Леди-Следователь для Инквизитора

Ночь. В монастыре Святой Инквизиции, этом каменном сердце веры и страха, все спали. Или, по крайней мере, так казалось. 
Тишина, густая и вязкая, кралась по коридорам и лестницам, отражаясь эхом от вековых камней, словно шепот давно умерших грешников.
Каждый шорох, каждый скрип половицы казался здесь зловещим предзнаменованием, а тени, отбрасываемые лунным светом, проникающим сквозь узкие окна, танцевали на стенах, принимая причудливые, пугающие формы. 
В келье сестры Маргариты было темно и тихо. Слишком тихо. Воздух будто сгустился, наполнившись чем-то тревожным, почти осязаемым. Это было не просто отсутствие звуков, а гнетущее молчание, предвещающее беду. 
Будто темная тень, невидимая, но ощутимая, нависла над постелью молодой послушницы, притаившись в ожидании.
Маргарита спала неспокойно. Ее дыхание было прерывистым, а тонкие брови сведены в мучительной гримассе. Во сне ей мерещились всякие ужасы: шепот демонов, лица, искаженные болью, пламя, лижущее небеса. 
Она металась, пытаясь вырваться из кошмара, но невидимые путы держали ее крепко. Холодный пот выступил на лбу, а сердце колотилось в груди, будто пойманная пташка...
Внезапно, с резким, рвущимся вздохом, она распахнула глаза. 
Темнота кельи не рассеялась, но она была еще более плотной, почти живой. Маргарита лежала, не двигаясь, в попытке понять, что ее разбудило. Кошмар? Или что-то еще? Ее взгляд метался по келье, стараясь различить хоть что-нибудь в кромешной тьме. 
Вдпуг из самого сердца мрака до нее донесся звук. Едва слышный, но от этого еще более пробирающий до костей. Скрип. Не скрип старой мебели или ветра в окне. Это был звук, похожий на то, как что-то тяжелое и влажное волочится по полу...
Душа Маргариты замерла, а затем содрогнулась с удвоенной силой. Ужас. Холодный и липкий, сковал ее. Оеа пыталась крикнуть, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. 
Скрип повторился, на этот раз чуть ближе. И вместе с ним - едва уловимый, но отчетливый запах. Запах сырой земли и чего-то сладковато-приторного, от чего желудок скрутило в болезненный узел. Запах смерти. 
Маргарита зажмурилась, убеждая себя, что это всего лишь сон, продолдение кошмара. Но холод, пронизывающий ее до костей, и этот удасный запах были слишком реальны.
Она медлено, с трудом открыла глаза. И в этот момент, в самом центре кельи, там, где еще секунду назад была только непроглядная темень, она увидела силуэт. Высокий. Бесформенный. Он медлеенно двигался, словно сотканный из самой ночи.
Девушка хотела закричать, но из ее горла вырвался лишь только слабый, жалобный стон. Силуэто остановился. Из его глубины до нее донесся шепот. Не слова, а набор шипящих, нечеловеческих звуков, от которых внутри все словно замерло. 
Это был не сон. Это был самый страшный кошмар, ставший явью. И она знала, что она не одна в этой келье... И что-то, что пнишло за ней, не принесет ничего, кроме чтраза и смерти. 
 
Ее глаза расширились, когла она почувствовала, как стужа, исходившая от этого бесформенного "нечто", проникла под тонкую ткань ее ночной рубашки, ппобираясь до самых жил. Воздух вокруг нее стал ледяным и кажлый вздох обжигал легкие. 
Силуэт будто вырос, заполнив собой все пространство кельи, и теперь Маргарита видела не просто тень, а нечто, обладающее зловещей, почти осязаемой плотностью. 
Шепот усилился, превратившись в низкое, гортанное бормотание, которое будто бы исходидо не извне, а изнутри ее собственной головы, сводя с ума.  Слова , если это были слова, стали чуждыми, древними, полными злобы и отчаяния. 
Они вились вокруг нее, как ядовитые змеи, обвивая ее раум, пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки ее естества. 
Она ахотела отвернуться, закрыть глаза, но ее веки словно приросли к коже. Маргарита была пленницей этого зрелища, этого ужаса, который медленно, но верно приближался. Она чувствовала, как ее рассудок ускользает, как тонкая нить вот-вот оборвется...
И вот сквозь пелену страха она увидела....
В самом  центре бесформенного силуэта, там, где должна была быть пустота, вспыхнули два огонька. Не яркие, не горящие, а тусклые, тлеющие, будто угли в давно потухшем костре. Но в их глубине таилась такая бездонная, древняя злоба, что Маргарита ощутила, как ее душа гаснет.
Это были глаза. Глаза, которые видели слишком много, которые несли в себе все проклятия веков.
Они смотрели прямо на нее, проникая сквозь плоть, сквозь кости. Прямо в сердце. В них не было ни жалости, ни любопытства. Лишь холодное предвкушение боли. Предвестник страданий и мук. 
Послушница почувствовала, как ее тело начало неметь. Руки и ноги стали тяжелыми, налитыми свинцом. Она силилась вскочить, убежать, но не смогла. Она была паразилована, пригвождена к жесткому матрасу тяжелой силой.
Шепот достиг своего апогея, превратившись в пронзительный, нечеловеческий вой, который разорвал саму ткань пространства. Келья наполнилась этим звуком и несчастная жертва почувствовала, что ее барабанные перепонки вот-вот лопнут. 
И в этот момент, когда ее разум был на грани безумия, а тело отказывалось повиноваться, она увидела, как  из бесформенного силуэта медленно, словно из тумана, вытянулась рука...
Не человеческая рука, а нечто длинное, костлявое, с неестественно длинными, скрюченными пальцами, заканчивающимися острыми, черыми когтями.
Она медленно, неумолимо потянулась к ней. Маргарита попыталась отшатнуться, но ее голова была прикована к подушке.  Она чувствовала, как холодные, мертвые пальцы приближаются, как они вот-вот коснутся ее.
Последний, отчаянный крик так и не вырвался из слабеющего горла. Она даже не закрыла глаза, смиренно ожидая неизбежного. Ожидая прикосновения, которое, она знала, принесет с собой не просто смерть, а нечто гораздо худшее. Нечто, что навсегда поглотит ее душу, оставив лишь пустую оболочку.
 Когда кончики когтей уже почти коснулись ее лица, она почувствовала, как все вокруг меркнет, погружаясь в бездонную пропасть тьмы. Последнее, что она услышала, был тихий, торжествующий шепот, который проник  в самые глубины, обещая вечные муки.
Затем наступила тишина. Глубокая, абсолютная тишина. И только холодный, приторный запах смерти остался витать в воздухе кельи сестры Маргариты, смешиваясь с ароматом ладана, который теперь лишь подчеркивал зловещую пустоту. 
Лунный свет, проникший сквозь узкое окно, больше не танцевал на стенах, а застыл, словно испуганный свидетель, освещая лишь пылинки, неторопливо оседающие в неподвижном воздухе. 
Утро пришло, как всегда, с первыми ударами колокола, призывающего к утренней молитве. 
Монастырь пробуждался медленно, неохотно, словно старый зверь, выходящий из спячки. Сестры, закутанные в грубые рясы, сонно брели по коридорам, их шаги эхом отдавались от каменных стен. 
Никто не заметил, что одна из келий оставалась погруженной в неестественную тишину, что из-за ее двери не доносилось ни звука, ни шороха...
Когда сестра Агнесса, старая морщинистая монахиня, отвечающая за поряжок в женском крыле, подошла к келье Маргариты, чтобы разбудить ее, она почувствовала неладное. Дверь, обычно приоткрытая, была плотно закрыта. И от нее веяло холодом, пробирающим до костей, несмотря на то, что в коридоре было относительно тепло. 
Агнесса постучала. Раз, другой, третий. Тишина.
- Сестра Маргарита! Вы слышите меня?! Время утренней молитвы! - ее голос, обычно строгий, теперь звучал неуверенно. 
Ответа не последовало. Только гнетущая тишина, которая, казалось, поглощала все звуки. Предчувствие беды, холодное и липкое, сдавило сердце старой монахини. Она попыталась открыть дверь, но та оказалась заперта изнутри. 
- Господи, помилуй! - прошептала Агнесса, перекрестившись. Она поспешила к Настоятельнице, ее старые ноги едва не подкашивались от страха.
Через несколько минут к келье Маргариты подошла Настоятельница, мать Элеонора, в сопровождении двух крепких монахов. Ее лицо, обычно спокойное и невозмутимое, было бледным, а глаза настороженно сузились.
- Выломайте дверь! - приказала она. Ее голос звучал твердо, но в нем угадывались нотки тревоги. 
Монахи, не говоря ни слова, принялись за дело. Деревянная дверь, хоть и старая, сопротивлялась , но под их натиском вскоре поддалась, с гпомким треском отлетев от косяков. 
В келье царил полумрак . Утренний свет, ппоникавший сквозь разбитое окно, лишь подчеркивал злрвещую атмосферу. Воздух был тяжелым, пропитанным тем самым приторным запахом, который сестра Агнесса почувствовала еще у двери. 
Настоятеоьница и монахи вошли. Их взгляды сразу же упали на кровать. 
Сестра Маргарита лежала на спине, ее тело было неестественно выгнуто, а глаза широко распануты и устремлены в потолок, словно она видела нечто ужасно в последние мгновения своей жизни. 
Лицо ее было искажено гримассой невыносимого ужаса, а рот приоткрыт в беззвучном крике. Кожа ее была мертвенно-бледной, почти синей, а на шее виднелись странные, темные пятна, похожие  на следы от удушения, но слишком широкие и расплывчатые, чтобы быть от человеческих пальцев. 
Но самым страшным было не это.
На груди Маргариты, прямо поверх ее ночной рубашки, лежала черная роза... Не живой цветок, а нечто, вырезанное из какого-то темного, неизвестного материала с острыми, будто лезвия, лепестками. 
Она была абсолютно черной, поглощающей свет и от нее исходил тот самый приторный, тошнотворный запах, который теперь казался невыносимым. 
Мать Элеонора застыла на пороге, ее руки, сжимавшие четки, дрожали. Она видела многое за долгие годы служения в Инквизиции, но такое....такое не поддавалось никакому обьяснению. Это было нечто иное, нечто, что несло в себе отпечаток чего-то древнего и зловещего. 
Один из монахов, отец Томас, человек суровый и прагматичный, подошел к кровати. Он осторожно, стараясь не прикасаться к телу, наклонился над Маргаритой. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало смесь отвращения и недоумения. 
- Мать-настоятельница, - произнес он хриплым голосом. - Тело...оно холодное. Словно лед. Но нет никаких признаков насилия, кроме этих...пятен на шее. И роза... Что это? 
Мать Элеонора медленно подошла к кровати, ее взгляд был прикован к черной розе. Она протянула дрожащую руку, но остановилась, не решаясь прикоснуться. 
- Это не от мира сего, - прошептала она, ее голос был едва слышен, - Это знак. Знак того, что в наши стены проникло нечто темное. Нечто, что не боится ни Бога, ни Инвизиции. 
Томас поднял голову, его глаза встретились с глазами настоятельницы. В них читалось одно и то же. Страх. Страх перед неизвестным, перед силой, которая могла ппоникнуть в самое сердце обители веры и оставить после себя лишь ужас и смерть. 
- Мы должны сообщить Инквизитору, - сказал он, его голос стал тверже, будто он пытался заглушить внутренний трепет. - Только он сможет раобраться в этом. 
Мать Элеонора кивнула. 
- Позовите Лидию. О смерти ее сестры сообщу я сама. Но чуть позже. А вы скорее пишите Инквизитору. 
Ее глаза все еще были прикованы к черной розе. Она чувствовала, как холод проникает в ее душу, предвещая грядущие испытания. 
Это было только начало. Начало чего-то ужасного, что грозило поглотить их всех. И в этот момент, глядя на безжизненное тело молодой послушницы, она поняла, что в монастыре Инквизиции появился новый, неведомый враг. 
Враг, который не оставит следов, кроме запаха смерти и черной розы. Враг, который, возможно, уже выбрал свою следующую жертву.....

Вера.

Свет от настольной лампы резал глаза, как нож масло. Я в очередной раз вглядывалась в протокол, пытаясь выцепить ту самую ускользающую ниточку, которая приведет к истине.
Феноминальная интуиция, острый ум - все это было моим рабочим инструментом, моим щитом и мечом в этом вечном лабиринте преступлений. Но сегодня даже они казались бессильными. 
Дело было запутанным, как клубок змеи, и каждый шаг вперед оборачивался двумя шагами назад. 
Убийство профессора лингвистики, Ивана Петренко, не вписывалось ни в один шаблон. Ни мотива, ни явных подозреваемых, ни зацепок. 
Просто тело, обнаруженное в запертом кабинете Университета, и куча вопросов, повисших в воздухе, как те самые пресловутые знаки препинания, которыми он так мастерски орудовал при жизни.
Откинулась на спинку стула, устало потирая переносицу. В голове роились обрывки допросов, заключений  судмедэкспертов, показаний свидетелей.
Каждый из них говорил что-то свое, добавляя в общую картину лишь больше сумбура. Казалось, что кто-то нарочно заметал следы, играя со мной в кошки-мышки, в интеллектуальную дуэль, ставка в которой - человеческая жизнь.
На столе были разбросаны лингвистические труды, фотографии с места преступления, протоколы допросов. Убитый профессор Петренко был человеком эксцентричным, известным своими провокационными теориями и не менее провокационными романами со студентками. Круг подозреваемых широк. Мотивы туманны.
- Вера! Все еще играешь в Шерлока Холмса? Как успехи? Раскрыла уже тайну исчезновения носков из стиральной машины профессора? 
В кабинет зашел начальник, полковник Зайцев, с кружкой дымящегося чая в руке и присел  на стул напротив моего стола. 
В ответ лишь фыркнула.
- Очень смешно, Артем Андреевич. Пока что выяснила, что профессор похоже владел не только лингвистическими, но и гипнотическими способностями. Иначе как объяснить такое количество очарованных им молодых умов? 
Зайцев хмыкнул, делая глоток чая.
- Ну, это не криминал. Хотя, смотря с чьей точки зрения. А если серьезно? Есть что-то, за что можно зацепиться?
- Зацепиться всегда есть за что, полковник. Вопрос в том, выдержит ли веревка такой груз. Слишком много всего намешано. Наука, страсть, зависть.... Боюсь, здесь одним нанием русского языка не обойтись.
- Главное, чтобы в конце концов не оказалось, что профессор сам себя лингвистически до смерти заговорил, - рассмеялся пожелой мужчина, - Ладно, не буду мешать. Но помни, дело резонансное. Общественность требует зрелищ, а не лингвистики. Работай. 
Я вздохнула, провожая взглядом начальника. Его юмор, как всегда, был неуместен, но в чем-то он был прав. Дело и вправду рисковало превратиться в бесконечный лабиринт из теорий и домыслов. 
Вернувшись к бумагам, вновь погрузилась в детали. Экспертиза установмла, что смерть профессора наступила от удара тупым предметом по голове. На месте преступления не было следов борьбы, что говорило о том, что жертва знала убийцу или, по крайней мере, доверяла ему. 
Фотографии с места преступления не давали почти никакой конкретной информации. Книги, беспорядочно разбросанные по кабинету, только подчеркивали хаотичность личности профессора. Протоколы допросов пестрели противоречивыми показаниями. Студентки, коллеги, бывшие жены - у каждого была своя версия и каждая противоречила другой. 
В мозгу мелькнула мысль о дневнике... Я вспомнила, что в кабинете профессора был обнаружен старинный, кожаный дневник. Он мог содержать ключи к разгадке, мысли, которве он не озвучивал вслух. 
Потянулась к папке с вещественными доказательствами, надеясь, что именно там, на пожелтевших страницах, скрывается хоть что-нибудь. 
Открыла дневник на случайной странице и углубилась в чтение. Почерк был мелким, витиеватым, но вполне разборчивым. 
Первые записи были посвящены исследованиям, затем появились рассуждения о природе языка, о его способности влиять на сознание. 
И вдруг, среди научных изысканий, наткнулась на странную запись на неизвестном мне языке. Что бы это значило? 
Неизвестный язык кольнул, будто ледяная иголка. Я отложила дневник, достала телефон и начала искать переводчик. Иврит, латынь, древнегреческий..... ни один из них не подходил. Текст был написан явно не на распространенном языке, что только подстегивало мое любопытство. Что скрывал профессор? Какие тайны он зашифровал в своем дневнике? 
Вернувшись к страницам, я внимательно изучила соседние записи. Они были датированы неделей до убийства и содержали размышления о некой "ключевой фразе", способной изменить ход истории и времени...
Профессор писал о том, что ему удалось найти ее в древних текстах и что он близок к ее пониманию. Неужели это как-то связано с его смертью? 
Снова опустила глаза на непонятную запись. Может быть, это и есть та самая "ключевая фраза"? Но как ее расшифровать? В голову пришла идея обратиться к специалистам по редким языкам. В Университете наверняка найдется кто-то, кто сможет мне помочь.
Решение было принято. Завтра с утра я отправлюсь к професору Семенову, знатоку дреаних языков и по совместительству старому другу Ивана Петренко. Возможно, именно он станет тем ключом, который откроет дверь к истине.
А пока....нужно хоть немного отдохнуть. Завтра будет длинный день. 
Ночь выдалась беспокойной. Сны были наполнены обрывками фраз на незнакомом языке, лицами подозреваемых, страницами дневника. Проснулась разбитой, но с четким пониманием, что времени терять нельзя. 
Приехав в Университет, сразу же направилась к кабинету профессора Семенова. Его встревоженное лицо выдавало усталость и скорбь по убитому другу. Рассказав о дневнике и таинственной записи, я увидела, как в его глазах вспыхнул интерес. 
Семенов внимательно изучил фотографию страницы дневника. Его пальцы бережно касались бумаги, словно он боялся нарушить хрупкую нить времени, связывающую его с прошлым. 
- Это...весьма необычно, - пробормотал он, откладывая фотографию. - Я видел подобные символы в старинных алхимических трактатах. Кажется, это не язык в привычном понимании, а скорее, код. Зашифрованное послание. 
- Послание? От кого? 
- Я пороюсь в своих книгах. Постараюсь перевести. Но это может занять некоторое время.
- Спасибо! Я подожду. 
Оставила ему номер телефона и бодро вышла из обители знаний. Кажется я напала на след. Настроение сразу поднялось. 
Вокруг шумел город, полный жизни, но для меня он был лишь фоном для моих бесконечных раследований. 
Личная жизнь? О, это отдельная, трагическая история. Свидания - это отдельный вид пытки, где я, майор полиции, оказывалась в роли объекта для оценки, а не равноправного партнера. 
Принципиальность, которая так ценилась на работе, здесь оборачивалась против меня. "Слишком прямолинейна", "не умеет идти на компромиссы", "слишком много думает" - эти фразы преследовали меня, как тени...
Вот и сегодняшняя встреча не стала исключением из правил....