Лекарь для Дракона или (не)вернуть генералу власть

Какой же восхитительный, невероятный, совершенно волшебный денёк выдался сегодня, и я никак не могла поверить своему счастью, потому что последние года три вся моя жизнь катилась под откос с неумолимостью гружёного товарняка — каждый новый день приносил очередную порцию стресса, неприятностей и мелких пакостей от судьбы, которая, казалось, задалась целью проверить, сколько ещё я выдержу.

Но сегодня... сегодня всё было по-другому!

Началось с мелочи — с самой обычной, казалось бы, незначительной мелочи, которая тем не менее согрела душу на весь оставшийся день и заставила поверить, что мир не такое уж паршивое местечко.

Утро, метро, час пик, привычная давка — и вдруг он.

Симпатичный, зараза.

Я только втиснулась в вагон, вцепилась в поручень и приготовилась страдать всю дорогу до работы, как вдруг почувствовала на себе взгляд — из тех, что ощущаешь кожей, даже если не видишь источника. Повернула голову — и встретилась глазами с мужчиной, сидевшим прямо напротив входа. Его глаза медленно приподнялись, скользнув по моим ногам, по бёдрам, по талии, задержавшись там, где положено задерживаться мужским глазам, и только когда наши взгляды наконец встретились — он поднялся и кивнул на своё место.

Молча, с лёгкой полуулыбкой.

Это было чертовски приятно.

Каждый раз приятно, хотя в последнее время подобное случалось всё реже — то ли современные мужчины разучились замечать женщин, то ли решили, что уступать место в метро это что-то из прошлого века, то ли настолько утонули в своих смартфонах, что окружающий мир для них просто перестал существовать. Едешь так, стоишь, ноги гудят после смены, а вокруг сидят здоровые лбы и тычут пальцами в экраны, будто там ответы на все вопросы вселенной.

Но он был другой.

Молодой, красивый, блондин с чуть удлинённым носом, который придавал его лицу какое-то аристократическое благородство, и глазами — изумрудными, яркими, цепкими. Улыбнувшись белоснежной улыбкой, он кивнул мне, молча отвечая на моё тихое «спасибо», и отошёл к дверям, но его взгляд так и продолжал буравить меня всю дорогу.

Надо сказать, мужского внимания я никогда не была обделена, и возраст тут не помеха — тридцать семь лет, да, но я за собой слежу, трижды в неделю хожу в спортзал, два раза на степ-аэробику, и фигура у меня всё ещё очень даже ничего, не хуже чем у двадцатилетних. Каштановые волосы с редкими серебристыми нитями на висках, которые хороший колорист превращает в модное мелирование, стройные ноги, талия на месте — да и почему мужское внимание должно куда-то деться, скажите на милость? Я твёрдо уверена, что и в пятьдесят, и в шестьдесят, и в семьдесят буду выглядеть ягодкой, а в восемьдесят стану той самой стильной старушкой, на которую оборачиваются молодые мужчины, потому что настоящая женщина с возрастом только хорошеет.

Правда, этого симпатичного бедолагу мне сводить с ума было совершенно незачем.

Я неторопливо положила правую ладонь на левую — будто невзначай, будто просто так, но на самом деле точно зная, что делаю — и золотое кольцо блеснуло в тусклом свете вагона, как маленький золотой стоп-сигнал.

Обручальное кольцо.

Пятнадцать лет на моём пальце, а последние три года — как тюремные колодки, которые хочется скинуть, но я гоню эти мысли прочь каждый божий день.

Мы с Серёжей давно живём как соседи — соседи, которые делят квартиру, счета и постель, но уже не делят жизнь. Спорим из-за мелочей, ругаемся из-за ерунды, молчим за ужином, отворачиваемся друг от друга во сне. Но я верю — всё ещё верю, несмотря ни на что — что он одумается, вспомнит, каким был раньше, каким нежным и внимательным. Вспомнит день нашей свадьбы, тот солнечный июль, белое платье, букет ромашек, его клятвы — и заявится домой с цветами. Обнимет, скажет что соскучился, что был дураком.

Сегодня.

Может быть, сегодня.

Я верю в него.

Заметив обручальное кольцо, красавчик-блондин слегка нахмурился и приподнял бровь — безмолвно говоря что-то вроде «бывает, не повезло, в следующей жизни». А затем достал телефон и уткнулся в экран, изредка поглядывая на меня, но уже без того сладостного пламени во взгляде. На моей остановке я поднялась, и взгляд случайно — совершенно случайно, клянусь — упал на экран его телефона.

Переписка с контактом «Любимая», сердечки и смайлики.

Вот урод!

Но на этом прекрасная сторона дня не закончилась — о нет, судьба решила расщедриться и подарить мне ещё один повод для радости.

В аптеке «Плюс Здоровье», где я работала уже шестой год, наконец-то нашлась пропавшая партия Оземпика — три упаковки по восемнадцать тысяч каждая, пятьдесят четыре тысячи рублей, которые весь последний месяц грозились повесить на меня.

Да, смена была моя, да, я принимала товар, да, накладные — мои, но к пропаже этого чёртового препарата я не имела ни малейшего отношения.

Настаивала на своём до последнего, хотя в мою защиту не было ничего — записи камер «случайно» исчезли именно в тот злополучный день, а мой начальник, Геннадий Борисович, делал всё возможное, чтобы превратить мою жизнь в ад.

Скользкий тип — другого слова не подберёшь.

Представьте себе мужчину под метр восемьдесят, худого и сутулого, с впалой грудью и острыми локтями, вечно торчащими в стороны. Бледное вытянутое лицо, маленькие бегающие глазки, жиденькие усики, которые он явно отращивал для солидности, но добился только сходства с подозрительным типом из криминальных сводок. Белый халат — обязательный для всех нас — висел на нём мешком и был вечно измят, а ещё он имел отвратительную привычку постоянно вытирать о его полы потные ладони.

И звонить мамочке.

Каждый час, иногда чаще, он доставал телефон и названивал мамаше, стоя в паре метров от меня, и самое мерзкое — он обсуждал с ней меня. Громко, не стесняясь, будто я не слышу.

Но хуже звонков было другое.

Аптека наша располагалась в узком помещении, и проход за прилавком был такой, что двоим взрослым не разминуться. И Геннадий взял за привычку сновать туда-сюда по двадцать раз на дню, хотя ему там совершенно нечего было делать, и каждый раз, протискиваясь мимо меня, он прижимался чуть дольше и чуть плотнее, чем требовалось, и я чувствовала — чувствовала его возбуждение сквозь ткань брюк.

Меня мутило от отвращения, хотелось уволиться и никогда больше не видеть его потную физиономию, но ипотека, кредиты, запланированный отдых в Турции.

Говорят, что нас не убивает — делает сильнее, и со временем я почти научилась не замечать его звонки мамаше, почти привыкла к его скользким подкатам. Пыталась припугнуть мужем — мол, попрошу сегодня встретить меня после работы. Но знала, знала прекрасно, что даже если попрошу — Серёжа не придёт. Даже если скажу, что начальник меня лапает — скажет, что я преувеличиваю.

Он всегда избегал проблем — мой муж.

На парковке, когда хам подрезал нашу машину и вышел разбираться — Серёжа молча сидел в салоне, пока я орала на этого дегенерата в одиночку. В магазине, когда кассирша хамила — он смотрел в сторону. На семейных ужинах, когда его мамаша отпускала колкости — молчал.

Я любила его и ненавидела одновременно, и с каждым днём всё труднее было понять, какое чувство перевешивает, какое скоро захватит меня целиком и не оставит места другому.

Но сегодня!

Сегодня этот дохляк Геннадий сидел в углу тише воды, ниже травы, лепетал что-то в телефон маменьке и оправдывался, что накладные «случайно завалились за стол», а партия препаратов была «убрана на сохранение и забыта». Проверка из головного офиса смотрела на него как на таракана, и я наслаждалась каждой секундой его позора.

Пусть его мамаша сегодня огреет ремнём.

Или чем похуже.

Хоть где-то справедливость, потому что повесить эти пятьдесят четыре тысячи хотели на меня — почти моя зарплата, ипотека за месяц.

Пронесло.

Может, и вечер будет таким же прекрасным? Ради сегодняшнего вечера я даже пропустила степ — хотелось скорее домой, рассказать Серёже обо всём, что случилось. Поворковать с подругами было бы здорово, столько всего произошло за день, но высказаться по-настоящему я могла только мужу.

Если он будет слушать.

Если хоть раз оторвётся от телефона и посмотрит на меня.

Всю эту неделю он задерживался на работе — отчёты, сверки, закрытие квартала. Я привыкла ложиться в постель одна, просыпаться одна, завтракать одна.

Но сегодня должно быть по-другому. Ведь сегодня день нашей свадьбы, о котором я надеюсь, он не забыл.

И я не ошиблась — всё было очень по-другому.

Выйдя с работы, я набрала его номер — просто хотела услышать голос, узнать, как дела, сказать, что люблю.

Он не ответил.

Зато пришло сообщение.

*Наташа, прости, но я всё решил. Я ухожу к Кристине. На выходных заберу вещи и Рыжика. Сам подам заявление на развод. Прости.*

Я стояла посреди тротуара и читала эти строчки снова и снова, а они не желали складываться в смысл.

Прости?

За что — прости? За пятнадцать лет брака? За ипотеку, которую мы ещё семь лет выплачивать? За кредиты, за ремонт, за всю эту жизнь, которую строили вместе?

И Рыжика заберёт?

Рыжик... мой рыжий наглый кот, который встречал меня каждый вечер у двери, тёрся о ноги, мурчал громче трактора и смотрел с таким видом, будто я — единственный достойный человек в этой квартире. Серёжа его игнорировал, а теперь забирает?

И тут меня накрыло.

Кристина.

Мы забрали Рыжика у Кристины — пять лет назад, когда я листала группу помощи животным и увидела объявление про рыжего котёнка, которому ищут дом. Я уговорила Серёжу поехать, я нашла адрес, я заставила его тащиться на другой конец города...

Получается, я сама их познакомила.

Дверь тогда открыла невзрачная девушка — лет двадцати пяти, почти на десять лет моложе меня, но выглядевшая так, будто жизнь её изрядно потрепала. Волосы мышиного цвета, сальные, собранные в жидкий хвостик. Кожа бледная, блестящая от жира. На носу — огромные очки в уродливой оправе. И запах из квартиры — тяжёлый, густой дух кошачьей мочи, дешёвого корма и чего-то кислого, намертво впитавшийся в её одежду, в её волосы, в саму её суть.

Единственное, чем она выделялась — грудь.

Размер четвёртый, не меньше, натягивающий застиранную футболку так, что ткань грозила лопнуть. И мой муж — мой Серёжа — уставился на эту грудь так, будто увидел святой Грааль. Я видела его взгляд, видела идиотскую улыбку, видела, как он жал ей руку слишком долго.

Но не придала значения.

Идиотка.

Неужели он повёлся на сиськи? Променял меня — меня! — на это? На серую мышь с сальными волосами и квартирой, провонявшей кошками?

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет — коту под хвост.

Предатель. Сволочь. Трус.

Побоялся сказать в лицо — прислал сообщение. После пятнадцати лет брака — жалкое сообщение.

А может... может, это шутка?

Дурацкий розыгрыш?

Сейчас он позвонит и скажет — попалась, я так тебя проучил, чтобы ценила...

С этой мыслью, окутавшей меня плотно и глубоко, я шагнула на пешеходный переход, не заметив, что горит красный.

— Женщина!!!

Я оскорбилась и попытались возразить:

— Какая я вам женщина! я деву...

Автобус я так и не увидела.

Боль была короткой, ослепительной — и сразу ушла, сменившись темнотой и тишиной, густой и тёплой, как вода в летнем озере.

А потом — голос.

Женский, старый, встревоженный.

— Аэлирин! Аэлирин, дитя, очнись!