правда Валентин?

Я с тяжким вздохом кивнула. Руслана засияла:

– Как круто! Тебе повезло, что я с ним давно уже знакома. Мы же в театралку вместе ходим.

– Серьезно? – выпучила я глаза. – А че ты ниче не говорила об этом?

Руслана посмотрела на меня с улыбкой:

– Так ты и не спрашивала.

Как бы мне ни хотелось этого отрицать, она была права. Поэтому я заткнулась и дальше мы пошли молча. Правда, вскоре Руслана произнесла:

– Он очень любит чай. Черный. Особенно с какими-то фруктовыми добавками. Но не цитрусовыми – у Валентина на них аллергия.

– Спасибо за уточнение, – не удержалась я от улыбки. Руслана продолжала смотреть на меня блестящими от счастья глазами, а я вопросительно подняла брови.

– Знаешь, я очень рада, что Валентин попался именно тебе, – вдруг произнесла Руслана и снова улыбнулась. – Он славный. И очень хороший друг.

– Если бы я не знала, что у тебя только младшая сестра есть, я бы подумала, что вы с ним родственники, – призналась я. – Вы очень друг на друга похожи.

Руслана повела плечом:

– Наверное, потому мы и подружились. Из-за того, что мы похожи. И внешне, и хобби у нас общее.

Я кивнула. Настроение у меня неожиданно улучшилось. Было очень необычно наблюдать за тем, с каким теплом Руслана говорит о Валентине. Они явно очень близки. Но вряд ли они пара: если бы это было так, Руслана мне бы первой все уши прожужжала об этом. И при этой мысли мне почему-то стало очень хорошо.

– Кстати, как там твой Тимур? – как бы невзначай поинтересовалась я. – Все еще общаетесь? Че-т ты ничего про него не рассказываешь.

– Инга, тебя не понять, – удивленно ответила Руслана и вытаращила свои выразительные голубые глазищи. – То ты лицо кривишь и требуешь от меня перестать рассказывать о моих ухажерах, то сама интересуешься. Общаемся, общаемся, только не видимся пока. Тимурчик очень занят. Он же в колледже учится, а у них уже сессия идет.

– А на кого он учится? – вдруг спросила я и в ответ на изумление в глазах Русланы пояснила: – Ну, ты раньше не встречалась с кем-то из колледжа. Вот мне и интересно, какие профессии выбирают те, кто туда идет.

– Он в юридическом колледже учится, – объяснила Руслана. – Полицейским будет. Ты не представляешь, как круто он выглядит в форме!

Издав равнодушное “угу”, я продолжала идти. Я уже была готова к тому, что Руслана рассыпется в комплиментах своему Тимурчику, но она вдруг произнесла:

– Кстати, ты просила найти тебе парня. Я нашла. Свободный, без вредных привычек, воспитанный. Не такой, как ваш Шмелёв. Хотя меня больше бесит его дружок Попов: он меня в пятом классе за задницу схватил, а когда я его в нос ударила – побежал жаловаться учителям. И меня наказали! А этого урода нет. И так всегда.

– Его жизнь уже наказала, когда сделала таким убогим, – вдруг выдала я и посмотрела на Руслану. Она посмотрела на меня, и мы синхронно захохотали.

Жизнь сразу заиграла более яркими красками. Как будто нам с Русланой снова по одиннадцать, мы только познакомились, она предложила пойти домой вместе, а вокруг – яркая золотая осень и чувство, что все только начинается.

Честно говоря, я крайне редко испытывала что-то похожее в последние годы. Мысли о скором выпуске, следующей за ним неизвестности и необходимости самой как-то крутиться и принимать решения по поводу того, что я буду делать, раскрашивали все в серые тона. Хотя, может, это все из-за того, что мы живем в таком климате, где зима длится где-то восемь месяцев.

Хорошо хотя бы, меня в армию не призовут. А значит, даже если я не поступлю никуда в этом году, могу спокойно готовиться к пересдаче в следующем. Ну а параллельно с этим буду, значит, кричать “свободная касса!”, потому что просто сидеть дома мама мне не позволит.

Снова взглянув на хохочущую Руслану, я сама в очередной раз улыбнулась. Не знаю, как ей удается оставаться лучиком солнца даже в суровую российскую зиму, но я очень рада, что хоть у кого-то это получается. Иначе мы бы все точно загнулись.

– Ты права, – все еще смеясь, вдруг выдавила Руслана, явно отсылая к моей реплике про одаренного убогостью Попова. – И дружков его тоже.

Продолжая глупо хихикать, мы вошли в школу. После уличного мороза нам показалось, что мы оказались в парилке. Топили у нас в школе действительно хорошо. Плюс в коридоре уже было полно людей. Наверняка они тоже надышали и внесли свой вклад в парниковый эффект.

Вдруг совсем рядом раздался пронзительный визг, и я схватила издающую его девчонку за капюшон.

– Ты че орешь? – строго поинтересовалась я, глядя в невинные голубые глаза. – Мы все щас оглохнем!

– Ну и что? – нагло спросила девчонка, а Руслана уперла руки в бока.

– Что значит “ну и что”? Мы в обществе вообще-то живем. Значит, надо думать не только о себе.

– Давай, иди. – Я отпустила капюшон визгливой девчонки. Та, снова зыркнув на нас с Русланой наглыми глазами, умчалась и быстро растворилась в многолюдной толпе школьников.

– Одичалые, – сердито произнесла Руслана. Я подхватила:

– И наглые.

Переглянувшись, мы прыснули со смеху. Кажется, мы с Русланой все-таки подруги. Дружим против наглых и вредных малявок, считающих, что им все позволено. И… На удивление, Русланка стала первой из моих сверстниц, с кем я смогла более или менее свободно говорить о том, что тоже хочу с кем-то встречаться, но считаю, что недостаточно привлекательна для этого.

Когда мы уже повесили свои вещи на крючки в раздевалке и направились наверх, Руслана уточнила:

– У тебя же сегодня семь уроков?

– Ага, – без энтузиазма отозвалась я. Руслана заговорщически приблизилась ко мне:

– У меня тоже. Последней у нас Кутенкова сегодня. Она всегда раньше отпускает, так что буду ждать тебя. С твоим новым парнем.

Я нервно засмеялась. Серьезно, это все выглядело так, будто мы зашли в “Детский мир”, прошли в отдел с куклами Барби и стоим выбираем Кена для кукол, которые у нас уже есть.

Как-то неуютно мне стало от этого ощущения. К тому же, было тревожно, что когда мы с этим парнем встретимся взглядом, его лицо тут же скривится. Потом, возможно, он найдет способ красиво слиться. В худшем случае я нарвусь на грубость.

Засомневавшись в успехе задуманного, я трогаю Руслану за рукав.

– Слушай, может, в другой раз с парнем познакомишь? – спрашиваю я, старательно сохраняя спокойствие. Руслана улыбнулась и сжала мою ладонь:

– Боишься? Не надо. Он хороший парень. Очень хороший. И мне кажется, вы характером похожи, а значит, легко найдете общий язык. Если не будете стесняться.

– Он еще и стеснительный? – простонала я от досады. – Это ж мне придется его тянуть, как морковку из грядки!

– Инга, поначалу правда может быть непросто, – согласилась Руслана, – но вам главное – не разбегаться из-за этого, а пытаться найти точки соприкосновения. И искренне интересоваться друг другом. Уверена, у тебя получится.

Я тяжело вздохнула. Ну почему я не такая, как Руслана? Почему те парни, которые мне симпатичны, не подходят ко мне сами и вообще не проявляют никакой активности? Может, в садике и началке надо было не хорошую послушную девочку из себя строить, а мальчикам глазки?

– Ладно, – сдалась я и слегка улыбнулась при виде улыбки Русланы, – давай попробуем. Но если он мне по какой-то причине не понравится…

– Я больше не буду к тебе приставать с этим, – выпалила Руслана, а я выпучила глаза. – Да-да! Обещаю! Я знаю, что уже достала тебя с этой темой, поэтому если сейчас вдруг ничего не получится, то я не буду настаивать на дальнейших поисках твоего суженого. Если, конечно, ты сама этого не попросишь.

У меня с души словно камень свалился. Поэтому я кивнула:

– Договорились.

– У тебя что сейчас? – полюбопытствовала Руслана. Я закатила глаза:

– Химия. А у тебя?

– Геометрия, – проныла Руслана, и тут уж я высказалась:

– Везет же некоторым!

– Да уж. – Лицо Русланы сделалось еще более кислым. Похлопав ее по плечу, я напомнила:

– Зато последним у тебя физра. С Кутенковой, которая раньше отпускает. До встречи. И кое-кому, кто выпал мне в Тайном Санте, ни слова о том, кто его Тайный Санта!

Просияв, Руслана тоже попрощалась, и мы разошлись по своим этажам. Пока я ждала начала занятий, я вдруг задалась вопросом, кого мне там Русланка в женихи подобрала. Кажется, он из нашей школы, ведь если бы это было не так, мы бы договорились встретиться после уроков у школы, а не в школе. Может, кто-то из ее одноклассников? Я с параллелью не общаюсь почти, поэтому не знаю никого, кто был бы похож на меня по характеру хоть чуть-чуть.

На мгновение мне в голову пришла шальная мысль, что Руслана собирается свести нас с Валентином, но я очень надеялась, что это не так. Не хочу выглядеть более мужественной, чем он.

На удивление, сегодняшний день пролетел очень быстро и не так уж плохо. Шмелёв, конечно, снова пытался стебать меня – особенно его интересовало, буду ли я на соревнованиях по пинг-понгу снова в мини-юбке выступать. Пришлось просветить темное население, что это не мини-юбка, а юбка-шорты, и если он надеялся увидеть мое белье, то не дождется. Неподдельная печаль на лице Шмелёва и гогот одноклассников над его фееричным – хоть и метафорическим – падением в лужу подняли мне настроение. Поэтому из класса я выходила с радостью в сердце.

А вот Шершнев, как ни странно, не разделял всеобщего веселья. Мне даже показалось, что он разозлился. Но на кого – на Шмелёва, на меня или на весь класс в целом? И вообще, с чего бы ему злиться? Он, конечно, у нас интеллектуал и интеллигент в энном поколении, но уже не раз рассказывал на уроках литературы остроумные анекдоты, которые были прямо на грани.

Наверное, поэтому Алёна Александровна, наша русичка и литричка, так обожала его. А может, потому что Валентин – один из немногих в нашем классе, кто собирался сдавать литературу.

Спустившись в холл, я увидела Руслану, которая уже сидела на скамейке, болтала ногой и разговаривала с… О нет! Только не это!

Увы, не успела мысль о бегстве появиться, как меня заметили. И она, и он. А убегать из-под их взглядов было бы по-детсадовски. Поэтому, натянув максимально добрую улыбку, на которую у меня только хватало способностей, я направилась к ним.

– Ингусик! – воскликнула Руслана, но когда я подняла одну бровь, неожиданно исправилась. – Инга… Ты меня просила познакомить тебя с кем-нибудь, но я решила далеко не ходить и найти тебе кого-то, кого ты уже знаешь. – Она показала рукой на Шершнева, словно на ценный экспонат, который хотела представить. – Вот. Валентин. Мой лучший друг. И чудесный товарищ, который почему-то до сих пор один.

Заметив, как смутился Шершнев, я едва успела подавить улыбку. А Валентин запустил руку в волосы и укоризненно взглянул на Руслану.

– Руслана, – негромко окликнул он ее, явно намекая на то, чтобы она поменьше болтала. Наша, как выяснилось, общая подружка-болтушка ослепительно улыбнулась и вскочила.

– Ну что? Вы оба долгое время одни, поэтому… почему бы вам не попробовать сблизиться? Если надо, я для каждого из вас подготовлю список того, что любит другой. Чтобы вы могли порадовать друг друга.

– Это лишнее, – заверила я, а сама нет-нет да косила глаза в сторону Валентина, который – офигеть! – в основном смотрел на меня. – Спасибо, Ларисочка Гузеева, но о вкусах и прочих подробностях мы сами друг у друга узнаем.

Бросив опасливый взгляд на Шершнева, я неуверенно добавила:

– Наверное.

Неожиданно Валентин кивнул, а когда Руслана отвернулась на несколько мгновений, чтобы взять свою сумку, – вдруг подмигнул мне. Но я не успела никак отреагировать, потому что Руслана снова оглядела нас и улыбнулась:

– Если что, вам не обязательно сразу же становиться парой. Можно начать с дружбы.

– Руслана, мы взрослые мальчик и девочка, – успокоил ее Валентин, а я обратила внимание на то, как при дневном свете сияют медовые искорки в его светлых голубых глазах. – Разберемся.

Переведя глаза на меня, он вдруг мягко улыбнулся мне:

– Правда, Инга?

Господи, что же он делает?! Он всего лишь назвал меня по имени, как уже называл неоднократно, а я уже чувствовала себя так, будто я мороженое, которое таяло на солнце. Боже, нет, нет, нет! Я не хочу превращаться в одну из тысяч любительниц сопливых дамских романчиков, которые мечтают о светловолосом и голубоглазом принце на белом коне!

Очень надеясь, что мое состояние не было написано у меня на лице, я кивнула. И безумно обрадовалась, когда в глазах Валентина снова заблестели те самые золотистые искорки. Он какой-то особенно милый с ними.

О боже, я что, серьезно назвала парня милым?!

Впрочем, снова украдкой взглянув на Валентина, я мысленно подтвердила. Да, он милый. Ну и что? Кто-то по-настоящему брутальный, кто-то – плотный и крепко сбитый, а кто-то – утонченный. И ого, но мне нравится то, какой красотой был красив Валентин. Утонченной и юной. Будто ангел или какой-нибудь античный бог. По-моему, в связке с его увлечением театром смотрится очень органично.

– Так, ну все, птенчики, – неестественным для нее тоном вдруг произнесла Руслана. – Я пошла. Мне надо за Миланкиным тортом забежать, хоть она его и не заслужила, коза такая. Пока-пока!

Приобняв меня и чмокнув в щеку, она потянулась к Валентину и заключила его в объятия, а он аккуратно на них ответил, косясь на меня. Наверное, боялся, что я буду против.

А мне, если честно, как-то все равно было. Они давно знакомы и близко дружат, совсем неудивительно, что они прощаются так.

Отстранившись от Валентина, Руслана погрозила ему пальцем:

– Ты чтоб текст выучил до завтра как следует! А то Новый год на носу, а ты все еще хихикаешь, когда вы с Аришкой Кощея обсуждать должны.

Губы Валентина растянулись в улыбке, но встретившись с моим взглядом, он смущенно опустил веки с длинными ресницами. Какой же он красивый, чертяка!

Когда Руслана наконец ушла, мы постояли немного в тишине. А потом Валентин вдруг посмотрел на меня.