Леди-служанка

Высокий, метра два, блондин, с длинными волосами, смотрит на меня и едва заметно улыбается, больше глазами. На красивых губах лишь уголок чуть приподнят в намеке на радость.

- Айли, - говорит он мне и протягивает руку.

У него большая, мозолистая ладонь и длинные, красивой формы пальцы. В такую хочется положить свою ладошку и будь что будет.

- Айли, - зовет красавец.

И я протягиваю свою руку. Всю в морщинах и пигментных пятнах, с немного дрожащими пальцами. Восемьдесят семь лет – это немало, тело немного поизносилось. Совсем капельку.

 ________________________________________________________________________________________________

- Олечка Петровна, как ваши делишки сегодня, дорогая?

Вздрагиваю и несколько раз моргаю глазами. Привидится же такое. Средь бела дня. Побочка от каких-то лекарств? Или это уже старческий маразм начинается? Невесело усмехаюсь.

Я как раз поднимаюсь по ступеням на свой пятый этаж, когда меня окликает соседка, милая женщина шестидесяти лет, годящаяся мне в дочери.

- Лучше, Ниночка, спасибо, что спрашиваешь, - ответить сразу не могу, сначала останавливаюсь, несколько секунд пытаюсь отдышаться, и только потом получается говорить.

- И выглядите вы сегодня лучше, - говорит соседка. – Я говорила, что Ковиду вас так просто не взять! Подумаешь, осложнение на сердце. Вы у нас крепкая, правда? А у меня сейчас Антошка гостит, Наташа моя непутевая, очередного хахаля нашла, вот и прислала мне внука, чтобы, как она выразилась, под ногами не путался. Не могу смотреть, как она жизнь свою губит, Олечка Петровна, сердце болит.

- Ниночка, ты уже ничего поделать не сможешь, Наташа выросла и слушать тебя не будет. Просто оставайся рядом с внуком, дари ему свою любовь, а там уже как будет. И Нина, не говори при Антоше ничего плохого на Наташу. Это тебе она дочь, а ему – мама. Понимаешь?

- Спасибо вам, Олечка Петровна. За то, что всегда мне помогали и делом и советом, даже не знаю, как бы я без вас жила, - Нина всхлипывает.

- Прекращай, - останавливаю повышенную влажность строгим тоном, - справилась бы и без меня. А поддержка в трудную минуту любому человеку нужна. Ты мне можно сказать жизнь спасла, когда моего Сан Саныча не стало.

- Ой, да… Сан Саныч наш дорогой… - слезы щедро капают на щеки сердобольной Ниночки и, судя по всему, останавливаться не собираются.

- Ладно, пойду я, - поворачиваюсь лицом к ступеням.

- Ой, подождите, я сейчас Антошу попрошу, он вам сумку донесет. Еще же целых два этажа…

- Не надо, Нина. Я сама могу. Мне полезно понемногу увеличивать нагрузку. Спасибо. Увидимся еще.

И ползу себе дальше, считая каждую ступеньку за достижение. Сердце мое бедное, сколько же тебе пришлось пережить со мной за эти восемьдесят семь лет и исправно работать. А сломала тебя болезнь.

Задыхаясь, вваливаюсь в квартиру, устало опускаюсь на пуфик в коридоре. Захлопываю дверь. Постепенно дыхание приходит в норму, только тогда я снимаю обувь и заношу сумку на кухню. Выкладываю продукты на стол. Понимаю, что после забега в магазин, готовить не в состоянии. Надо полежать. Посмеиваясь сама над собой и своей немощью, ложусь на кровать, не забыв, по уже укоренившейся привычке, взять с подоконника фото, на котором навсегда застыли яркие воспоминания прошлого. Мой муж. Саша. Александр. Высокий, статный, с военной выправкой. Мечта многих женщин. Он улыбается, глядя на меня рядом с ним. Я тоже высокая, почти вровень с мужем, прижимаю к себе его подарок – маленького таксеныша.

Мы прожили чудесную, хоть и непростую жизнь. Жена военного. Вечные переезды, никаких близких подруг, то лютый север, то невыносимо жаркий юг. Мечта о ребенке, которая разбилась вдребезги после четвертого подряд выкидыша.

- Ваше тело неспособно выносить ребенка, - сказал доктор, пожилой, очень уставший мужчина, когда я, получив дозу успокоительного после долгой истерики, лежала в палате, бессмысленно глядя в потолок. – Просто примите это и живите дальше.

Это оказалось самым сложным в моей жизни: принять и жить дальше. Я потратила десять лет на все возможные обследования и лечения. Была у мировых светил и у никому не известных знахарей в деревенских глубинках, в монастырях и святых местах. Не помогло. И всегда со мной рядом был мой муж. Поддерживал, утешал, помогал.

Стало легче, когда пришел климакс. Рано, в сорок лет. Я поняла, что моя борьба с самой собой окончена. Наверное, тогда только и началась моя жизнь. Да, не такая, какой я себе ее представляла - без детского смеха и праздников. Но я смирилась. И прожила счастливые сорок лет. До того черного дня, когда умер мой муж. Просто во сне.

Вздохнула, глядя на фото. Семь лет прошло, а ощущение, словно все произошло вчера. Это неправда, что время лечит. Оно просто притупляет боль. Боль… у меня все болит при воспоминании о муже, поэтому я не сразу понимаю, что мои ощущения вызваны не душевными переживаниями, а вполне физическими реакциями организма. Сердце. В груди печет, рука немеет. Становится как-то холодно и в то же время спокойно. Все? Это конец? Перед глазами туман, яркий свет. И я повторяю вопрос.

- Это конец?

И кто-то у меня спрашивает:

- Это конец?

- Да, - отвечаю. – Но так хотелось бы еще…

- Хотелось бы еще? – снова вопрос.

- Да. Новую возможность. Снова. Мужа, семью, детей… - на последнем слове голос дрожит. Нет, так и не переболела этой темой.

- Мужа, семью, детей?

- Да! Если можно…

- Можно…

Резкий удар такой силы, что забивается дыхание. Все тело вспыхивает невыносимым огнем боли. Сжав зубы, терплю судорогу. Где-то вдалеке плачет ребенок. Боль проходит, отпускает так же резко, как началась. Открываю глаза. Это не моя спальня. Детский плач внезапно становится громче и ближе. Кровать с балдахином, шикарное постельное белье. С удивлением рассматриваю свои руки – молодые, белые, без единой мозоли и старческого пятна. У меня таких тонких пальцев и изящных узких ладоней отродясь не было. Что вообще происходит?!

Резко принимаю сидячее положение и в удивлении вытаращиваю глаза. Первое: у меня не закружилась голова от внезапного подъема. Второе: комната, в которой я нахожусь, явно принадлежит кому-то богатому. Шитые золотом тяжелые портьеры на окнах, пушистый ковер, резная мебель. И третье: я – это не я. Рассматриваю в зеркале напротив кровати лицо молодой девушки. Красивая, но какая-то бледная и тощая совсем.

А где-то рядом продолжает заходиться в плаче ребенок. Не выдержав, встаю с кровати, чувствуя во всем теле какую-то противную слабость, словно я не молодая девушка, а все та же сильно пожилая Ольга Петровна. Кряхтя, обуваюсь в обитые мехом тапки, обращая внимание на странного вида платье на мне: очень длинное, из плотной ткани, какое-то… средневековое, что ли? Пошатываясь, выхожу из комнаты. 

Плач ребенка раздается из-за двери соседней комнаты. Открываю ее и растеряно замираю на пороге. В кроватке стоит маленький ребенок, возможно, немногим больше года, весь уже красный и мокрый, дрожащий и икающий от долгого плача. Мое сердце сжимается, а затем внезапно, совершенно неожиданно для меня – открывается навстречу этому малышу.

- Мама, - говорит ребенок, посылая мне неожиданную волну такого счастья, что я едва не задыхаюсь.

Уже делаю шаг в комнату, чтобы взять его на руки, успокоить, приласкать, когда меня кто-то грубо толкает в спину и к кровати подбегает высокая девочка-подросток. Дергает малыша, словно куклу, и почти кидает на пол, только в последнюю секунду замедлившись и все-таки усадив его, а не уронив.

- Мама, - снова говорит ребенок и тянет ко мне пухленькие ручки.

- Рози! – девочка-подросток кидает на меня злобный взгляд. – Сколько раз говорить, она не мама нам! Она - злая мачеха, жена нашего отца!

И столько ненависти в ее еще детском голосе, что я даже теряюсь, не зная, что сказать.

Впрочем, моя растерянность длится недолго. Через несколько секунд я прихожу в себя и, склонившись над малышкой, поднимаю ее с полу и прижимаю к себе.

- Ты зачем ее схватила? – девочка пытается забрать у меня ребенка.

- Ты что себе позволяешь? – одной рукой держу кроху, другой отодвигаю пыхтящего подростка. – Не надо выхватывать у меня… Рози.

- Ты опять что-то специально ей вывихнешь! – кричит девочка и продолжает попытки силой забрать малышку.

Боже, что за дурдом тут происходит? С чего бы мне причинять вред крохе? И тут чужая память услужливо подсказывает, посылая внезапное воспоминание. Мои руки вытаскивают ребенка из кроватки, почему-то развязывается распашонка, и малышка падает на пол, некрасиво изогнув маленькую ножку.

Пока я стою, слегка дезориентировано хлопая глазами, девочка пользуется возможностью и все-таки выхватывает у меня малышку. После чего тут же отбегает на добрый десяток шагов, яростно прижимая к себе еще больше раскричавшегося ребенка.

- Шарлотта что… - в комнату заходит мальчик, внешне очень похожий с девочкой-подростком, и я делаю вывод, что они брат и сестра. – О! Она опять хотела навредить Рози?!

И смотрит на меня такими же злыми глазами, как это недавно делала его старшая сестра.

- Я никому не пыталась навредить. Малышка плакала, я просто пришла ее успокоить, - пытаюсь все-таки объяснить детям свои мотивы, но, похоже, мои слова не вызывают доверия у детей.

- Уходи! – шипит на меня та, которую брат назвал Шарлоттой. – Мы тебе не верим и все расскажем отцу, как только он вернется!

Я смотрю, как она грубо и недовольно снимает с Рози штанишки, кривится и бросает их в корзину, а потом уверенными движениями складывает чистую ткань в несколько слоев и делает подгузник.  Такие использовали и женщины моего поколения, до новомодных памперсов, потом на ребенка натягиваются штаны, а в рот суется какая-то круглая тряпочка, похожая формой на соску. Ребенок моментально успокаивается, сосредоточив все свое внимание на сосании.

- Роберт, твоя очередь стирать пеленки!

- Но Шарлотта, - пытается отнекиваться мальчик, ему это занятие явно не нравится.

- Не ной, Роберт. Это не пристало наследнику славного рода!

Мальчик мгновенно замолкает и, насупившись, хватает корзину с грязными тряпками. Я понимаю, что дети прекрасно и сами справляются, мне тут не рады, да и вообще, неплохо бы разобраться, что собственно происходит и где я оказалась. И кто теперь я? Поэтому выхожу из комнаты и возвращаюсь туда, откуда пришла.

Еще раз осматриваю спальню, в которой проснулась. Богатая обстановка, но очень… грязная. Подоконники - черные, в углах – пыль, на полу валяется белье и нижние юбки. Если дом богатый, то должны быть и слуги. Тогда где они?

Пожалуй, стоит их пойти поискать. Заодно узнать, почему не занимаются своими прямыми обязанностями? Поправив платье, в котором я почему-то спала, переплетаю длинную косу, немного удивленно рассматривая свой новый облик. Хорошенькая. Даже красивая. И очень молодая. Лет девятнадцать-двадцать. Белая кожа, не знающая солнца, холеные ручки – никогда не работавшие, тоненькая, очень изящная фигурка, словно фарфоровая статуэтка. Интересно, как такая молоденькая девочка оказалась в подобном доме, да еще и с немалым количеством детей? Насильно выдали замуж? По идее, муж должен быть старше. Лет на пятнадцать точно, если судить по возрасту старшей девочки, Шарлотты. К сожалению, в этот раз никакие воспоминания меня не посещают. В голове пусто, подсказок нет. Ладно, сама как-то разберусь.

Выхожу из спальни, спускаюсь по ступеням на первый этаж. По идее, помещения для слуг должны быть где-то здесь. Но, увы, все комнаты, которые я открываю – пусты. И только в кухне я натыкаюсь на крупных габаритов даму, что-то перемешивающую в кипящем котле.

- Добрый… день, - здороваюсь, обращая внимание, что и здесь, как во всем доме, полнейший беспорядок.

- Добрый день, госпожа. Вы что-то хотели? – кухарка вытирает руки об ужасно грязный фартук и угодливо улыбается.

- Да… Завтрак скоро будет?

- Так… это… дети ели уже. А вы обычно не завтракаете. Я вот на обед варю похлебку. Хорошая будет, наваристая, - кухарка причмокивает губами.

- Хорошо. Горячее – это всегда хорошо. А что слуги? Где все? Почему в доме такой бардак?

- Бардак? – непонимающе переспрашивает кухарка.

- Грязь, мусор, - поясняю.

- А-а-а… так это… нет слуг. Неделю назад последние ушли. Вы же не платили, почитай месяц скоро. Как господин граф уехали. А задаром никто работать не хочет, так то.

- А вы?

- Кто мы? – кухарка оглядывается, и я быстро понимаю свою ошибку.

- Ты! Почему не ушла?

- Так это… некуда мне идти. Почитай тут всю жизнь прожила. Мужа схоронила, - по щекам кухарки, как по заказу, начинают бежать крупные капли слез, - так тут и живу. Еще первая супруга графа были живы. Ой…

Кухарка резко замолкает, испуганно глядя на меня коровьими глазами. Испугалась? Почему? В доме запрещены разговоры о первой жене графа?

- Но все равно, это не дело, жить в такой грязи. Закончишь с обедом, займемся уборкой. Начнем с детских комнат…

- Так это… непривычная я, - возражает мне кухарка. – Не мое это занятие. Тяжело мне уже.

- То есть? Мне, графине, по статусу нормально заниматься уборкой, а тебе, кухарке, нет?

- Так точно, госпожа.

И смотрит на меня все с той же подобострастной улыбкой. Боже! Это просто дурдом какой-то!

- Хорошо, - говорю сквозь зубы. – Значит, я сама уберу в спальнях, а ты, будь добра, приберись на кухне. Это твое рабочее место, а тут грязи в два пальца!

- Но я…

- Слышать ничего не хочу. Не приберешься – складывай вещи и уходи!

- Но мне некуда…

- Значит, займись делом, - снова перебиваю кухарку. – Я все сказала и дальнейшая дискуссия мне не нужна.

Не дожидаясь, пока наступит обед, сама беру тарелку, к счастью чистую, наливаю в нее похлебки, на столе замечаю горбушку хлеба и ложки на салфетке. Все это поставив на поднос, сопровождаемая укоризненным взглядом кухарки, поднимаюсь к себе.

Желудок жалобно воет. Ощущение, что я не ела очень и очень давно. В теле какая-то слабость, мышцы, словно желе, в голове – туман. Сначала нужно поесть, а уже потом – разобраться, что же происходит. Сажусь за стол, отпиваю из ложки похлебку… и едва сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть ее. ЧТО ЭТО? Я свиньям у бабушки в деревне варила вкуснее. Соли нет. Бульон замыленный, овощи переваренные. Фу! Желудок вопит еще громче, отчаянно требуя еды, но меня просто воротит от вкуса блюда. Сделав просто героическое усилие, откусываю от горбушки и заливаю в рот несколько ложек того, что тут называют похлебкой. Таким образом съедаю все, борясь с тошнотой. Не до сантиментов нынче. Силы нужно откуда-то брать.

Вернувшись на кухню, вымываю столовые приборы. Кухарки нет, вокруг по-прежнему царит грязь. Ну что же, у нее есть время до вечера. Не сделает, как я сказала – пожалеет. Леность – это то качество, которое я никогда не приму!

Отыскиваю в кладовке тряпки, ведро и веник. Первой в моем списке значится комната малышки. Захожу туда с замиранием сердца ожидая увидеть ребенка в кроватке. Но его нет. Вздыхаю, чувствуя странное разочарование, и принимаюсь за работу. Несколько часов у меня уходит на то, чтобы привести хоть в какой-то порядок спальню Рози. Ощущение, что тут не убирались дольше, чем месяц. Затем я стучу в детскую, но там меня принимают в такие штыки, что приходится ретироваться, чтобы не раздувать и так ярко горящее пламя ненависти в глазах Шарлотты. Единственное, на что удается продавить детей, так это на то, что они подметут полы у себя сами. Оставляю им веник с совком и иду к себе.

Сначала складываю все разбросанные вещи. Грязные – в корзину, чистые – в гардеробную. Во время уборки нахожу одну очень интересную бутылочку. Маленькая, с узким горлышком, из темного стекла. В ней была какая-то жидкость со сладким, приторным запахом. Что это может быть? Убираю ее в дальний угол верхнего ящика комода, потом разберусь.

В том же ящике мне попадаются бумаги. Свидетельство о браке, где указана баронесса Айли Вустер и граф Росс Бонвилл. Как я и думала, у супругов большая разница в возрасте. Айли, то есть мне – двадцать, а моему нынешнему мужу – тридцать восемь. Там же, в комоде, детские бумаги с именами и датами рождения. Согласно брачному договору, я – сирота, и все мое состояние, включая движимое и недвижимое имущество, перешло в руки мужа ровно год назад. Как раз сегодня годовщина. Ох, не нравится мне все это, включая исчезновение благоверного. Где его носит целый месяц? И почему бросил молодую жену и детей без средств существования? Потому что, если судить по документам, Айли, то есть я, бедной не была. Столько вопросов – голова пухнет.

Мои раздумья прерывает громкий стук во входную дверь. Я даже вздрагиваю от испуга, настолько он резкий. Понятное дело, раз слуг нет, то и открывать некому. Кухарка же не дворецкий. Вздохнув, поправляю платье, сбегаю на первый этаж и подхожу к двери.

- Кто там? – спрашиваю.

Не знаю, принято ли так спрашивать, но мне как-то неуютно, учитывая, что уже темнеет, а в доме только женщины и дети.

- Констебли Биго и Квинси. У нас срочное сообщение для графини Бонвилл.

Констебль – это же полицейский? Дурное предчувствие сжимает сердце ледяными тисками.

Постояв минуту, все-таки открываю входную дверь.

- Добрый вечер. Я – графиня Бонвилл.

- Леди, - полицейские кивают, - мы можем войти? У нас не очень приятное известие, не хотелось бы озвучивать его на улице.

Вот же, пакость! Так и знала!

- Да, проходите, конечно.

Отодвигаюсь с прохода и закрываю двери, когда констебли входят в плохо освещенную тремя свечами прихожую.

- У нас грязная обувь, леди, мы не будем идти дальше, - словно извиняясь, говорит один из полицейских – высокий, с пушистыми усами мужчина, лет сорока, может, чуть больше.

- Это ничего, но впрочем, как вам будет угодно, - отвечаю рассеяно, гоняя в голове мысли, зачем же они пришли и что сейчас скажут.

- К сожалению, леди Бонвилл, у нас плохие вести. Хотелось бы сообщить их как-то щадяще, но увы, это невозможно. Ваш супруг, граф Росс Бонвилл, погиб вчера вечером.

- Что? – переспрашиваю, хотя, честно говоря, ждала чего-то подобного.

- Погиб. Вчера, - повторяет констебль.

- Как? Что с ним случилось?

- Сгорел. На постоялом дворе, где граф имел неосторожность заночевать, начался пожар. Погиб он и еще несколько постояльцев. Владелец и работники получили сильные ожоги.

- А почему… имел неосторожность? – спрашиваю, удивленная.

- Видите ли, - констебль неловко переступает с ноги на ногу, - у этого постоялого двора не очень хорошая репутация. Там часто бывают посетители с криминальным прошлым. А хозяину не раз выписывались штрафы за нарушения буквы закона.

- Вероятно, мой супруг не знал об этом…

- Вероятно, - охотно соглашается констебль.

- И как? Что? Я имею в виду… мне же нужно теперь достойно похоронить мужа?

- Вы же понимаете, тело сильно обгорело. По решению судебного пристава, все пострадавшие в огне были преданы земле в одной, общей могиле. Мы понимаем, что для вас, высокородной леди, – это просто вопиющий случай, но по-другому было нельзя. Вы можете обжаловать данное решение в суде и запросить бумаги на перезахоронение, если на то будет ваша воля.

- Нет, нет… благодарю вас, в том нет нужды, - внутренне содрогаюсь при мысли, что придется выкапывать могилу. Нет уж.

- Ну что же, мы все сообщили. Если у вас нет дополнительных вопросов, мы вынуждены удалиться. Служба, видите ли.

- Да. Не смею вас задерживать. Еще раз, благодарю.

- Примите наши соболезнования.

Мы очень церемонно прощаемся, и я с облегчением закрываю дверь. Потом меня догоняет мысль, что я, не успев почувствовать себя женой, стала вдовой и теперь, ко всему прочему, мне нужно рассказать детям о смерти их отца. Все бы отдала, чтобы только этого не делать.

С тяжелым сердцем поднимаюсь на второй этаж и иду к комнате старшей девочки, Шарлотты. И тут меня ожидает сюрприз. Едва я стучусь и захожу, как на меня налетает падчерица, все лицо ее залито слезами, а глаза полны такой лютой ненависти, что мне становится совершенно понятно: она уже знает. На кровати сгорбленно сидит Роберт, понуро уставившись в пол.

- Это ты всё виновата! Ты! Ведьма проклятая! – кричит девочка, не переставая рыдать. – Из-за тебя всё! Папа поехал продавать наше имение в деревне, чтобы у тебя были еще драгоценности! У тебя их полные сундуки, а всё мало! Ведьма алчная!

Оправдываться? Не вижу смысла, я ведь ничего не знаю, и это не обо мне Шарлотта говорит, а о своей мачехе, той девушке, в чьем теле я теперь нахожусь. Поэтому я просто молчу в ответ на ее обвинения, а потом, когда девочка замолкает, говорю:

- Мне очень жаль. Я скорблю вместе с вами.

И не дожидаясь очередных оскорблений, выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь. На сердце тяжело. Когда я умирала, и со мной говорил тот голос, я же его себе не придумала? И я помню, как просила мужа, семью, детей. Но это… это совсем не то, что я просила. Чувствую себя глупой. Столько лет прожила, а ума не нажила. Доверилась каким-то неизвестным силам. И вот, что получила.

Ужин у нас проходит в тишине и изоляции. Дети едят у себя, я – жую сухой хлеб в своей спальне, не в силах еще раз запихнуть в себя похлебку. Кухарка, несмотря на все ее возражения и стоны-всхлипы, на кухне прибралась, более-менее. Конечно, до идеальной чистоты еще далеко, но уже хотя бы паутина не свисает прямо в котел и столы с полами без мусора.

Ложусь спать совершенно обессиленной. В голове крутятся сотни и тысячи вопросов. В том числе и о том, как нам жить теперь? Что делать и откуда брать деньги? На этой ужасной похлебке я долго не проживу, да и детям витамины нужны, а не это переваренное пойло. Шарлотта сказала, что у меня много драгоценностей. Значит, завтра отыщу их и узнаю у кухарки, где тут ближайший надежный ростовщик.

Решив, что это отличная идея, во всяком случае, на первое время нас неплохо выручающая, засыпаю довольно быстро. А ночью ко мне приходит ОН.

Мне снится сон. Какой-то огромный зал. Отполированные до блеска полы, шум разговоров, приятная медленная музыка. Я в красивом, шитом золотом платье нежно зеленого, как молодая листва, цвета. На руках -  длинные перчатки, в пальцах – веер, инкрустированный драгоценностями. Все говорит не просто о достатке, а о богатстве. Мне душно и я выхожу на балкон.

Как-то странно кружится голова. Я не ела сегодня? Сильно затянулась корсетом? Глубоко дышу, стараясь прогнать предобморочное состояние. Подхожу к перилам, хватаюсь за них пальцами, дышу. Совершенно не замечаю, как из дальнего угла этого же балкона ко мне выходит высокая мужская фигура вся в черном. Вздрагиваю и резко поворачиваюсь к подошедшему. Испуганно выдыхаю.

- Ох, вы меня испугали, - говорю, скромно опустив взгляд, но продолжая рассматривать незнакомца сквозь ресницы.

- Простите, милая леди, я не хотел этого. Мне на мгновение показалось, что вам нехорошо и вы можете упасть с балкона, только поэтому я позволил себе к вам подойти.

Незнакомец красив и невероятно притягателен. Его длинные светлые волосы треплет ветер, загорелая кожа кажется темной в свете луны, в отличие от сияющих волос. Я, которая стоит на балконе, восхищена внешностью мужчины, а я, которая смотрит сон, невольно сравниваю его с архангелами. Такой же высокий, сияющий и грозный, несмотря на кажущуюся расслабленность. А еще он очень похож на того, кто мне привиделся, когда я поднималась по лестнице, будучи Ольгой Петровной. 

- Благодарю вас, но со мной все в порядке, - улыбаюсь совершенно не присущей мне улыбкой: красивой и обольстительной.

Мужчина рядом со мной хмурится, смотрит, словно увидел что-то непонятное, необъяснимое. Я облокачиваюсь о перила балкона, продолжая стоять к собеседнику лицом. Сначала не понимаю, зачем становлюсь в такую нелепую и крайне неудобную позу, но потом доходит: так красивее выглядит моя грудь в декольте! И от осознания данного факта, не знаю, мне смеяться или спрятаться от стыда. Девочка, в теле которой я сейчас нахожусь, весьма откровенно флиртует с блондином, используя методы прожженной куртизанки.

Наверное, мужчине подобное поведение не очень нравится, потому что он становится еще мрачнее и уже собирается уйти, когда кислород в моих легких резко заканчивается, в глазах начинает темнеть, и я совершенно неожиданно проваливаюсь в глубокий обморок.

Прихожу в себя от того, что чьи-то пальцы самым наглым образом грубо рвут ткань на моей груди. Дышать становится легче и одновременно с этим приятный ветер касается моей голой кожи. Ой! Я резко сажусь, испуганно прижимая остатки ткани к голой груди.

- Что вы? Как вы? Да как вы посмели?! Где мы? – осматриваюсь, понимая, что мы уже не в бальном зале, а вроде в саду.

Все тот же блондин отодвигается от меня, скрещивает руки на могучей груди и, приподняв насмешливо бровь, интересуется:

- Надо было дать вам задохнуться?

- Да! То есть нет. Так нельзя… Как мне теперь идти?

Растеряно придерживаю остатки корсета и разорванное декольте. Сколько же силищи у этого мужчины, если он голыми руками разорвал стальные пластины и прошитую вчетверо ткань?

- Вот!

Я дергаюсь, поднимая взгляд от испорченного платья. Блондин протягивает мне свой камзол.

- И как вы себе это представляете? Думаете, я меньше привлеку внимания, если буду не в разорванном платье, а в мужской одежде?

- Как хотите, - мужчина небрежно пожимает плечами и надевает камзол на себя, а я растеряно стою, не зная, что делать и как пробраться в свою комнату так, чтобы меня не застукали местные сплетницы, ведь тогда моей репутации конец и достойно выйти замуж будет очень затруднительно.

- И что же мне делать… - чуть не плачу.

Мой собеседник раздраженно выдыхает, его глаза становятся серебристыми и яркими, словно подсвеченными изнутри молнией, зрачки в них вытягиваются в одну тонкую вертикальную линию, а по лицу, то появляясь, то исчезая, рисуется чешуя, и будто мне этого недостаточно, в следующее мгновение у него за спиной вырастают огромные кожистые крылья. В одно движение он прижимает меня к себе и спрашивает, даже не глядя в мою сторону:

- Где ваша комната?

Испуганно пискнув, отвечаю:

- Третий этаж, левое крыло, угловая. Там еще балкончик такой… маленький.

Секунда и меня мягко ставят точно там, где я указала. Не дождавшись благодарности, блондин улетает. А я стою, презрительно скривив губы. Надо же, такой красавец, а оказался не магом, а низкородным оборотнем, драконом. Мерзость какая!

Просыпаюсь с мыслью: «дракон». У них тут есть драконы? Или это просто название такое? Мужчина в моем сне не превращался в огромного ящера, а только немного видоизменился, отрастив чешую и крылья. И став еще более… красивым, насколько это вообще возможно. Но девушка, то есть теперь я, отнеслась к его обращению крайне негативно. Почему? Это признак какой-то негативной мутации? И вообще, почему я уже второй раз вижу этого блондина? И тут мое сердце сбивается. А что если это мой муж? Тот самый, который погиб в пожаре? Да, блондин не выглядит на тридцать восемь лет, но, быть может, это следствие той самой мутации, что и его крылья?

Так, ладно, хватит нежиться в постели! Забот у меня сегодня хватает: сначала нужно найти те самые драгоценности, которых у меня, по словам падчерицы, немереное количество, потом сходить с ними к ростовщику, а затем – купить продуктов. Потому что на той бурде, которую вчера варила кухарка, ни я, ни дети долго не протянем.

Поднявшись, с радостью отмечаю, что сегодня чувствую себя гораздо сильнее. Не дрожат ноги, как вчера, и голова не кружится, даже несмотря на то, что я занималась физическим трудом, явно чуждому моему нынешнему телу. 

С трудом одевшись в непривычные вещи: нательную рубашку, панталоны, нижнюю юбку и верхнее платье, все в точности в такой же последовательности, как накануне, специально выложила вещи, чтобы не забыть, игнорирую напрочь жесткий корсет – и так дышать трудно. Заплетаю длинные каштановые волосы в косу и приступаю к поиску заветной шкатулочки.

Чтобы спустя более трех часов бесплотных поисков, признаться себе в полном фиаско. В спальне все вверх дном: вывернуты ящики, сдвинуты коробки, скинут даже матрас. И все, что я нашла были: несколько колец, пара брошек, явно из недорогих, и одна тиара, судя по тому, что очень вычурная и слегка потертая – родовая реликвия.

Получается, что идти к ростовщику особо не с чем. Немного расстроилась. Очень уж хотелось покормить детей чем-то вкусненьким, да и сама я бы с удовольствием вонзила свои теперь молодые, здоровые зубы в хороший кусок мяса. Давно не имела подобного удовольствия, котлетки – это совершенно не то. И что теперь делать? Где искать драгоценности?

Внезапно у меня перед глазами проносится картина: мои руки отдают шкатулку. Увесистую, где-то двадцать на двадцать сантиметров, судя по тому, как я ее держу – тяжелую. А потом еще одну, больше, чем первая. И принимают обе эти шкатулки мужские руки. Поднимаю глаза. Мужчина. Привлекательный. Брюнет, серые глаза и тонкие губы. Он что-то говорит, но что - я не могу понять. Улыбка мужчины мне не нравится. Она какая-то фальшивая. Хочется забрать эти шкатулки, но поздно, мой собеседник прячет их в большую сумку и, поцеловав мне руку, выходит. А я остаюсь стоять с чувством, словно меня обманули, но не могу понять в чем.

Немного отдохнуть и подумать над увиденным мне не дает настойчивый стук во входную дверь. Что на этот раз? Я скоро начну дергаться от страха каждый раз, когда кто-то стучит. И, конечно, как и вчера никто не спешит открывать дверь. Мне приходится срочным образом приглаживать растрепанные волосы и почти бегом спускаться вниз.

- Кто там? – спрашиваю, внутренне напрягаясь в ожидании ответа.

- Государственная служба его императорского величества. Откройте сейчас же, или мы будем вынуждены выломать дверь.

- Не надо ничего ломать! – отвечаю поспешно. – Я сейчас открою.

Широко распахиваю входную дверь и застываю на пороге, полная плохих предчувствий. На меня смотрит типичный представитель от бюрократии. Мужчина, в пальто, застегнутом на все пуговицы, с надменным выражением лица, но в дешевой грязной обуви и дырявых перчатках, которые он пытается прикрыть, держа перед собой лист с какими-то вензелями.

- Графиня Бонвилл, я полагаю? – цедит он.

- Да, это я. С кем имею честь?

- Судебный пристав, господин Рюм.

- Очень приятно. Чему обязана?

- Вручаю вам судебное предписание, будьте добры, ознакомьтесь, поставьте подпись и собирайтесь на выход.

- В каком смысле на выход? – оторопело переспрашиваю. – Это, верно какая-то ошибка.

- Никакой ошибки, графиня, - с явным удовольствием говорит пристав. – Месяц назад был суд по делу о долгах графа Бонвилла. Он проигнорировал повестку, не явился, и дело было решено без него. Тогда был вынесен вердикт, с которым вы можете ознакомиться в данном судебном предписании. Все движимое и недвижимое имущество семьи Бонвилл конфисковано за долги. Вам был дан месяц на сборы и поиск подходящего места проживания, которым, как я понимаю, вы не воспользовались. А посему, будьте добры, освободите дом в течение часа. Можете взять немного личных вещей, но будьте готовы к тому, что констебли осмотрят ваши чемоданы, если заподозрят, что вы хотите вынести хоть что-то, что поможет погасить воистину огромный долг вашей семьи перед нашим городом и императорской короной.

- Как в течение часа? – чувствую, как горло сжимается от паники. – У меня трое детей! Как я успею их всех собрать? Пожалуйста, дайте время хотя бы до завтра, прошу вас, проявите милосердие к женщине и детям.

Складываю руки в умоляющем жесте. Пристав бросает на меня пренебрежительный взгляд и презрительно кривит губы.

- Я не вижу здесь женщину и детей, я вижу только государственных преступников.

- Господин, прошу, - добавляю в голос еще больше умоляющих ноток. Мне очень нужно время, чтобы сообразить, что делать. Я не могу сейчас оказаться с детьми на улице. Куда мы пойдем?!

- Ну разве что… - пристав бросает на меня масляный взгляд, - а где у вас тут гостиная?

- Пройдемте, я покажу, - пропускаю мужчину вперед, наивно полагая, что мы сейчас обо всем договоримся. Да уж, Ольга Петровна, давно ты была молодой и красивой, забыла, что можешь внушать не только почтение.

- Вот сюда, - указываю рукой, в какую комнату заходить, искренне надеясь, что там не такой же бардак, как в других комнатах.

Увы, тут еще хуже. Мы заходим, и первое, что бросается в глаза – это горы пыли. На полу, на мебели, на рояле. Просто царство пыли!

- Прошу прощения, - смахиваю серые клубки с одного из стульев и подаю приставу.

- Не нужно суетиться, дорогуша, - говорит он, шагнув ближе ко мне.

Меня настораживает это его «дорогуша». С чего бы такая фамильярность? Но решаю пока не обращать внимания, я ведь его пригласила, чтобы выпросить отсрочку, не стоит начинать с поучений, если хочу чего-то добиться от этого напыщенного индюка.

- Господин… - хоть убей, не могу вспомнить его фамилию.

- Рюм, - подсказывает мужчина, приблизившись ко мне еще на шаг и теперь находясь уж очень рядом со мной.

- Да, господин Рюм, я вас очень прошу, проявите милость, это ведь совсем не трудно для такого важного и добросердечного чиновника, как вы. Мы, конечно, уедем, но подарите нам возможность переночевать последний раз под крышей родного дома и достойно собраться. Умоляю.

- Да, это не трудно для такого важного, уполномоченного самим императором чиновника, тут вы правы, - самодовольно говорит пристав. – Я могу сделать так, чтобы вас выселили только завтра, подарить, как вы говорите, вам последнюю ночь в этом доме. Но у всего ведь есть цена, не так ли дорогуша? Что вы готовы мне подарить в ответ?

Я даже опешила на секундочку. Это он сейчас предлагает дать ему взятку? Но у меня же ничего нет. Кроме тех безделушек. Может их предложить? Но как мы тогда будем существовать с детьми, если я все ему отдам? Отдам часть. Он явно не богат, возможно, довольствуется и тем, что предложу.

- Я очень ценю ваше хорошее отношение, потому подарю самое дорогое, что у меня есть – нашу родовую тиару, переходившую от матери к дочери многие поколения, - вдохновенно расписываю украшение, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы утолить его алчность.

- Дорогуша, тиара – это замечательно, но я сейчас о менее материальных вещах, - и видя, что я все никак не пойму, что ему надо, господин Рюм протягивает руки и, дернув меня за талию, прижимает к себе.

Пользуясь тем, что я оцепенела от неожиданности и незнания, как реагировать, пристав прилипает мерзко слюнявым поцелуем к моей шее. Пиявка! Пытаюсь отпихнуть его руки, понимая, насколько слабо это молодое тело. Холеное, изнеженное, не способное дать достойный отпор даже такому червяку, как этот господин.

- Пустите! – отодвигаюсь, почти переламываясь в талии, лишь бы быть подальше от чужих слюнявых губ, упираюсь руками в мужскую грудь, отпихиваясь.

- Не упрямься, это не в твоих интересах, - шепчет Рюм, задыхаясь от усилий, которые прикладывает, чтобы удержать меня. – Ты же хочешь нормальной жизни? Я могу посодействовать. Устрою твоих приемных детей в приют, и ты будешь свободна от обязательств перед ними. В конце концов, они ведь не твои по крови. Такая молодая и красивая леди, как ты, легко найдет покровителя среди знати. А всего-то и нужно – подарить мне немного ласки. Ну же… не упрямься!!

Из ступора меня выводят не его мерзкие действия, а слова на счет детей. Как это он отдаст их в приют?! Да какое право имеет?! Совсем обалдел?! Одним рывком мне удается вырваться из цепких мужских рук. Откуда и силы взялись. Отхожу от него на несколько шагов, не давая возможности опять себя схватить.

- Берите тиару! На что-то другое я не согласна! И дайте нам два часа, мы уйдем. Просто…

- Ничего я тебе не дам, вертихвостка! – мужчина напротив меня краснеет и явно злится. – Иди ко мне и проси прощения, на коленях! Быть может, я соглашусь.

- Да как вы смеете! – я уже хватаюсь пальцами за ручку двери, когда Рюм вцепляется своей лапой в мое предплечье и дергает к себе.

Во мне вспыхивает ярость. Ах ты, червяк мерзкий! Изо всех сил, что есть в этом изнеженном девичьем теле, я впечатываю свою ладонь в щеку пристава. Звук пощечины такой громкий, что слышно, наверное, на весь дом. Вытирая ладонь от крови Рюма, распахиваю дверь и почти выбегаю в прихожую, где стоят два констебля, удивленно поглядывая, то на меня, то на пристава, прижимающего руку в щеке, которую я расцарапала перстнем.

- Ты! Ты за это заплатишь! Немедленно! Вон отсюда! Констебли, вышвырните ее и детей! Без ничего!! Как есть!

- Только посмейте! Я пожалуюсь на нарушение закона! – кричу в ответ. – Мне положен час и сборы! А будете мешать – напишу жалобу о том, что пристав Рюм позволял себе распускать руки!!

- Леди Бонвилл, идите собирать вещи, - говорит мне один из констеблей, неодобрительно поглядывая на Рюма. – Нам не нужен скандал в высших кругах. Мы действуем по закону и только так.

- Благодарю вас, - отвечаю, и с гордо выпрямленной спиной поднимаюсь на второй этаж.

Теперь нужно как-то сообщить детям, что нас выселяют.

Доползаю наверх старой бабкой, ужасно не хочется говорить такие новости детям, только вчера потерявшим отца и, если бы моя воля, я бы постаралась смягчить, но…

Стучусь в дверь и дергаю ручку. Закрыто. Что происходит?

- Шарлотта? Вы там?

В ответ – тишина.

- Роберт? Откройте, нам нужно поговорить.

Тишина.

- Я сейчас выломаю дверь!

- Давай! Попробуй! – кричит мне падчерица.

- Шарлотта, нам нужно поговорить, и я не хочу это делать в коридоре, - пытаюсь договориться с девочкой. – Пожалуйста, впустите меня.

- Нам все равно, что ты скажешь! Мы никуда отсюда не уйдем! Пусть попробуют нас выгнать!

Понятно, девочка имеет нехорошую привычку подслушивать, значит, уже в курсе последних событий. Ну что же, тем лучше.

- Шарлотта, обращаюсь к тебе как к старшей, у нас всего час на сборы. Нам важно уложиться в это время.

- Ты глухая?! Мы никуда не пойдем!

- Нет! Это ты не слышишь. Нам не предлагают вариант никуда не пойдем. У нас есть только: берем свои вещи и одну любимую игрушку, или получаем под зад коленом, оставшись вообще без ничего на улице. Выбор за вами. Я приду через пятьдесят минут, чтобы помочь вам вынести вещи.

Повернувшись спиной, иду в комнату к малышке. Быстро нахожу там теплые вещи, большинство из которых уже явно малы Рози. Из этого всего выбираю то, что ей точно подойдет, складываю в мешок, чем-то похожий на рюкзак, с двумя веревками, чтобы нести его на плечах, а затем в ускоренном темпе возвращаюсь к себе.

Прячу те драгоценности, которые нашла на самое дно рюкзака с детскими вещами, прикрываю их штанишками и пеленками. Долго растеряно смотрю в гардеробную. Как прикажете собирать платья с кринолином? Сундуки я тащить не смогу. И что теперь? Выбросить все? Быстро переодеваюсь в более свежее и новое платье. Еще одно складываю в такой же заплечный мешок, какой я нашла в детской. Туда же отправляю варежки, шапку, муфту и полушубок. Не потому, что собираюсь в нем ходить, а потому что его можно отлично продать, наверняка за такой дорогущий мех дадут приличное количество местных монет, или хотя бы еды.

Ровно через сорок пять минут я спускаю вниз свои сумки и подхожу к детской.

- Вы готовы? – все так же спрашиваю через дверь

И снова тишина.

- Не думаю, что достойно вашего рода, если его наследников будут констебли волочить за шкирку прочь из дома, как собачат. Это крайне унизительно, как по мне.

Понятное дело, я манипулирую, ну а что еще остается? Идти на поводу у двух испуганных детей? Это неприемлемо. Щелкает замок и в коридор выходят все трое. Лица насупленные, глаза заплаканные, но хотя бы они одеты и с сумками.

- Все собрали, что нужно? – переспрашиваю.

- Мы не маленькие! – тут же заводится Шарлотта.

- Я и не говорила, что вы маленькие. Я просто не хочу, чтобы у нас возникли проблемы из-за того, что ты взяла туфельки для танцев, вместо ботинок.

По тому, как мгновенно краснеет падчерица, я понимаю, что именно так она и поступила.

- Ясно. Спускайтесь вниз, я сейчас подойду, у нас еще есть десять минут.

И пока дети идут на первый этаж, вихрем проношусь по ящикам комода и гардеробной. Быстро собираться в дорогу для меня не впервой, большую часть жизни так прожила, будучи женой военного. Хватаю побольше теплых вещей, учитывая, что на улице, вроде как стоит осень, если глаза меня не обманывают, складываю все в еще одну сумку, нагружаюсь, как верблюд и кряхтя спускаюсь вниз.

Прежде чем выйти в прихожую, захожу на кухню в надежде найти хоть что-то съестное. Увы. Все полки пусты, а в корзинах для овощей одиноко сохнет сморщенная морковка. Не брезгую и ею, засунув в карман. На всякий случай. На пороге сталкиваюсь с кухаркой.

- Ой, госпожа, что творится-то? А куда ж мне теперича? У меня ж ни дома, ни семьи. Только вы и были. Я же…

И она начинает рыдать, некрасиво размазывая слезы грязными руками по щекам, и жалобно подвывая.

- Я не знаю… - растеряно замолкаю.

Что положено делать со слугами, когда господ выселяют? Наверное, расчет какой-то нужно дать, но с деньгами у меня сейчас напряженная ситуация.

- Госпожа! – Совершенно неожиданно, кухарка сама предлагает мне выход из сложившегося положения, бухнувшись на колени и схватив руками подол моего платья. – Госпожа! Возьмите меня с собой! Я за детьми могу присмотреть, да и поесть приготовить. Прошу, не гоните меня!

Да уж, на счет поесть – это она погорячилась, но…, в принципе, можно и взять. Лишние руки мне пригодятся.

- Хорошо. У тебя есть десять минут на сборы.

- Да, что мне собираться-то? Рот закрыла и пошла! Я и за пять минутов-то управлюсь.

И резво сбегает куда-то по коридору, я же выходу в прихожую, где меня дожидаются два констебля, гадкий пристав, с явным удовольствием отсчитывающий каждую секунду, и трое испуганных детей.

- Попрошу на выход! – с довольным видом, громогласно объявляет Рюм.

Вчетвером мы выходим на улицу. Дети жмутся друг к дружке, вижу их полные слез глаза, которыми они в последний раз окидывают стены родного дома. Сглатываю комок в горле, сейчас не время раскисать, нужно что-то придумать, чтобы не ночевать под открытым небом.

Поправляю на спине сумки и преувеличено бодро говорю детям:

- Ну что же? Давайте найдем хорошее место для ночлега и вкусно поедим? А уже завтра будем решать, что делать дальше.

Я только делаю первый шаг, совершенно даже не представляя, куда идти, как к нам выбегает кухарка с тачкой, на которой собрано приличное количество пожитков. Надо же, похоже, у нее больше вещей, чем у нас четверых.

- Госпожа, положите ко мне часть своих сумок, а то надорветесь, худенькая ведь такая, а нагрузились, как лошадь, - говорит она, проявляя неожиданную заботу, от которой я едва не плачу.

Что-то я сентиментальная какая-то стала, наверное, из-за малышки Рози, которая даже сейчас, сидя у сестры на руках, радостно мне улыбается, демонстрируя невеликий набор хорошеньких молочных зубов. Скидываю в тачку самую тяжелую сумку и облегченно выдыхаю: я действительно слишком нагрузила хрупкое тело аристократки, плечи вон уже разболелись, а мы еще даже за ворота не вышли.

- Леди Бонвилл, - снова окликают меня.

Поворачиваюсь, удивленно глядя на подходящего ко мне констебля. Того самого, который заступился, когда я выбежала из комнаты, а Рюм стал угрожать.

- Я так понимаю, что вам сейчас некуда податься? – кажется, что он спрашивает, но на самом деле, скорее утверждает. – Вот.

Протягивает мне кусочек картона и на нем что-то написано. Читаю. «Приют госпожи Буве».

- Это моя сестра, - находит нужным объяснить констебль, - она содержит приют для бездомных. К сожалению, жить у нее нельзя, но переночевать и получить горячий ужин – можно. Приют часто переполнен, но раз у вас дети, она обязательно найдет вам место. А дальше… утро вечера мудренее.

- Благодарю вас, - отвечаю, взяв кусочек картона с названием и адресом. – Я не забуду вашу доброту.

- Ну что вы…

Смешно наблюдать, как высокий, дородный мужчина смущенно краснеет, но в тот момент мне совсем не весело.

- Благодарю, - повторяю. – Хорошего вечера.

И мы удаляемся. Не хочу тут больше оставаться. Сердце щемит, глаза наливаются слезами, а расклеиваться мне сейчас категорически нельзя.

- Извини, я не помню, как тебя зовут, - обращаюсь к кухарке, бодро шагающей рядом, словно не она толкает впереди себя тяжело груженную тачку.

- Магда, госпожа, - отвечает.

- Скажи, Магда, ты знаешь эту улицу? – показываю ей адрес приюта.

- Да, тут недалеко. Я покажу.

И мы ускоряем шаги, потому что уже сереет и находиться на улице становится небезопасно.

Вывеску «Приют госпожи Буве» видно издалека. Но даже, если бы не было ее, я бы все равно поняла, что мы пришли куда нужно, по огромной очереди бедно одетых людей. Старики, калеки, женщины с детьми. Все одеты в лохмотья, имеют вид жалкий и голодный. Мы в своих хоть и простых, но чистых и добротных одеждах, очень выделяемся на их фоне.

- Ты ошиблась, милочка, - окликает меня одна из стоящих в очереди, неопрятного вида женщина с растрёпанными волосами, в грязном платье и трубкой в зубах.

- Нет, мы пришли по адресу, - отвечаю ей.

- Нет, ошиблась. Шлюх нанимают в борделе на соседней улице, а тут честные женщины стоят.

И демонстративно сплевывает мне под ноги. Ну и что делать? Не драться же. Поэтому так же, как она, демонстративно отворачиваюсь от задиры и говорю детям:

- Сейчас мы устроимся на ночлег и обдумаем, что делать дальше.

- Не будет тебе тут ночлега, подстилка, - снова подает голос та самая женщина с трубкой. – Или ты меня первый раз не услышала? Так я сейчас так дам тебе в ухо, сразу слух прорежется!

И лезет ко мне с явным намерением выполнить то, что сказала. Теперь я ощущаю, что от нее сильно разит спиртным. Чудесно! Все остальные, кто стоит в очереди, просто отворачиваются и делают вид, что ничего не видят. Даже кухарка, только что спокойно катившая тяжеленную тачку, прячется за мою спину и стоит там тихонько, наблюдая, что будет дальше. Помощи ждать неоткуда, значит, все сама.

Женщина с трубкой тянет ко мне грязную руку, чтобы схватить за грудки. Не хватало еще, чтобы порвала мне платье! Хватаю зонт, лежащий на тачке, и с силой втыкаю его острый конец женщине в горло, сама же крепко держусь за ручку.

- Дети, закройте уши! – командую своим малышам и те, удивительное дело, даже не споря, кладут ладошки на уши.

- Только двинься в мою сторону, - это уже я говорю женщине, стараясь унять дрожь рук и голоса, - и я проколю тебе трахею. Ты захлебнешься собственной кровью раньше, чем поймешь, что происходит!

Меня мутит от страха, что она не примет мои слова всерьез и придется их как-то подтверждать, потому что угрожать – это одно дело, а вредить здоровью человека – совсем другое.

- Что тут происходит?! – в резко наступившей тишине громкий женский голос звучит, как выстрел. Я дергаюсь и убираю зонт.

- Мне нужна госпожа Буве! – говорю громко и быстро, пока женщина не вернулась в дом. – Мне этот адрес дал ее брат, констебль. Сказал, что мы можем тут найти кров и еду. Со мной трое детей!

Женщина какое-то время молчит, тщательно меня осматривая с ног до головы, а потом кивает:

- Заходите, только быстро, я и так много времени на вас перевела.

От облегчения я едва не падаю на землю, настолько сильный упадок сил настигает меня. Получилось. На сегодня ночлег будет.

 Сегодня я приготовила для вас, мои дорогие, арт с главной героиней, Айли. Как вам, нравится? Подходит?)

Людей в приюте действительно много, но несмотря на это, нас заселяют в отдельную комнату, хотя мы проходим мимо женщин, лежащих прямо в коридоре на циновках. Кроватей в комнате не хватает, поэтому дети вдвоем ложатся на одну, я, со щемящим сердцем, почти выдираю из рук Шарлотты малютку Рози и укладываю ее на вторую кровать, рядом с собой, а деревянную лежанку, просто сбитую из досок, занимает кухарка.

- Ужин в общей столовой в восемь часов вечера, не опаздывайте, иначе останетесь голодными, - говорит нам хозяйка приюта, перед тем как уйти.

- И что мы теперь, будем как те люди? В лохмотьях и голодные? – спрашивает Шарлотта, злобно зыркая на меня глазами, но я слышу испуг в ее голосе.

- Нет, не будем. Я все сделаю, чтобы такого не было, - опрометчиво даю обещание.

- Да что ты умеешь?!

В другое время я бы, наверное, возмутилась, но вопрос был задан не с целью меня унизить, а с особой, уставшей и полной безнадеги интонацией. Жутко слышать такое от ребенка.

- Ничего, что-нибудь придумаю, - отвечаю спокойно. – А сейчас пойдемте ужинать. На сытый желудок любые проблемы легче решать.

Мы дружно идем в столовую, предварительно закрыв комнату на ключ, который дала госпожа Буве. Она, кстати, не стала расспрашивать кто мы и как попали в такую передрягу, что остались без крыши над головой. Просто внимательно посмотрела на нас и определила в комнату, за что я ей бесконечно благодарна.

А уж когда нам выдали по огромной миске горячего супа с лапшой и на курином бульоне, я едва сдержала слезы. Мы торопливо ели, отрывая дрожащими пальцами куски свежайшей лепешки, часть которой я, пока никто не видел, спрятала в карманах платья. Кто знает, что нас ожидает завтра.

После сытного ужина дети заснули, едва положив головы на подушки. Кухарка тоже захрапела через минуту. А я сидела, сонливо обдумывая, что мне делать дальше. На глаза попались бумаги, которые мне дали на подпись, когда выгоняли из дома.

Только теперь, успокоившись, обращаю внимание, что внизу стоит еще одна подпись. Поверенный графа Бонвилл, господин Жорж Орэст. И ниже адрес конторы. И тогда мне приходит мысль сходить завтра к этому поверенному. Он наверняка в курсе всех денежных проблем своего клиента и, возможно, что-то посоветует или как-то поможет мне. В любом случае, попытка – не пытка. А вдруг, он что-то знает о моих драгоценностях, или может, у мужа были какие-то сбережения или вложения, хоть что-то, что он не успел оформить, и что даст нам возможность хотя бы как-то существовать. Мне все не верилось, что заботливый муж и отец мог вот так оставить свою семью без средств к существованию. Мысль о том, что мужчина был ни разу не обеспокоен женой и детьми я даже не допускала.

Утром я встала очень рано. Разбудила Магду, рассказала ей, куда хочу пойти и попросила пока присмотреть за детьми, отвести их позавтракать и ждать моего возвращения. Потом нашла хозяйку приюта, уговорила ее не выгонять детей, пока я не приду, пообещав закончить со своими делами как можно быстрее.

Получив согласие госпожи Буве, несусь, сломя голову, на поиски адреса поверенного. Нужную улицу нахожу довольно быстро. Контора располагается возле площади, в очень выгодном месте, напротив магазина сладостей. Лишь мазнув взглядом по воздушным тортам и ярким пирожным в витрине, я поспешно дергаю дверь, где принимает поверенный и заскакиваю вовнутрь помещения.

- Госпожа? – на меня смотрит пожилая леди, вопросительно изогнув брови.

- Мне нужен господин Орэст.

- Вы записаны?

- Нет, но мне нужно поговорить… - пытаюсь объяснить цель визита.

- Извините, но господин Орэст принимает исключительно по записи, - перебивает меня пожилая дама.

- Нет, это вы извините, но я никуда не двинусь, пока он меня не примет.

- Я вызову констеблей.

- Делайте, что хотите, - стою на своем.
У меня нет ни желания, ни возможности сейчас уйти, не решив свой вопрос. Мне нужно думать о детях.

К счастью, удача сегодня на моей стороне. Именно в этот момент открывается дверь в кабинет и оттуда выходят двое мужчин, пожимая руки.

- Господин Орэст! – зову я, рассчитывая, что один из них откликнется и я буду знать, к кому дальше обращаться.

Так и происходит. Тучный господин с ухоженными усами и бородой поворачивается в мою сторону, хмуря брови.

- Я – вдова графа Бонвилл, прошу, в память о моем муже, уделите мне несколько минут вашего внимания. Это очень срочно, иначе бы я не пришла!

Выпаливаю на одном дыхании и замираю, очень надеясь, что моя пылкая речь возымеет какое-то действие.

- Прошу, графиня, - отвечает поверенный, указывая мне на кабинет, - проходите, присаживайтесь, я сейчас провожу клиента и вернусь к вам. Гретта, предложите леди напитков.

Да! Первый бой за мной. Довольная собой, прохожу в кабинет и сажусь в высокое кожаное кресло возле стола. Очень надеюсь, что наш дальнейший разговор с господином Орэстом пройдет не менее успешно. Обвожу глазами стены, на которых развешены многочисленные фото, если их так можно назвать. Во всяком случае, на рисунки они тоже не похожи. И внезапно останавливаю взгляд на одной из рамок. На ней изображены хозяин этого кабинета и тот самый мужчина, которого я видела в своем сне и которому собственными руками отдала шкатулки с драгоценностями! Значит, господин Орэст не может не знать, куда они делись! Во мне вспыхивает надежда. Быть может, все не так плохо?

Секретарша приносит на серебряном подносе чашку душистого чая и три маленьких, но очень аппетитных печеньица. Дождавшись, когда она уйдет, оставив дверь открытой, я быстренько заворачиваю печенье в салфетку, стараясь не дышать, чтобы не слышать безумно вкусный аромат выпечки, и прячу в карман, где уже ждут своего часа вчерашние морковка и кусочки лепешки. 

Когда в кабинет входит господин Орэст, я чинно сижу на краешке кресла и попиваю чай, чуть оттопырив мизинец. Аристократка, чего уж там!

- Леди Бонвилл, - поверенный кивает мне и усаживается на свое место за столом. – Что привело вас ко мне?

- Господин Орэст, уверена, вы знаете, что мне вчера принесли бумаги о конфискации всего нашего имущества и выселении из дома, принадлежавшего семье моего мужа много лет.

- Даже так? Вас выселили? Значит, все гораздо хуже, чем я предполагал, - говорит поверенный, хмуро разглядывая бумаги перед собой. – А почему пришли вы? Мой клиент – ваш супруг, граф, обычно все финансовые дела решаются через него.

- К сожалению, накануне выселения мне сообщили, что граф трагически погиб, сгорев на постоялом дворе, - стараюсь говорить спокойно, но на последнем слово голос все-таки изменяет мне и слегка вздрагивает.

- О, примите мои глубочайшие соболезнования, леди, я не знал. Хотя… возможно, для вас так даже лучше, - произносит поверенный очень странную фразу, заставившую меня поднять взгляд от чашки и посмотреть на него.

- Что вы имеете в виду? – спрашиваю.

- Я думаю, для вас уже не секрет, что от состояния графа, а также вашего приданого ничего не осталось, кроме жалких крох, - осторожно подбирая слова, говорит поверенный.

- Ну, судя по тому, что нас выгнали с конфискацией имущества, то да, я понимаю, что мы в глубочайшей яме. Но не понимаю, почему так случилось и куда делись все деньги и… драгоценности.

Хотелось мне высказаться грубее, но я сдерживаюсь, решив, что подобные выражения не к лицу благородной леди.

- Уважаемая леди, сожалею, что именно мне приходится вам это сообщать, но ваш муж – игрок. Он проиграл все, что можно и нельзя, задолжав не только государству, но и более темным личностям.

Чашка в моих руках дергает и едва не проливает остатки чая на платье. Дрожащими руками ставлю посуду на стол и замираю. Вот оно что. Тогда все понятно, скорее всего, драгоценности искать смысла нет. Заложил, гад!

- Совсем все проиграл? Вообще? – спрашиваю внезапно охрипшим от волнения голосом, впрочем, без особой надежды на хорошие новости.

- Почти все.

- Почти? – цепляюсь за это слово, как утопающий за соломинку.

- Все свое состояние и ваше. Единственное, что у вас осталось – это маленький дом, принадлежавший еще пра-пра-бабке, не имеющий никакой ценности, но переходивший в вашей семье из поколения в поколение, как напоминание о корнях.

- Дом?

- Да, но он находится далеко от города. В деревне, на окраине. И, честно говоря, там давно никто не бывал. Вы не давали никаких указаний на его счет, поэтому… Скорее всего, дом в запущенном состоянии.

- Я понимаю. Думаете, совсем не годится для жилья?

- Думаю, не годится для аристократки. Но с другой стороны – это выход, учитывая ваше положение и то, что ваш муж должен не только государству.

- Нам грозит опасность, если мы останемся в городе? – спрашиваю напрямую.

- Послушайте. В вашем положении разумнее всего было бы отдать детей в приют и…

- Нет! – резко перебиваю поверенного. – Об этом не может быть и речи!

- Ладно, как знаете, - поднимает руки ладонями ко мне, - я просто предложил самый лучший для вас вариант. Вы еще молоды, хороши собой, ваша судьба еще может сложится очень хорошо. Зачем вам такой груз, как трое чужих детей мужчины, которому не были нужны ни вы, ни они? Собственный отец о них не думал, а вы им даже не мать, так зачем портить себе жизнь?
Боже, да что же они все взялись говорить одно и то же?!

- Да, я им не мать! Но я от них не откажусь. И давайте закончим на этом, - отвечаю резко, не желая продолжать тему.

- Хорошо, как скажете, - мужчина недоволен моим тоном, и я спешу загладить впечатление от своих слов, ведь мне сейчас нужна его поддержка и знания.

- Простите, я была резка. Это все нервы, ведь я только вчера потеряла все, что было мне дорого, - опускаю голову, делая вид, что вытираю платочком слезы в уголках глаз.

- Нет, это вы меня простите, леди. Я был слишком напорист и груб к вашим чувствам. Я сочувствую вашей утрате и вашему положению, но единственное, чем могу помочь – это дать дельный совет.

- Я не готова принять его, если вы о детях. Но, если вы поможете нам выехать в тот дом, буду очень признательна.

- Вы отдаете себе отчет, на что подписываетесь? – смотрит на меня серьезно и настойчиво. – Там нет слуг, нет магазинов, ничего нет. Вы уверены?

- А у меня есть выбор? Ну, кроме того, что вы озвучили? Там у нас, по крайней мере, будет крыша над головой, а уж с едой что-то придумаю.

Замолкаю, не собираясь рассказывать, что мне не впервой работать на огороде и собирать грибы-ягоды в лесу.

- Хорошо, я помогу вам с экипажем в память о прежних временах, когда ваш муж был со мной щедр. Но если что…

- Конечно. Я дам вам знать, - обещаю, но совершенно не собираюсь держать обещание.

Мы встаем со своих мест.

- Будьте у моей конторы сегодня ровно в шесть вечера, здесь вас будет ждать экипаж. Ехать вам придется всю ночь, так что запаситесь терпением.

- А документы на дом? – пусть не думает, что я совсем уж молодая и глупая.

- Я все подготовлю к вашему приходу, можете не волноваться.

Уже на выходе из кабинета, словно вскользь, говорю, указав на фото, где он и тот мужчина, которому я отдала шкатулки:

- Какие у вас качественные и точные рисунки, хорошо передают внешность.

- Мне тоже очень нравится. Это ваш муж захотел, чтобы мы так запечатлелись.

- Мой муж? – останавливаюсь, впившись взглядом в изображение, чувствуя, как вся краска сплывает с лица.

- Ну да. Он в тот день был в хорошем настроении. Мы стали и нас запечатлели. Он сказал, рисунок будет напоминать мне о его самом щедром клиенте.
Господин Орэст что-то еще говорит, но я его уже не слушаю.

Получается, я своему мужу отдала шкатулки? Собственными руками отдала игроку все свои ценности? Боже, о чем я вообще думала?! И сразу возникает, следующий вопрос. Если это мой муж, то кто тот высокий блондин, которого я видела во сне?

Выхожу из конторы поверенного в душевном раздрае.
С одной стороны – нашлось наследство, где можно будет жить. С другой – с драгоценностями, похоже, можно попрощаться. Быстро шагая назад, к приюту, едва не поскальзываюсь на маленьком яблочке, подбираю его в другой карман платья, довольная, что будет чем побаловать малышей.
Боже, страшно представить, до чего я дошла, поэтому стараюсь и не представлять. Сейчас от рыданий и заламываний рук толку не будет, не стоит и начинать.

Детей застаю в столовой, они с удовольствием опустошают миски с кашей. Рози, кстати, орудует ложкой не хуже старшей Шарлотты, но тот факт, что малышка сидит на лавке, без упора для спины и может в любой момент завалиться назад и упасть затылком на каменный пол, заставляет мое сердце тревожно сжаться и поспешить к ребятам. 

Пересаживаю протестующую Рози на другую сторону стола, за стул, чуть ли не единственный во всей столовой.

- Зачем ты ее дергаешь? – тут же ощетинивается Шарлотта.

- Так будет безопаснее, - отвечаю, беру деревянную миску, получаю на раздаче кашу, очень похожую на овсянку-размазню и присаживаюсь рядом с малышкой, которая уже доела свою порцию и теперь с интересом заглядывает в мою тарелку.

Улыбнувшись, добавляю Рози еще пару ложек каши в ее личную посуду и с умилением смотрю, как она ест. Ловлю презрительный взгляд Шарлотты и принимаюсь за свой завтрак.

- Нам нужно собираться. Днем погуляем, а к вечеру нужно быть в одном месте, там погрузимся в экипаж и поедем в поселок, где есть дом и где мы сможем жить.

- Дом? В поселке? То есть деревне?! – вполне ожидаемо начинает возражать Шарлотта.

- Да, - отвечаю, сохраняя невозмутимость.

- Мы не можем жить в деревне! Мы потомки славного и древнего рода! У нас занятия с учителями! Или ты хочешь, чтобы Роберт – наследник графа Бонвилл вырос неучем или вообще - безграмотным плебеем?!

Ух ты, сколько праведного негодования. И что на такое отвечать, учитывая нашу ситуацию и мою репутацию у детей?

- Да. Именно этого я и хочу, — говорю, еще и киваю головой, подтверждая слова.

- Ты… ты…

- Алчная ведьма, угу. Я знаю. Пожалуйста, доедайте свой завтрак и приходите в комнату, нам нужно собираться на выход, не хотелось бы дожидаться, пока нас со скандалом выгонит хозяйка приюта, мы и так уже задержались дольше положенного.

Быстро мою свою тарелку и выхожу из столовой. Нужно сложить те сумки, что мы вчера распаковали и предупредить Магду, кухарку, что мы сегодня уедем. Захочет ли она с нами? Все-таки найти работу ей будет проще здесь, в городе, а там…

Открываю дверь в комнату и не успеваю додумать мысли, потому что застываю на пороге, в шоке открыв рот. На кровати стоят наши сумки, в них ковыряется Магда, вообще без зазрения совести вытаскивая вещи и разбрасывая по комнате. Явно что-то ищет. На одеяле лежит кольцо Шарлотты. Я помню, она его надевала, по виду – не очень дорогое украшение, но, наверное, имеющее для нее особую ценность, потому что девочка очень бережно завернула его в вышитый носовой платок, который сейчас валяется на полу и по нему грязными ногами ходит кухарка, продолжая планомерно перерывать наши сумки.

Это что же, Магда собралась нас обчистить и даже детским кольцом не побрезговала?! Я ее сейчас убью!