Лекарская лавка проклятой принцессы

Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и зазвенеть в гулкой тишине коридора замка. Как та самая проклятая тиара, что давила мне виски всего пару часов назад, а теперь одиноко лежала на полу моей комнаты. Бывшей комнаты. Каждый шорох моего платья казался оглушительным, а стук каблуков по холодному камню грозился выдать меня в любую минуту.

– Ваше высочество, почти пришли, – шепот Мариэтты, моей верной фрейлины, был единственным якорем в этом море парализующего страха.

Неужели я и правда на это решилась?

Она была единственным человеком, кому я могла довериться. Единственной, кто не смотрел на меня с жалостью или страхом, а видел просто Тиссу. Девушку, запертую в позолоченной клетке. Запертую в плену собственного проклятого тела.

Мы свернули за угол, и впереди показалась неприметная дверь, ведущая в хозяйственный двор. У нее стоял высокий, коренастый мужчина, скрестив руки. От него пахло лошадьми, дымом и землей. Я невольно отшатнулась, прижимаясь спиной к стене.

– Это Генри, мой муж, – поспешно сказала Мариэтта, чувствуя мою панику. – Ему можно доверять. Он знает.

Мужчина кивнул, его лицо в тенях было суровым, но не злым.

– Повозка ждет. Надо спешить, ваше высочество.

Он протянул руку, чтобы взять мой узелок, и я инстинктивно отшатнулась, прижимая его к груди.

– Не прикасайтесь!

Генри тут же убрал руку, подняв ладони в умиротворяющем жесте.

– Не буду. Проходите.

Мариэтта толкнула массивную дверь, и в лицо ударил холодный ночной воздух. Во тьме стояла простая телега, доверху нагруженная сеном.

– Придется немного потерпеть. Укроем вас под сеном, – коротко скомандовал Генри. – Поедем, как только ворота откроют для утреннего обоза.

Я забралась в телегу при помощи Мариэтты, и сухие колючие стебли облепили мое простое платье, которое я стащила у одной из служанок. Оно пахло чужой жизнью – мылом и тяжелой работой. Мариэтта накрыла меня сверху старым дерюжным полотном, чтобы сено совсем не искололо нежную кожу.

– Держись крепче, дорогая, – ее голос дрогнул. – И будь счастлива. Я буду… очень сильно буду по тебе скучать.

– Спасибо тебе за все, – прошептала я, и комок в горле помешал сказать больше. Я была так сильно ей благодарная.

Она ушла. Не знаю, увижу ли ее снова. Я слышала, как Генри взобрался на облучок, щелкнул вожжами, и повозка со скрипом тронулась. Каждый ухаб отдавался в моих напряженных мышцах. Я лежала, затаившись, вглядываясь в щель между полотнищами ткани. Вот проплыли мимо освещенные окна замка – моего дома и моей тюрьмы. Вот мелькнули фигуры стражников у ворот, короткий разговор Генри с кем-то, и наконец – скрежет отпираемых тяжелых ворот.

Мы выехали за пределы замка. Сердце мое зашлось. Я была на свободе. Или на краю пропасти. Разницы я пока не чувствовала.

Правильно ли я… поступила?

Когда первые лучи солнца окрасили горизонт в багровые тона, а замок скрылся за холмами, я с трудом подавила в себе желание вернуться. Нет. Такого будущего, что меня ждало… я не хотела. Назад дороги нет.

И пока телега везла меня в неизвестность, а сено щекотало лицо, воспоминания нахлынули, не спрашивая разрешения.

Мне было семь. Большой зал, полный чужих, важных людей. Незнакомый мужчина с холодными глазами – посол соседнего королевства – протянул руку, чтобы потрепать меня по щеке. «Какая прелестная девочка! Скоро вырастет в прекрасную невесту для нашего принца Ареса».

Я тогда еще не поняла слов, но почувствовала ледяной тон отца: «Принцу Аресу уже почти сорок. Моя Тиссанея – ребенок. Этот брак невозможен. Я не отдам свою единственную дочь за старика».

А потом – угрожающий голос обиженного посла, странные слова на непонятном языке, вспышка темного света. И боль. Всепроникающая, жгучая, как будто в каждую пору моей кожи вонзилась раскаленная игла. Я закричала.

С тех пор я стала чумой, сама того не понимая. Сначала это были слезы моей няни, которая, утешала меня, но я не понимала, почему. Не понимала, почему перестал заходить отец. Почему мне запретили играть с мальчишками во дворе замка, как раньше. Потом тот юный паж – первый мужчина, которого я увидела спустя много лет, после своего совершеннолетия, подобравший мою уроненную перчатку. Его случайное прикосновение к руке превратило галантного парня в одержимое животное. Я навсегда запомнила его взгляд, полный темного желания и похоти. Его выгнали из замка. Я слышала рыдания его матери, кухарки.

«Ничего страшного, дочка, – говорил отец, навещая меня в моих покоях, всегда в перчатках. Всегда на расстоянии. – Скоро ты выйдешь замуж. Твой муж будет иметь на тебя право. Тогда все будет правильно, и тебе больше не придется прятаться хотя бы от него. Все будет хорошо».

Хорошо? Для кого? Для репутации нашей семьи? Для него?

Я не хотела быть желанной от одного только проклятого касания к моей коже. Я хотела быть любимой. Или хотя бы просто… видимой.

Сегодня утром, глядя на свое отражение в зеркале в свадебном уборе, я поняла – не могу. Не могу отдать свою жизнь, свое тело, свою душу в руки мужчины, чья страсть будет выкована в кузнице проклятия, а не в сердце. Не могу вечно теряться в догадках, вызвала ни страсть моего будущего мужа ко мне искренней любовью? Или проклятием?

Уж лучше вечно быть одной.

И я сбежала.

Телега резко дернулась, вырывая меня из тягостных воспоминаний. Я приоткрыла край полотна. Впереди, за полями, виднелся темный пояс леса. Моя новая жизнь ждала там. Где никто не знал о принцессе Тиссанее. Где была только Тисса. Травница. Отшельница. Проклятая душа, ищущая покоя.

И этот покой я была готова отстоять любой ценой.

Телега наконец остановилась, и Генри, не подходя близко, крикнул с облучка:

– Эй, вашество! Приехали!

Я осторожно откинула дерюгу и выглянула наружу. Мы стояли на краю дороги, ведущей в малюсенькую, неприметную деревушку. Домишки теснились друг к другу, а прямо за последним из них начинался темный, густой лес. Воздух пах дымом, навозом и сырой хвоей. Так пахла свобода. Моя новая жизнь.

Я выбралась из телеги, старательно отряхивая сено от своего простого платья. Генри слез с облучка, но остался стоять у колеса, соблюдая дистанцию. Его лицо, грубое и обветренное, выражало беспокойство.

– Ну, вот и ваш новый дом, – он мотнул головой в сторону деревни. – И что вы теперь делать-то будете? Одна, ни кола ни двора...

– Я справлюсь, – сказала я, и мой голос прозвучал увереннее, чем я чувствовала себя внутри. – У меня есть кое-какие навыки. В травах разбираюсь, моя нянечка меня многому научила. Может, лекарскую лавочку открою.

Генри хмыкнул, но не со зла, а с неким одобрением.

– Дело хорошее, только осторожнее тут. Народ простой, но для вас может показаться диковатым. – Он помолчал, переступив с ноги на ногу. – Слушайте... Можете пожить у нас. С Мариэттой. Места хватит.

Сердце у меня сжалось от благодарности и страха. Пожить в доме? Рядом с ним? С его сыновьями, если они есть? Одно неловкое движение, один случайный толчок в тесной избе...

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко. Я смягчила тон: – Благодарю вас, вы очень добры. Но... я не могу. Для меня лучше быть одной.

Он не стал настаивать, лишь кивнул с пониманием, которого я не ожидала.

– Как скажете. Тогда пойдемте, я вам покажу одно местечко. Оно заброшенное, но крыша вроде цела. Все лучше, чем совсем ничего.

Мы пошли по краю деревни, и он указал на небольшой, почерневший от времени и непогоды сруб, стоявший чуть поодаль, почти у самой кромки леса. Он выглядел так, будто его последний житель покинул лет двадцать назад. Окна были забиты досками, дверь перекосило, а с крыши свисали клочья мха.

– Вот он, – сказал Генри. – Никому не нужен. Хозяев не осталось. Но, ваше высочество... – он скептически оглядел строение, – одной вам его в порядок не привести.

Я сглотнула комок в горле, глядя на это ветхое строение. После моих покоев с резными панелями, шелковыми шторами и камином, это было... ужасно. Унизительно. Но это было мое. Мое убежище.

– Прошу, зовите меня просто Тиссой. И я справлюсь, – повторила я, на этот раз скорее для себя. – Справлюсь.

Генри покачал головой, но, видя мое упрямство, махнул рукой.

– Ладно. Удачи вам. Если что... Местный трактирщик знает, как меня найти.

Он развернулся и ушел к своей телеге. Я осталась одна. Совершенно одна перед этим полуразрушенным срубом, под холодным вечерним небом.

Стемнело быстро. Под покровом ночи я пробралась к задней стене дома и нашла то, о чем говорил Генри – несколько отсыревших и подгнивших бревен, которые отстали от основного сруба, образуя дыру, в которую я с трудом, но смогла протиснуться.

Внутри пахло плесенью, пылью и смолой. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь щели, я увидела груду хлама, паутину, покрывавшую все углы, и земляной пол. Ни стола, ни стула, ни кровати. Ничего.

Я оставила свои скромные пожитки на первое время в углу, сняла плащ, расстелила его на самом чистом, как мне показалось, участке пола и легла, скрутившись калачиком. Холод проникал сквозь тонкую ткань, заставляя зубы стучать. Где-то шуршали мыши. За стенами выли волки и ухали совы. Я закрыла глаза, сжимая кулаки, и твердила себе, как мантру: "Я справлюсь. Я свободна. Я справлюсь".

Но в тишине ночи, под вой ветра в щелях стен, эта мысль звучала подозрительно похоже на отчаянную молитву.

Визуалы героев истории:
Тисса

Аннушка

Ксандр

Следующие несколько дней слились в одно сплошное, изматывающее пятно. Первое утро началось с того, что я просто лежала на полу и смотрела на паутину, колышущуюся под потолком от сквозняка. Отчаяние подступало комом к горлу. Но потом я глубоко вдохнула, поднялась и пошла искать воду.

Ручей нашелся неподалеку, за опушкой. Ведерка не было, поэтому пришлось каждый раз снова бежать к ручью. Не нашлось и тряпки, так что я приспособила под нее одно из запасных платьев, которые прихватила с собой из дворца. Смочив ткань, я провела ею по деревянному срубу стены, собирая паутину. Влажная ткань смешалась с пылью, превратившись в густую, серую грязь. Но смотрела, как постепенно грязь стирается, оставляя после себя чистую, темную, шершавую древесину. И в этом простом действии было странное, почти медитативная спокойствие.

Точно так же я поступлю и со своей новой жизнью. Медленно, тяжело и постепенно ототру всю грязь. И оставлю после себя свежий воздух и чистоту.

Один взмах. Очистить маленький участок – уже достижение. Еще один. И еще.

Я не думала о том, что вся комната в грязи. Я думала только о следующем движении руки. О следующей полосе чистой поверхности. Так, день за днем, я выскребла всю пыль и паутину из углов, вымела залежи мусора, выбросила сгнившие остатки мебели. Руки болели, я вытащила из пальцев не одну занозу, спина ныла, но в этой боли было что-то приятное.

Я нашла на чердаке старую, полуистлевшую соломенную подстилку. Вытряхнула ее, просушила на солнце и набила ею мешок из той же дерюги, что служила мне одеялом. Это была моя первая кровать. Я нашла кривой гвоздь и вбила его в стену камнем, чтобы вешать свою единственную оставшуюся смену одежды. Каждое действие, каждый очищенный уголок были маленькой победой. Победой над запустением. И над собой.

Долой отчаяние, Тиссанея! Теперь все только в твоих руках!

И пока руки были заняты работой, ум выстраивал правила. Четкие, неоспоримые, как стены замка.

Правило первое: Никаких прикосновений. Всегда держать дистанцию. Никаких рукопожатий, никакой помощи через касание. Только вот надо придумать этому логическое объяснение. Может, болезнь?

Правило второе: Выходить далеко из дома только по ночам. За травами, за водой, чтобы осмотреться. Днем – внутри или в ближайшем лесу, под сенью деревьев, если поблизости никого.

Правило третье: Никогда не выходить из-за прилавка во время работы. Когда лавка откроется, между мной и любым посетителем всегда будет барьер. Дерево и расстояние.

Правило четвертое: Лгать о болезни. Чума. Проказа. Что угодно, что заставит людей держаться подальше. Пусть боятся моей болезни, лишь бы не узнали моей тайны. Особенно, через прикосновение.

Правило пятое: Никаких имен. Я – просто Тисса. Никаких титулов, никакой истории. Никто не должен узнать, что я принцесса.

Я стояла посреди своей хижины на четвертый или пятый день. Сквозь вымытое кривое стекло единственного целого окна лился слабый солнечный свет. Воздух пах уже не плесенью, а сырым деревом и горьковатым ароматом полыни, которую я разложила по углам от мышей. Было все еще бедно, голо и неуютно. Но зато чисто. Все было приведено в порядок. Мой порядок.

Я подошла к двери и потрогала тяжелый засов, который с большим трудом, но все же установила, прибив на старые ржавые гвозди. Он был грубым, неотесанным, но надежным. Как и мои новые правила. Они были моей новой крепостью. Моей защитой.

Впереди было еще много работы. Нужно было собрать и высушить первые травы, сделать вывеску, приготовиться к первому посетителю. Да и вообще придумать, как дать о себе знать жителям деревни. Но сейчас я вдохнула полной грудью и впервые за долгое время не ощутила сжимающего горло страха. Был только холодный, четкий план. И тихая, упрямая решимость выжить.

Последний сухарь из дворцовых запасов был съеден еще вчера. Съеден с какой-то почти ритуальной торжественностью, будто я хоронила последнюю ниточку, связывающую меня с прошлой жизнью. В кармане звенели несколько монет – все, что я смогла незаметно унести, но тратить их на еду казалось непозволительной роскошью. Деньги были семенами моего будущего, я должна была вложить их в лавку.

Поэтому утром, проверив нет ли кого поблизости, я прокралась к опушке леса, где росла старая дикая яблоня. Ее плоды были мелкими, кислыми и червивыми, но для меня они пахли нектаром самостоятельности. Я наполняла подол платья, увлекшись, когда услышала за спиной… шаги.

Сердце ушло в пятки. Я метнулась к стволу дерева, стараясь стать невидимой, но было слишком поздно.

– О! А я думала, я одна знаю про эту яблоню! – раздался звонкий, жизнерадостный голос.

Из-за кустов появилась женщина лет двадцати пяти с темно-русыми волосами, выбивающимися из-под платка, и корзинкой в руках. Ее лицо было усыпано веснушками, а глаза смеялись даже тогда, когда губы были сомкнуты. Солнечные блики играли в них, делая похожими на расплавленное золото. В них не было ни капли подозрительности или злобы, только чистое, безудержное дружелюбие.

– Я... я просто... – я попятилась, сжимая в руках свой узелок с яблоками.

– Да не пугайся ты! – девушка рассмеялась. – Места на всех хватит. Я Аннушка. А ты новая, да? Слышала, в старом доме у леса кто-то поселился. Это ты?

Она подошла ближе, и я, нарушая все инстинкты, не убежала. От нее исходило такое тепло, такая искренность, что мой страх на мгновение отступил. Тем более, что она женщина, и ей мое проклятье не страшно. А мне нужен кто-то, кто мог бы рассказать в деревне о том, что я травница.

– Да, – выдохнула я. – Я... Тисса.

– Красивое имя! – Аннушка окинула меня любопытным, но добрым взглядом. – И одна тут? Смелая.

Мозг лихорадочно искал правдоподобную ложь. Но нет ничего правдоподобнее недосказанной правды.

– Я... сбежала. От отца. Он... – я опустила глаза, и в голосе самопроизвольно задрожали настоящие слезы, – он хотел выдать меня замуж за незнакомца. Нашла этот дом, он был пустой. А я неплохо разбираюсь в травах. Хочу лавку открыть.

– Ох, милая... – в голосе Аннушки прозвучала такая неподдельная жалость, что мне стало стыдно за свой обман. – Конечно, живи здесь сколько хочешь, дом давно пустой стоит! Я всем соседкам расскажу, не будешь без работы сидеть! Все к тебе побегут. У нас тут своего лекаря нет, а до города далеко. Так что тебе все только рады будут.

Она выглядела так, словно я сделала ей личный подарок. Такая счастливая.

– А покажешь свой дом? – вдруг попросила она.

Я все еще немного опасалась, не привыкшая общаться с кем-то, кроме слуг и фрейлин, которые просто делали свою работу и поскорее уходили. Но как отказать тому, кто смотрит на тебя с таким участием? Я кивнула и повела ее к своему жилища.

Аннушка переступила порог и, не скрывая любопытства, осмотрелась. Ее жизнерадостное лицо на мгновение помрачнело.

– Ох, Тисса... И это все? Голые стены да солома? Да тут же зимой замерзнешь!

– Я справлюсь, – привычно сказала я.

– Какое там справишься! – она махнула рукой. – Я тебе одеяло принесу, посуду лишнюю. И мужа моего, Степана, позову. Он тебе и дверь поправит, и окна новые вставит, и пол подлатает, печь вычистит. Он у меня - золотые руки!

Услышав о муже, меня будто холодной водой окатило.

– Нет! – почти вскрикнула я. Аннушка удивленно подняла брови. Я поспешила смягчить удар новой ложью: – То есть... я очень благодарна. Но... я больна, а болезнь очень необычная. Очень нежная кожа и хрупкие кости, от рождения. Если кто меня коснется, остаются глубокие раны, а то и кость можно сломать. Я привыкла держаться от людей подальше, так безопаснее. Да и не хочу никого обременять. Буду благодарна, если просто расскажешь обо мне в деревне. И о моей болезни, чтобы никто меня не… касался.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горит лицо. Стыдно обманывать такую милую девушку. Даже, если ложь во благо.

Аннушка смотрела на меня с тихой печалью.

– Поняла... – протянула она. – Ну, раз не хочешь помощи, не надо. Но инструменты я тебе одолжу. Молоток, гвозди. Еще что, что в быту пригодится. Справишься сама?

Облегчение волной прокатилось по мне.

– Справлюсь, – кивнула я, и на этот раз в голосе звучала искренняя благодарность. – Спасибо тебе, Аннушка.

– Пустое! – она снова улыбнулась своей солнечной улыбкой. – Заходи, если что. Я вон в том доме с резными ставнями, на окраине самой. Сразу найдешь!

Она ушла, оставив после себя не только запах свежего хлеба и лета, но и странное, забытое чувство – будто в мою одинокую крепость проник луч света. И я, к своему удивлению, не хотела его гасить.

На следующее утро я услышала за дверью осторожный стук и голос Аннушки:

– Тисса, ты дома? Это я!

Я приоткрыла дверь, стараясь оставаться в тени. Аннушка стояла на пороге, сияя как солнце, и была обвешана словно вьючное животное. В одной руке она держала сверток, из которого торчала рукоятка молотка, в другой – грубое, но чистое шерстяное одеяло. А у ног ее стояла небольшая плетеная корзина, доверху наполненная самыми разными вещами.

– Входи, – прошептала я, отступая подальше и давая ей дорогу. Она и сама, помня о моей болезни, старалась не приближаться ко мне близко.

– Вот, держи! – Аннушка с облегчением сбросила свою ношу на мой самодельный стол. – Молоток, гвозди, немного провизии... О, и подушку с одеялом тебе принесла! Солома – это, конечно, хорошо, но с подушкой спать куда приятнее. Перьевая.

Я смотрела на все это богатство, не в силах вымолвить слова. Щеки горели от стыда и благодарности.

– Аннушка... я не могу это принять... Позволь хотя бы тебе заплатить! У меня есть немного сбережений.

– Пустое! – она махнула рукой. – Я по соседям прошлась, всем рассказала, что у нас новая травница поселилась, да еще и... – она понизила голос, словно сообщая великую тайну, – что у тебя недуг такой, кожный. Сказала, что от прикосновения у тебя раны страшные выступают. Все поняли, никто тебя трогать не будет. Вот, кто что мог, то и принес. А сбережения свои оставь. У нас тут принято помогать друг другу. Сегодня помощь нужна тебе, а завтра мне. У всех тут жизнь тяжелая!

Она принялась выкладывать содержимое корзины на стол: горшочек с медом, кусок домашнего сыра, несколько луковиц, моток прочной бечевки и даже маленький, но крепкий горшок для варки снадобий.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глотая комок в горле. Эти люди, не знавшие меня, приняли мою ложь и откликнулись добром. Такого я не видела даже в королевских покоях.

– Спасибо, – прошептала я, и голос мой дрогнул. – Огромное тебе спасибо.

С этого дня наша странная дружба начала цвести. Аннушка заходила почти каждый день, всегда предупреждая о своем визите голосом за дверью. Сначала она просто приносила еду и сидела на пороге, пока я стояла у стола, болтая о деревенских новостях. Потом, когда я немного расслабилась, она стала заходить внутрь.

Мы делали что-то вместе. Она, не боясь испачкать руки, помогала мне драить принесенную кем-то старую кадку для будущих трав. Я, в свою очередь, показывала ей собранные растения, объясняя их свойства.

– Это златоранник, – говорила я, протягивая ей веточку, но так, чтобы наши пальцы не встретились. – От грусти и хандры помогает. А вот эта горький яролист – для пищеварения.

– Ох, Степану моему его целый воз наварить надо, – смеялась Аннушка, и в ее смехе не было и тени злобы.

Она много рассказывала о себе. О том, как вышла замуж по любви, но любовь куда-то ушла, растворилась в ежедневных заботах и выпивке мужа. О своей мечте иметь детей. Глаза ее сияли, когда она говорила о малышах, и тускнели, когда речь заходила о Степане.

Она задавала и мне вопросы. Осторожные, ненавязчивые.

– А ты откуда родом-то, Тисса? Из далеких краев?

– Травкам тебя кто учил? Мать, бабка?

Я отвечала общими фразами, сплетая паутину лжи, которая с каждым днем становилась все прочнее. Росла с отцом. Меня воспитывала его мать – знахарка. Я сбежала от жестокого отца, ищущего меня, чтобы выдать замуж. Чем больше я врала, тем более реальной становилась эта выдуманная жизнь, и тем проще было в нее поверить.

Аннушка слушала, кивала, и в ее глазах читалось неподдельное участие. Она не сторонилась меня из-за болезни, как прокаженную. Она как будто приняла меня такой, какая я есть – странной, пугливой, но своей.

И с каждым днем, с каждой нашей встречей, лед в моей душе таял. Я ловила себя на том, что жду ее стука в дверь, ее звонкого смеха, заполняющего убогое пространство моего дома теплом и жизнью. Она стала моим первым, единственным и самым дорогим другом. И я мысленно просила у нее прощения за каждую ложь, которую была вынуждена ей говорить.

Прошло несколько недель, и я с трудом узнавала то самое заброшенное строение, в которое когда-то вползла, как затравленный зверек. Теперь это был Дом. Мой дом. Моя лавка.

Я сама, с молотком, который до мозолей жег неподготовленные ладони, и гвоздями, которые вечно норовили согнуться, прибила оторвавшуюся доску на крыше и засыпала ее сеном. Теперь она не протекала. Я вставила в единственное маленькое окно кусок относительно чистого стекла, принесенного Аннушкой, и теперь солнечный свет, преломляясь, рисовал на полу дрожащие зайчики. Я сколотила из старых ящиков простой, но прочный прилавок и полки, на которых ровными рядами стояли мои сокровища – пучки сушеных трав, связки кореньев, баночки с мазями и настойками. Каждая была аккуратно подписана угольком. Теперь воздух здесь был густым и терпким, пах мятой, ромашкой, дымом от печки и воском от ароматных травяных свечей.

В комнатке за прилавком, без окон, на кровати без основания, лежало то самое одеяло от Аннушки, а на нем – подушка, набитая мягкими перьями. Это было в тысячу раз лучше любой шелковой перины. Потому что это было мое. Сделанное моими руками.

Иногда, в тишине вечера, я останавливалась посреди комнаты, оглядывалась и чувствовала, как по телу разливается странное, забытое чувство – гордость. Не гордость принцессы за свой титул, а тихая, глубокая гордость творца. Я создала это. Из грязи, пыли и отчаяния я создала свой маленький, пахнущий травами мирок. И в нем я была вольна жить так, как захочу.

Но самым большим чудом была не крыша над головой, а дружба, что расцвела здесь, как самый стойкий полевой цветок. Аннушка стала солнцем в моем новом мире. Ее стук в дверь и звонкий голос: «Тисса, я с пирогами!» – заставляли мое сердце биться чаще от радости, а не от страха.

Мы сидели по вечерам у потрескивающей дровами печки и болтали обо всем на свете. Она рассказывала смешные истории о деревенских жителях, а я, укрываясь в тени своей лжи, рассказывала ей выдумки о жизни у «старой знахарки». Она учила меня печь простые лепешки и рассказывала, где в деревне купить муку, а я учила ее разбираться в травах. И в эти моменты я почти забывала, кто я на самом деле. Я была просто Тиссой. Подругой Аннушки. Деревенской травницей.

Как-то раз, глядя на то, как Аннушка заливается смехом, рассказывая о проделках соседского козла, я поймала себя на мысли: я счастлива. По-настоящему, глубоко счастлива. Это чувство было таким хрупким, таким новым, что я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть его. Оно было соткано из запаха хлеба, тепла дружбы и уверенности в том, что завтрашний день будет таким же спокойным.

Я знала, что за стенами этого дома поджидают опасности. Что меня ищут, а мое проклятие все так же дремлет в крови, готовое вспыхнуть от одного неловкого прикосновения. Но здесь, в свете свечи, в кругу дружбы, все это казалось таким далеким. Моя крепость держалась. И я была готова защищать ее до конца.

Той ночью сон нашел меня снова. Не кошмар с темными вспышками и болью, а нечто более коварное и сладкое – воспоминание. Из моей старой жизни. Я снова была там, в своих позолоченных покоях, но не затворницей, а девушкой, чье сердце впервые забилось в такт не страху, а надежде.

Мне тогда только что исполнилось девятнадцать. Жизнь проходила в чтении. Книги были моими окнами в мир, и фрейлина по моей просьбе приносила их из дворцовой библиотеки. Однажды, раскрыв старый фолиант о звездах, я нашла меж его страниц сложенный листок.

«Тому, кто читает это. Если ты, как и я, каждую ночь перед сном наблюдаешь за звездами, оставь ответ. Давай смотреть на них вместе».

Это было неожиданно. Безумно. И для меня, жившей в вакууме одиночества, – неотразимо. Я ответила. Так началась наша тайная переписка.

Моего таинственного собеседника звали Ридан. Он был помощником библиотекаря. Наши записки, спрятанные меж пожелтевших страниц книг, стали моим главным сокровищем. Он описывал мне запах старых фолиантов и свежего пергамента, рассказывал смешные истории о придворных, которых видел украдкой. Я делилась с ним мыслями о прочитанном, своими мечтами о мире за стенами, где воздух не стерилен, а пахнет дождем и землей.

Мы влюблялись. Строка за строкой, письмо за письмом. Это была любовь душ, а не тел. Любовь, в которой не было места проклятию. Для него я была не принцессой и не проклятой – я была просто «Той, что всегда меня понимает». Он даже не знал, кто я такая. А он для меня был единственным, кто видел меня настоящую.

И однажды, в одном письме, он написал те роковые слова:
«Я не могу так больше. Слова – это прекрасно, но я должен увидеть тебя. Хотя бы раз. Я схожу с ума от одной лишь мысли о тебе, моя звездочка. Сегодня, в полночь, в южной оранжерее. Я буду ждать».

И я, по уши влюбленная, ослепленная надеждой… согласилась. Я любила его. Так сильно любила, что готова была бросить все и сбежать, лишь бы быть с ним рядом всегда.

Во сне я снова переживала тот побег. Дрожащими руками накинула темный плащ. Сердце колотилось, как птица в клетке, но на этот раз – от предвкушения. Я прокралась по спящим коридорам, сердце выпрыгивало из груди. Вот он, поворот к оранжерее. Влажный, густой воздух, пахнущий землей и ночными цветами. И он. Стоял спиной ко мне, силуэт в лунном свете. Мой Ридан.

– Ридан? – прошептала я, и голос дрогнул от волнения.

Мне казалось, что грохот моего сердца сейчас слышит весь замок – так сильно оно стучало, заставляя дрожать все тело.

Он стоял там, в лунном свете, что пробивался сквозь стеклянные своды оранжереи. Его лицо было молодым, красивым, а глаза горели тем самым огнем, что я знала по его письмам – пытливым, умным, нежным.

– Тисса, – прошептал он, и мое имя в его устах прозвучало как самая сладкая музыка. Он протянул ко мне руку. – Моя Тисса. Ты еще прекраснее, чем я представлял.

Инстинкт заставил меня отпрянуть, как от раскаленного железа.

– Нельзя! – вырвалось у меня, голос сорвался до шепота. – Я должна признаться тебе. Я… Тиссанея. Пожалуйста, прости, что не сказала тебе раньше, просто боялась, что ты перестанешь писать мне, как только узнаешь, кто я такая.

– Я знал, кто ты, – тихо признался Ридан, смущенно улыбнувшись. Боги, какая же у него была улыбка. Сердце замирало. – Прости, знаю, что не должен был, но не сдержался. Я так сильно хотел увидеть тебя, что умолял фрейлину рассказать мне, как тебя найти. И тогда она призналась, что ты принцесса. Та самая, которую от всех скрывают. Как самое главное сокровище королевства. Теперь я понимаю, что так и есть. Ты и правда сокровище. Ты так прекрасна, что мне чудится, будто я сплю.

Его признание комом встало в горле.

– Скрывают… да. Но тому есть причина. Ты должен знать.

Я выпалила ему все. О постыдном колдовстве, о похоти, что вспыхивает в мужчинах от одного прикосновения к моей коже. Я ждала отвращения, страха.

Но он только покачал головой, и его взгляд стал еще нежнее, еще тверже.

– Мне так жаль, что тебе пришлось все это пережить, Тиссанея. Но знай, никакое проклятие в мире не заставит меня причинить тебе боль, – его голос был тихим, но полным такой силы, что у меня перехватило дыхание. – Я люблю тебя. Не ту, что на портретах, а ту, что пишет эти письма для меня. Тебя. Всю, целиком, полностью. А желание, что несет проклятье, – он смущенно отвел взгляд, мечтательно улыбнувшись. – Ему не стать сильнее того, что я испытываю от одного взгляда на тебя. Я не касаюсь твоей кожи. Но уже мечтаю о том, чтобы ты всегда была моей – вся, целиком, и мысли и твои ласковые касания. И если этот мир враждебен к нам, я увезу тебя. На край света. Лишь бы быть с тобой. Если ты позволишь.

Он говорил пылко, страстно, и я верила каждому слову. Я верила в его любовь, как в единственную истину во всей своей несчастной жизни. Вот оно. Я нашла его. Того самого.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала я, и слезы покатились по моим щекам.

Он медленно, давая мне время отпрянуть, шагнул вперед и приблизил свое лицо. Застыл всего в мгновении. И, не найдя сопротивления, его губы коснулись моих. Это был мой самый первый поцелуй. Нежный, трепетный, полный всей той любви, что мы месяцами вкладывали в наши записки. Мир перевернулся, и я почувствовала, как тает лед страха. Как расцветают цветы в моей душе.

Он был прав. Наша любовь сильнее любых проклятий.

Но потом я почувствовала перемену. Его дыхание сбилось, участилось. Поцелуй стал жадным, жаждущим. Его руки, которые секунду назад почтительно лежали на моих плечах, впились в них с силой. Он глухо застонал, но это был уже не стон любви, а что-то темное, животное.

Проклятие просыпалось.

Я заглушила в себе яркую вспышку страха, потому что сама решилась на это. Я знала, что так будет. Что проклятие заставит желание вспыхнуть ярче пожара. Но ведь желание и без того жилу внутри нас?

Вместе со страхом я ощущала жар, спускающийся в самый них живота с каждым новым вздохом, что он у меня украл. Мне было страшно. Но я заставила себя идти до конца. Если не с ним… то больше ни с кем.

И в этот миг безумия и веры я приняла его. Я подумала: «Да. Если это он, то я готова. Я хочу принадлежать ему. Только ему. Моей первой и самой большой любви». Это было самопожертвование, отчаянная попытка превратить проклятие в дар. Теперь я это понимала. Но тогда…

– Ридан... – прошептала я, позволяя ему прижать себя к себе еще сильнее.

Он срывал с меня плащ, его пальцы дрожали, но уже не от нежности, а от всепоглощающего желания, выжженного в его крови магией. Тяжелая ткань соскользнула с моих плеч и упала прямо на куст алых, бархатных роз, примяв их под своей тяжестью.

Я закрыла глаза, отдаваясь потоку, готовая пойти с ним до конца. Готовая отдать ему все в этом лунном саду, на лепестках растоптанных цветов...

Воздух в оранжерее был густым и влажным, пах землей, ночными фиалками и нашими поцелуями. Его губы на моих уже не были нежными. Они были жаждущими, требовательными, и я отвечала им с той же отчаянной стремительностью, позволяя слезам сбежать по щекам.

– Тиссанея... – мое имя на его устах было хриплым стоном, полным того самого желания, которого я так боялась и так долго желала. Руки скользнули с моих плеч, ладони обжигали кожу через тонкую ткань платья. – Ты так идеальна... Я не могу... не могу думать ни о ком, кроме тебя.

Это было проклятие. Оно говорило его устами, сжигало его изнутри. Но я закрыла на это глаза. Видела только его – Ридана, того, кто писал мне стихи, кто видел мою душу. И если это была цена за то, чтобы быть с ним, я была готова ее заплатить.

Его пальцы нашли шнуровку на моей спине. Они дрожали, путались в узлах, и от этой дрожи, от этой нетерпеливой неловкости у меня свело живот.

– Я хочу тебя, – прошептал он, и его голос был низким, густым, как мед. – Пожалуйста, я должен... должен видеть тебя.

Ткань с шелестом поддалась. Сначала тяжелый бархатный плащ, уже лежавший у наших ног. Затем легкое шелковое платье. Он стянул его с одного плеча, потом с другого, и ткань, словно живая, соскользнула вниз, обнажая кожу, мурашками бегущую по ней от ночной прохлады и его взгляда.

Он замер, глядя на меня, стоящую в одной тонкой сорочке, ласково обнимающей все изгибы. Его грудь тяжело вздымалась. Горячее рваное дыхание касалось кожи.

– Боги... – это прозвучало как молитва и как проклятие одновременно.

Он не стал медлить с остатками одежды. Его руки, сильные от тяжелых фолиантов, рванули тонкий лен. Раздался неприличный, резкий звук рвущейся ткани. И вот я уже стояла перед ним полностью обнаженная, под взглядом луны и его горящими, почти черными от страсти глазами. Стыд должен был сжечь меня заживо, но его было меньше, чем лихорадочного трепета. Он смотрел на меня так, словно я была сокровищем.

– Я не могу остановиться, ты будто ангел, – бормотал он, его руки скользили по моим бедрам, обжигая кожу, оставляя следы огня. Пальцы впились в кожу, прижимая к нему так плотно, что я чувствовала каждую складку его одежды, каждое напряжение его тела. Моя нежная кожа столкнулась с грубой тканью.

После он просто повалил меня на землю, на ту самую клумбу с алыми розами, куда упал мой плащ.

Мгновение острой, колющей боли в спине заставило меня ахнуть. Шипы впились в обнаженную кожу. Но я закусила губу. Это была боль, которую я выбрала сама. Боль во имя любви. Я смотрела на него, на его разгоряченное лицо, на губы, припухшие от наших поцелуев, и видела в нем не жертву проклятия, а своего любимого. И я, как готовая на все влюбленная женщина, лежала перед ним на алтаре из цветов, готовая принять все.

Он был на мне, его вес прижимал меня к земле, к шипам, углубляя их уколы, смягченные только тканью плаща. Каждое его движение, каждый жест был порывистым, лишенным той нежности, что была в его письмах. Но я принимала это. Обвила его шею руками, чувствуя, как напряжены его мускулы, и шептала ему в ухо единственную правду, что у меня оставалась:

– Я твоя, Ридан. Только твоя. Возьми меня. Забери все.

Смятение бушевало во мне вихрем. Одна часть – та самая запертая в башне принцесса – сгорала от стыда. Каждый его взгляд на мою обнаженную кожу, каждый луч лунного света, ласкающий изгибы моего тела, который до этого видел лишь я сама, заставлял меня внутренне сжиматься. Этот стыд был холодным и цепким, он шептал мне закрыться, убежать, спрятать это тело, что стало источником такого безумия.

Но была и другая часть. Дикая, отчаянная, жаждущая. Та, что месяцами питалась его словами и теперь жаждала плоти. Она была огнем, который сжигал холод стыда дотла. Я сознательно давала этому огню разгореться, раздувала его, цепляясь взглядом за его разгоряченное лицо, за темные зрачки, в которых не осталось ничего, кроме меня.

Его руки скользили по моим бедрам, и кожа под его пальцами горела. Ладони были шершавыми от работы, и это ощущение – грубое, реальное – заставляло меня вздрагивать. Он наклонился, и его губы обжигающим влажным поцелуем коснулись ключицы. Потом поползли ниже.

– Не смотри... – сорвался с моих губ жалкий, робкий шепот, когда его взгляд упал на мою грудь.

Инстинктивно, мои руки дернулись, чтобы прикрыться.

Но он был быстрее. Его пальцы мягко, но неумолимо обвили мои запястья. В его глазах читалась не жестокость, а какое-то одержимое, бредовое желание видеть все.

– Нет, – его голос был хриплым. – Я должен видеть. Ты слишком прекрасна.

Он прижал мои руки к холодной земле, прямо в колючую чащу роз над головой. Острый шип впился в ладонь, и я вскрикнула, но он, казалось, не слышал. Его внимание было всецело поглощено моей грудью.

Он наклонился, и его горячее дыхание обожгло кожу. Потом его губы сомкнулись вокруг одного соска, а пальцы другой руки принялись ласкать вторую грудь. Сначала нежно, кружащими, исследующими движениями. Но очень скоро нежность сменилась жадностью. Его поцелуи стали влажными, сильными, почти болезненными. Он покусывал и сосал, заставляя меня выгибаться под ним, тихо постанывая. Стыд отступал, сменяясь волнами пьянящего, огненного удовольствия, которое я никогда не знала.

Пока его рот занимал мою грудь, я почувствовала, как он свободной рукой торопливо стаскивает с себя штаны. Тяжелая ткань грубо сползла, и тогда я ощутила его полностью. Горячего. Напряженного. Прижимающегося к моему бедру.

Испуг, дикий и первобытный, снова дернул меня. Я попыталась сомкнуть ноги, слабо дернула руками, все еще зажатыми в его хватке.

– Ридан... подожди... Чуть медленнее, – прошептала я, голос мой был полон слез и желания.

Но он лишь сильнее вдавил мои запястья в шипы. Боль пронзила острой, ясной нотой, смешавшись с нарастающим между ног странным, влажным ожиданием.

– Не могу, – простонал он, его лицо было искажено страстью, которая уже не принадлежала ему. – Прости... не могу ждать.

Головка уперлась в тугой вход, смешавшись с влагой, что сочилась из меня. Все мое нутро затрепетало, стало горячим, скрутилось в болезненный комок желания. И он вошел. Резко, без предупреждения, заполняя собой всю меня, разрывая невидимые преграды. Боль была острой, яркой, как удар кинжала. Я закричала, но мой крик утонул в его губах. Он снова поцеловал меня – глубоко, властно, забирая мое дыхание, как забирал мое тело, мою невинность, мою иллюзию выбора.

Толчок. Еще толчок. Быстрее. Чаще.

И пока он двигался во мне, а шипы роз впивались в спину и ладони, я смотрела на звезды сквозь стеклянную крышу и цеплялась за одно-единственное чувство, как за спасительную соломинку: Любовь. Это ради любви. Даже если эта любовь сейчас выглядела как наваждение. Даже если это было проклятие. Я отдавала себя ему. Всю.

Его тело на мгновение замерло, давая мне прочувствовать каждое жгучее изменение внутри – разрыв, растяжение, вторжение. То, как девственная кровь стекает по бедрам. А потом он хрипло приглушенно застонал от наслаждения. И начал двигаться снова.

Сначала медленно, неловко, будто сам был пойман между желанием и осознанием причиняемой боли. Но проклятие, этот невидимый кнут, било по его воле, и медлительность быстро сменилась нарастающим ритмом. Его бедра встретились с моими в резком, требовательном толчке. Я ахнула, выгибаясь.

– Тисса... – мое имя на его устах было стоном, полным муки и восторга. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою щеку. – Ты такая... тугая.

Он двигался все быстрее, его таз задавал неистовый, жадный ритм. Каждое движение заставляло шипы роз глубже впиваться в мою спину, но странным образом эта боль теперь стала фоном, отдаленным эхом, в то время как все мое существо сосредоточилось на том, что происходило внутри.

Я чувствовала каждый сантиметр его члена, скользящего во мне – сначала с сопротивлением, а потом... потом что-то изменилось. Боль стала притупляться, уступая место странному, глубокому давлению, которое начало разливаться по низу живота горячими волнами. Я почувствовала влажность между нашими телами. Это было не только возбуждение, но и моя кровь, кровь моей невинности, окроплявшая лепестки алых роз подо мной, смешиваясь с их ароматом, создавая какой-то первобытный, ритуальный запах жертвоприношения.

– Я люблю тебя, – хрипло шептал он, впиваясь губами в мое плечо, и в его словах была такая отчаянная искренность, что я поверила. – Боги, я люблю тебя. Ты моя. Только моя.

– Я твоя, – выдохнула я в ответ, и слезы текли по моим вискам, смешиваясь с потом на его лбу. Это были слезы прощания с девочкой, которой я была. И слезы приветствия тому, что рождалось сейчас – женщине, познающей плоть.

И тогда это случилось. Волна. Не боль, а нечто обратное – нарастающий, горячий, пульсирующий спазм удовольствия, который шел из самой глубины. Я ахнула, мои глаза широко распахнулись, застыв на звездах, которые видели нашу первую встречу. Я перестала замечать шипы. Перестала замечать все, кроме этого нарастающего вихря внутри.

Он почувствовал это. Его движения стали еще более стремительными, почти яростными. Он прижал меня к земле всем своим весом, вжимая в колючее ложе, и этот последний укус боли смешался с первыми по-настоящему сладостными судорогами, вырывающимися из моей груди в виде долгого, прерывистого стона.

– Да... вот так... – его голос сорвался, тело напряглось, и я почувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри, изливая горячую влагу, которая смешалась с моей болью, кровью и рождающимся наслаждением.

Он рухнул на меня, тяжелый, весь дрожащий. А я лежала под ним, вся в слезах и в его семени, глядя в ночное небо, и чувствовала, как наше с ним дыхание постепенно выравнивается, сливаясь в один уставший, прерывистый ритм. И в этой тишине, пахнущей розами, кровью и сексом, жила лишь одна мысль: оно того стоило. Ради него. Все оно того стоило.

***

Шрамы на спине теперь ныли перед дождем. Тупая, тянущая боль, знакомая до тошноты. Они были моим самым стойким напоминанием. Не о боли от шипов, а о том, что случилось после.

Мариэтта нашла меня тогда. Увидела окровавленную спину, разорванное платье и пустоту в глазах. Она не спрашивала ни о чем. Просто молча, с дрожащими руками, обработала каждую царапину, каждую ранку. А потом я ждала. Днями, неделями. Проверяла тайник в книге о звездах. Сначала там была пустота. Потом – одно-единственное письмо.

«Тиссанея. Я люблю тебя. Всем сердцем люблю, клянусь. Но то, что случилось... я не контролировал себя. Я стал зверем. Я боюсь, что наша любовь не переживет твоего проклятия. Я боюсь снова потерять себя в тебе. Поэтому уезжаю. Перевожусь в другую библиотеку. Прошу, прости меня. И не ищи. Прощай».

Сердце не разбилось. Оно рассыпалось в пыль. Он любил меня, но выбрал бегство. Наша великая любовь, построенная на словах, не выдержала испытания плотью. Она завяла, как те самые розы, смятые нашими телами.

Я резко встряхнулась, отгоняя призраков. Сегодняшний день требовал действий, а не самобичевания. Я обошла дом и открыла потайную дверцу, что вела прямо за прилавок. Мое безопасное убежище. Щелчок замка прозвучал как приветствие.

В лавке уже пахло чужаком – дорожной пылью, кожей и чем-то еще, древесным и теплым. Посетитель. Я замерла за занавеской, делая глубокий вдох, натягивая на себя маску «больной травницы». Но прежде чем выйти, невольно провела ладонью по грубой ткани платья на спине. Шрамы горели. Будто предупреждая. Будто напоминая, что доверять – значит снова рисковать быть растоптанной.

Собравшись с духом, я отодвинула занавеску и вышла к прилавку, пряча дрожащие руки в складках юбки.

Занавеска за моей спиной еще колыхалась, когда я увидела его, и воздух словно вышибло из легких. Он стоял посреди моей убогой лавки, и его присутствие казалось физически невероятным, будто в хлев к рабочему скоту завели молодого, дикого жеребца с королевских пастбищ.

Он был высоким, очень высоким, с плечами, которым позавидовал бы любой королевский стражник. Простая крестьянская рубаха из грубого полотна не могла скрыть мощи его торса, а поношенные штаны обтягивали сильные бедра. Но дело было не в стати. Дело было в лице. Резком, с высокими скулами, прямым носом и упрямым подбородком. Волосы темного, как влажная земля, цвета были слегка растрепаны, будто он только что пробирался сквозь чащу. А глаза... глаза были цвета теплого янтаря, и в них светился живой, пытливый ум, которого я не видела ни в одном деревенском жителе.

Обычно ко мне заходили усталые, сгорбленные работой люди, с мозолистыми руками и простой, прямой речью. Этот мужчина был другим. Он стоял прямо, его взгляд был спокойным и изучающим, и от него веяло тихой, невысказанной силой. И странное несоответствие между его внешностью и одеждой заставило меня насторожиться.

– Добрый день, – его голос был низким, бархатным, и он звучал слишком образованно для простолюдина. – Говорят, вы помогаете с недугами. Мне бы что-нибудь от кашля.