Лекарь Жестокого Генерала, или Скандальный Отбор

Он здесь.

Жестокий Генерал.

Я стояла у окна, сжимая занавеску в пальцах. Ни факелов, ни звона доспехов. Только глухой, едва различимый топот копыт — по снегу, по будущей могиле нашего дома.

Я не чувствовала пальцев.

Камень под ногами был ледяным, дыхание — рваным. Колени дрожали, спина затекла, но я не двигалась.

Ни шороха, ни вдоха.

Я смотрела на него.

Высокий. Черное, плотное пальто с широкими наплечниками подчеркивало силу. Каждое движение — выверенное, тяжелое.

Лицо было… таким, что хотелось смотреть и не отрываться. Настоящая драконья красота — хищная, правильная, будоражащая.

Острые скулы, резкие, как лезвие ножа. Нос прямой, с едва заметной горбинкой — то, что обычно портит лицо, но ему шло.

В глазах — бездна. Карие, почти черные, блестящие. Цепкие.

Когда поднял голову вверх, я непроизвольно подалась назад. Бежать. Бежать от него срочно вниз.

Мать встретила меня уже одетая, в простой одежде, без драгоценностей — только крест из старой вишни на шее. Она села рядом на сундук, обняла, прижала к себе.

Словно я еще маленькая. Будто не за мной шла армия.

— Матушка, нам срочно нужно выбираться, — выдохнула я.

— Нет, мы останемся здесь. От генерала бежать бесполезно, — прошептала она. — Я знала, что так будет. Мы все знали. Просто никогда не говорили. И догадывались, кто ты.

Они знали, что я попаданка?

— Кто вам сказал?!

— Никто, Мирося. Ты ведь у нас — как травка в чужом поле. Словечки твои чужие, взгляд — чужеродный, цепкий. Ты в детстве не знала, что такое рушник, но знала, как делать уколы иглой. Мы все поняли. Давно.

Я замерла. Губы дрогнули.

— Почему вы молчали?

— Потому что любили, — тихо ответила она. — Нам не нужно было ведовать, откуда ты. Главное — какая ты. Наша. Милая. Мудрая. Добрая. А попаданка ты или звезда с неба — неважно. Мы никогда не скажем. Никому.

— Он убьет вас… если не найдет меня…

Она не ответила. Просто погладила по волосам, словно утешала от ночного кошмара, а не от приближающейся казни.

В комнату вошел отец. Строгий, как всегда. Только плечи опущены. Взгляд тяжелый.

— Он требует имя. Кто в доме — чужая. Кто принес знания, что не принадлежат этому миру.

— Он не найдет, — сказала мама. — Мы спрячем Мирославу.

Отец посмотрел на меня долго, словно запоминал каждую черточку лица.

— Мы ведь думали, что ты ведунья. Или дитя Перуна. Милая… как же так вышло. Кто нас сдал?

Славный вопрос. Уж его я узнаю.

— Но вы... не боялись? — прошептала я.

— Боялись, — отец кивнул с печальной улыбкой. — Но не тебя. Никогда тебя. Мы боялись, что тебя когда-нибудь заберут. Что придет кто-то, кто будет считать, будто ты — ошибка.

Горечь собралась во рту. Руки затрясла мелкая дрожь.

— Прости, папа. Я не хотела…

— Не смей, — оборвал он резко. — Никогда не проси прощения за то, кто ты есть. Ведь ты… наше любимое счастье.

Я бросилась в объятия отца. Крепкие. Надежные. Он был моим папой десять лет. И я таковым его считала. Вернуться назад никак нельзя было, поэтому осталась здесь. И чужая семья приняла меня, как родную.

Брат привел Маренку, служанку, что знала все тайники. Она молча кивнула — ее уже посвятили. Она обеспокоено сжимала подол.

— Со мной, княгинюшка, — прошептала она. — Я знаю, где вас спрятать.

Я бросилась к родным.

— Я не хочу! Я не могу вас оставить! Пойдемте вместе!

Мама зажала мне рот ладонью. В ее глазах стояли слезы. Ладонь была холодной. По щекам ее текли слезы. Она тихо всхлипнула.

— Слушай, Мирочка. Если ты выйдешь — нас все равно убьют. Но ты... ты сможешь выжить. А значит — не зря все это. Спрячься. Ради нас. Ради рода.

Я не успела сказать «люблю». Я только запомнила ее запах — лаванды, золы и тепла.

Служанка Маренка отвела меня в безопасное место. А сама ушла. Меня заперли в узком тайнике, где пахло плесенью, воском и пылью. Я сидела скрюченная, укутавшись в старый шерстяной плащ.

Через тонкую щель я видела зал. И все слышала.

Мама, папа и брат сидели, ожидая Жестокого Генерала. Чье слово – закон. Он сам решал, что делать и с кем. И его задачей было убийство попаданок.

Зал залило холодным, белым светом.

Он вошел без грохота, без фанфар, как хозяин. Высокий, жилистый, в черном плаще, в каплях снега на волосах.

— Князь Соловьев, — от его голоса побежали мурашки по коже.

Низкий. Бархатный. Пьянящий, пугающий до трепета в груди. Такой, от которого дух замирал.

— Где она?

— Кого вы ищете? — холодно спросил отец.

Он хороший князь. И лучший отец. Папа… пожалуйста, пусть все будет хорошо.

— Деву. С чужим знанием. С даром не отсюда.

— В нашем роду всегда был дар, — вмешалась мама. — Мы — целители.

— Кто в вашем доме лечил слепого мальчика из Крынки, когда не помогали даже ведуны?

— Наши целительницы. Женщины рода Соловьиных испокон веков знали…

— Врешь.

Звук удара. Потом треск. Кто-то упал на пол. Мама?! Сердце сжалось. Мама… мамочка!

— Кто в вашем роду лечит болезни, которые не поддаются целителям? Кто знает имена трав, которых нет в наших землях?

Я внутренне вздрогнула. Он знал. Знал, какими знаниями я обладала.

— Дар, — ответила мать. — Наш род испокон веков благословлен и…

— Ложь, — рявкнул генерал. — Попаданцы — искажение. Они несут знания, которые ломают равновесие. Они опасны.

— Опасны? — Брат шагнул вперед. — Они способны спасти…

Он не успел сделать второго шага. Один взмах руки генерала — и брат повалился, задыхаясь, с арканом темной магии на шее.

— Я повторю. Кто она?

Они молчали. И я — тоже.

Мой голос застрял в горле. Тело окаменело от страха. Я не могла пошевелиться. Да и если бы могла, то что? Меня бы сожгли. Разорвали. Я видела, как поступают с такими, как я.

Родителей казнят. И я ничем им не могу помочь. Бесполезная попаданка.

— Так торопитесь на тот свет, князь Олег и княгиня Елена?

Повисло молчание.

— Прекрасный ответ. Повязать их, — хрипло бросил Генерал. — Пытки отучат от упрямства.

И началось.

Я не помню всего.

Только огонь — на пальцах брата.

Крик матери, когда ей вонзили шипы под ногти.

И отца… когда он, весь в крови, прохрипел:

— Мы… ничего… не знаем…

Я выла. Беззвучно. Плотно закрыв рот руками в темной комнате. Заливалась слезами. Кусала ладони до крови.

К утру замок горел.

Снег смешался с пеплом. Я выбралась через нижние ступеньки в тайнике. Никто меня не заметил. Даже он.

Генерал стоял посреди двора, на фоне пылающих башен, и всматривался в лица мертвых и выживших. Искал меня.

— Сожгите все. До основания. Чтобы и следа не осталось.

Он сжег не только замок, но и все княжество. Не пощадил никого. Ни детей, ни женщин, ни животных. Чудовище.

И я это так просто не оставлю.

Он убил всех.

А значит, теперь я — последняя.

И я приду за ним.

Но не как враг.

Нет. Я буду ближе.

Я стану тем, кто коснется его рукой. Кто посмотрит в его глаза. Кто услышит его дыхание.

Я стану его личным лекарем. Только вот как подобраться к Жестокому Генералу?

Ой, девочки! Мальчик тут будет точно огонь!

Выбираем!

1

2

3

4

Жду очень сильно ваших комментариев!)

Я месяц искала варианты. И нашла.

Когда я добралась до Светодолья, центра Земель Прави, у меня было двое лаптей, три серебрушки в платочке и неистовое желание ни с кем не разговаривать.

Ну, может, разве что с вишневым квасом.

Град Ярославль — столица Светодолья, встретила меня бурей — торговой, шумовой и словесной.

Карта для тех, кому интересно:

Люди гомонили, куры кудахтали, рыба ведрами плескалась, и где-то кто-то уже дважды выматерился на козу, которая посреди улицы устроила остановку для жуйного рефлекса.

Город пах роскошью. Ото всюду доносились ароматы свежеиспеченного хлеба, скошенной травы, сваренного молока. Главная дорога – протоптанная, без единого сорняка. Дома высокие, деревянные, украшенные резьбой.

Естественно, и без парочки поганых ароматов не обошлось. Люди работящие, от того и потом несло. Животинки достаточно водилось – от сюда и навозом.

Кто-то щеголял вышиванке, кто-то в рабочей одежде с пятнами, непонятно от чего. У кого коса до пола, а у кого лысина блестела.

Я, как полагается, прислушивалась к местному населению и тихо шла. Мне нужно было найти работу, дом и чего поесть.

А подслушивать – самый эффективный способ все разузнать! Ну а что мне еще делать, пока мозоли натираются?

— Говорю тебе, Дуня, не пущай сына туда, — шептала одна бабка другой у прилавка с луком. — Он еще на печи писается, а туда поди кто не идет?

— Та шо ты гониш, Галь? — шипела Дуня в ответ, подправляя платок. — Там не простая служба, а при самом князе! Князь-то теперь у нас… сам Жестокий Генерал!

— Та тиха будь! — шикнула на нее. — Князь Торен он. Торен. За кличку оту еще по шее получишь.

Я чуть не споткнулась о корень.

Жестокий Генерал. Торен.

Имя резануло слух, как ржавый нож по свежей ране.

Бабки не сбавили оборотов.

— Генерал же он. Был. А теперь, говорят, княжество ему отдали. За заслуги.

— Мелкие такие заслуги, ага, — пробурчала третья, бабка с прилавком меда, особо голосистая. — Одно княжество спалил — второе получил. Небось, третье сожжет — уже царем нарекут!

Я поперхнулась собственным воздухом. Это ж про мое княжество речь. Про мою мать. Про брата, которого пытали. Про дом, где теперь только зола.

Но виду не подала. Подошла к бочке с медом, попробовала на палец — и сделала вид, что ничего не слышала.

Хотя ухо у меня в ту сторону развернулось само собой.

— А шо, князь себе лекаря ищет? — громко шепнула Дуня, будто спрашивала о любовнице соседа.

— Ищет-ищет! — кивнула медовая бабка, с видом знатока. — Говорят, там, где Школа Плетения Слов, отбор будет. Бумаги собирают, народ валит валом!

— А шо у него… — и тут голос понизился до шепота. — …со здоровьицем чего сталося? Не говорит никто. А вдруг сглазили?

— Да кто ж его сглазит-то?

— Ой, бабы, всякое творилось… говорят, чудища из Нави пошли. Мож, они и князя нашего? Ну, того? — она многозначительно провела израненным пальцем по шее.

— Та типун тебе на язык! Нехай живет уже.

Интересно. Значит, генерал таки нуждался в лекаре. Потрясающе. Один лекарь по его душу нашелся.

Школу Плетения Слов я нашла быстро. Во-первых, ее было не заметить только если ты слеп, пьян или родом с другой планеты.

Во-вторых — она сама себя выдавала.

Белоснежное здание высотой доходило чуть ли не до облаков. Купола золотые, блистают так, что зайчики по щекам пляшут. И в центре, над воротами, треугольник с глазом. Всевидящее око.

Как увидела — аж затошнило.

Это ж надо, еще и символику выбрали пугающую. Хотя, чего ожидалось? Здесь и служители церкви, волхвы, ведуньи и песнопевцы. Разношерстный народ собрался. Оттого и символика чудная.

По коже пошли мурашки. Причем не такие хорошие.

Ну… Только я уже пришла. Назад пути нет.

На площади перед зданием стояли трое мужчин у длинного стола. Внешний вид простой. Рубаха, штаны и накидка. А из необычного: у каждого посохи с головами животных. Орла, дракона и волка.

Перед ними — кипа бумаг, чернильницы, перья, списки. Голосистые, как гуси на привязи.

— Отбор! Отбор у князя! Ищется лучший лекарь на службу! С жильем, жалованием и… привилегиями!

Привилегии меня не интересовали. Меня интересовало — приблизиться.

Я подышала, поправила платок, в который закрутила волосы, и встала в очередь. Очередь, кстати, стояла знатная: от бабушек с мазями и вениками до девиц с глазами на поллица и… эээ… чересчур свободным верхом сарафана.

— Ты тоже за лекаря? — спросила меня девица впереди, косясь на мой мешок с полынью и мятой. — А чо умеешь?

Девица была румяная, как печеное яблоко, с глазами навыкате и грудью, которая шла в бой раньше хозяйки. Сарафан на ней сидел так, будто в любую секунду собирался сдаться. Волосы русые, в косу не вплетены, ветер дергал как хотел. Народная красота, одним словом.

— Всякое. Травами лечить, силы восстанавливать.

— Дак ты не для вида, а правда лекарь?! — Девица чуть не задохнулась от эмоций и восторга.

— Самый настоящий. Остальные тут для вида?

— Ясен пень! — Она прыснула. — А то у нас баба и лекарь — это как… коза и прялка! Женщины ж во врачевании дубы! Ну, так волхвы молвили!

Я хмыкнула. Уже хотела что-нибудь ядовито-воспитательное ляпнуть, как вдруг — как назло — послышался голос из-за стола:

— Вы чего пришли?! Баб не принимаем!

Народ аж поперхнулся. Вся женская часть очереди зашумела, заохала, запротестовала.

Некоторые женщины бурно спорили, другие обиженно отворачивались, третьи — хрустели квашеной капустой, демонстративно игнорируя происходящее. А потом… одна за другой начали расходиться.

— Да и правда, — услышала я за спиной. — Чего стоять, если все равно в пролете?

— Небось, у них уже все решено, — бурчала другая. — Лекарями станут те, кто… ну, с бородой, даже если только на спине.

— Пойдем, Галь, хоть вареники слепим. Не с этими же разговаривать!

И женщины зашагали прочь. Кто с гордо поднятой головой, кто с поджатой губой. А я… осталась. Куда я пойду?! Мне идти некуда. Только на работу к тому, кто разрушил мою жизнь.

Вдохнула. Выдохнула. Подошла.

— Ну? — буркнул тот, что с посохом в виде волчьей головы. — Чего не уходишь? Остальные вон уже поняли, где их место.

— А я… не поняла, — ответила я с самой честной улыбкой. — Может, объясните еще раз, медленно?

— У тебя уши с воском, баба? — вступил второй волхв. — Женщин в лекарские ученики не берем. Не положено. Не предназначено. Не предусмотрено природой.

— Да-да, — поддакнул третий. — Женщина — она ж разве может учиться? Она ж в подоле дитя носит, а не знания!

Я моргнула. Улыбка медленно поползла в сторону.

— Ну, чо стоишь, глазами лупаешь? Тебе ж ясно сказали: бабы — в слуги. Вот если хочешь кастрюли тереть, полы мести и отвары на подносе носить — приходи к воротам князя. Завтра. Посмотрим.

И тут я замолчала. Надолго. Минуты на две.
Потому что внутри у меня спорили две Мирославы: одна — гордая, княжеская, обиженная, вторая — выжившая, практичная и очень злопамятная.

И победила, как водится… та, что с планом.

— Беру, — сказала я. — Идет. Буду вашей служкой.

У волхв синхронно приподнялись брови.

Карта, по которой я буду ориентировать вас и себя) Потому что история планируется многогранная) И, возможно, не только с этими героями

Видите, сколько тут всего?) Потрясающая вещь. Где-то есть ошибки. У нас "закос" под старину.

Посмотрим, где же мы находимся.

Я ориентируюсь в основном по этому изображению

Но для красоты сделала еще несколько. Только там нет школы!

— Что? — переспросил волхв.

— Иду в служки. Полы мести, отвары носить. Вы ж сказали — возьмете. Вот и берите.

— Ну, раз настаиваешь… — сказал наконец волчий. — Приходи завтра. С первыми петухами. Опоздаешь — вычтем.

— В смысле? — уточнила я.

— В прямом. Штраф. За каждую минуту — серебрушка. За десять — платье. За полчаса — и без последней косынки останешься.

— Ого…

— Вы, бабы. Народ недалекий. Вам тока у платьях да косынках все понятно. Иди, бестолочь, пока не передумали.

Я закатила глаза. Самый умный нашелся. Утверждаться за счет женщины это так разумно.

— Я бы похлопала вашему остроумию, но руки заняты.

Они заткнулись. Один закашлялся, другой бровью дернул, а третий от возмущения посохом в землю ткнул — и чуть не споткнулся.

А я быстро унесла ноги, пока они еще чего не вякнули.

Отошла от школы, стянула платок, выпустила волосы — и огляделась. Вечер медленно опускался на город, лавки начинали сворачиваться, люди подбирали прилавки, собаки подбирали оброненную рыбу, и только я... я подбирала остатки достоинства и шарила глазами по сторонам в поисках еды и ночлега.

Первый вариант — дом с вывеской "Ключ и Комната".

Подхожу, стучусь:

— Комнатку бы…

— Три серебрушки ночь.

— А еда?

— Еще два.

У меня всего три. Но я на них вообще-то выжить планировала, а не за одну ночь почтительно откинуться на лавке.

Второй вариант — бабка на углу с хмурым котом:

— У вас ночлег есть?

— Есть. Сеновал. Без сена.

— То есть — голая доска?

— Нет, там еще мышь.

— Щедро. Спасибо.

Найти что-то еще не получилось.

Ночевать на улице? Ну а что делать. Не впервой, честно говоря. За этот месяц я где только не спала. Даже на дереве как-то. По утру свалилась, но ничего. Зато поспала.

А тут… лето. Теплая ночь. Звезды. Правда, лавка деревянная и покоцанная. И желудок, который уже минут двадцать устраивал оперу.

Ну и ладно. Спать — потом. Сейчас надо поесть. А на поесть у меня оставалось ровно три серебрушки.

На углу я увидела вывеску «Ковш и Косточка» — трактир, захудалый с виду, с покосившейся вывеской, но известный всем местным.

— Тут же, вроде, повар бывший богатырь? — спросила я у прохожей бабки, что тащила корзину с чесноком.

— Ага. Был. Гришка по прозвищу Три Сковороды. Говорят, как мечом махал, так теперь ложкой мешает. Никто не травился исчо.

Вот оно, мое место.

Трактир внутри оказался уютнее, чем снаружи: запах хлеба, копченого сала и жареного лука окутал меня. Рот сразу же наполнился слюной, а желудок чуть ли не зарычал.

Народу было прилично — в основном мужчины, пара женщин, трактирщица с объемом бедра, равным обороту мельничного колеса, и деревянные скамейки, на которых я сразу мечтательно захотела вздремнуть.

Подошла к столу. Села. Дождалась подачицу.

— Девонька, — кивнула я. — А что у вас можно взять за одну серебрушку?

Я не хотела много тратить. Мало ли, что дальше будет.

— Все, кроме самого дорогого, — пожала она плечами. — Хотите похлебку с перловкой, свиными ребрышками, лепешку с луком, и квас с медом?

— Да ты ж меня прямо залюбила, — выдохнула я. — Несите все. Желательно — сразу.

Подачица улыбнулась. Исчезла. А я откинулась на спинку лавки, пытаясь не думать о грядущей ночи на пороге княжеских ворот. Ничего. Не развалюсь.

Осмотрелась.

В трактире — шумно. Мужики спорят о чем-то, одна пара в углу целуется так, будто у них это последнее в жизни, девица у стойки пьет квас с выражением лица, как будто запивает неудачную свадьбу.

И тут…

Глаза сами нашли его.

В углу. У дальней стены.

Широкий, плечистый мужчина. Лица его не было видно. Закрыто капюшоном. Но было такое впечатление, что он еле помещался за столом. Слишком маленький он для него был.

Аура мрачная. Пугающая. С таким лучше не связываться. Может, убийца какой? По коже поползли мурашки.

Даже в трактире стало как-то разом холодно.

Рядом — двое. Худее, тише, но не менее зловещие. Один — с косичкой, другой — с мечом.

К счастью, от созерцания мужчин, меня отвлекла еда.

И о, боги, это был не просто ужин — это был праздник живота.

Похлебка парила, источая аромат копчености, чеснока и чего-то такого, что, кажется, можно было нюхать и исцеляться. Ребрышки хрустящие. Мясо таяло на языке.

Лепешка — горячая, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой, пахла луком и укропом. А квас… густой, сладковатый, с медом и легкой кислинкой.

Я вгрызлась в ребрышко и впервые за день выдохнула по-человечески.

А в углу тем временем тот, в черной мантии, поднял голову. Капюшон сдвинулся — и мне показалось, что он смотрит на меня.

А он и правда смотрел. Звериным. Нечеловеческим взглядом.

Я сглотнула. Нервно. Спешно. Сердце испуганно забилось в груди. Этот мужчина — не простой. Он не крестьянин, не пьяница, не мелкий торговец. От него исходила аура смерти.

А потом он резко встал и направился ко мне.

А теперь мы посмотрим на Мирославу) Выберем, какая героиня больше всего подходит!)

1

2

3

4

Его походка была решительной. Твердой.

Но бесшумной.

Он двигался, как охотник, шаг за шагом. Дыхание ускорялось. Сердце выпрыгивало из груди.

А я — приросла к стулу. Не могла пошевелиться под его взглядом. Будто меня кто-то прибил гвоздями. Этот мужчина просто сковал взглядом. Давил. Разливал напряжение по венам.

Знакомое ощущение. Опасности. То самое, которое я чувствовала от Генерала. Но не мог же он сидеть в трактире для бедняков, верно?

Вопиющая глупость.

И тут — бах.

Я сразу же переключила свое внимание.

Звук шел из-за стойки. Как раз оттуда, где великий повар-богатырь выносил подавальщицам блюда.

Грохот, визг, звон кружек.

А потом крик:

— Гриша! О, Перун милостивый, Гриша!!!

В трактире стало шумнее. Люди в истерике забегали по помещению. Кто вскочил, кто подскочил, кто хлеб раздавил. Подачица с воплем выскочила из-за занавески, а с ней — клуб дыма и…

Тело богатыря.

Гриша — тот самый, который раньше мечом сражался, а теперь половником — лежал на боку, красный как ряска в июле, и пытался дышать. Безуспешно. Хватался за горло. Катался по полу.

Вокруг столпотворение.

Кто воду нес и давал ему, кто амулет искал, кто зашептал «может, это сглаз».

Ага, сглаз.

Вот только я видела иную картину.

Я подскочила к стойке. Меня сразу же пихнули. Ударили прямо локтем в щеку. Я зашипела от боли и потерла лицо.

— Отойдите! — крикнула я. Дышать ему нечем. И вам тоже скоро не будет чем.

Но куда мне пробираться сквозь толпу? Конечно, меня никто не услышал.

— Лекаря! Лекаря сюда! — кричала подача, вылетая из-за стойки.

Только вот пока лекарь дойдет, от богатыря и пары потов не останется.

А с моими-то знаниями — ну не могла же я просто сидеть и смотреть, как человек задыхается. Не с моим прошлым.

Я решительно шагнула к Грише, который лежал на полу, судорожно хватая ртом воздух, красный, как вареный рак. Толпа сжалась вокруг него кольцом. Только вместо помощи — суета, вопли и кресты.

— Отойдите, — скомандовала я. — Дышать ему нечем. И вам тоже скоро не будет чем. Откройте окна, чтобы пустить свежий воздух.

Толпа на секунду замерла. А потом — пошло.

— А ты шо приперлась, а? Поглазеть?! — рявкнул здоровяк справа, лысый и с таким дыханием, что съеденная еда поползла к горлу и встала колом.

Я сморщилась. С трудом сдержалась.

— Я могу ему помочь.

— Пшла отсюда! — заорал он. — Не хватало тут бабьих нюней!

— Он умрет, — резко сказала я. — Если не помочь прямо сейчас.

Толстяк расхохотался.

— Богатырь? Помрет? Да он тебя одной рукой пополам сломает! Сейчас ты помрешь, девка, за такие слова!

Он толкнул меня с силой. Я полетела и приземлилась… на грязный пол. Кобчиком. Пятая точка заболела.

Толпа заржала. Тыкали пальцами и хохотали, смотря на то, как я вымазалась и рухнула.

— Видали? Девка лечить собралась! Штаны ему сними — вот и помогай!

— Вы ж бабы только на это горазды!

И снова — ржание. И снова — улюлюканье.

Я вся залилась краской. Горло сжалось, сердце стучало. Руки затрясло от собственной беспомощности.

Мне еще никогда не было так стыдно. Раньше люди просто принимали помощь и сами того хотели. А теперь… все было иначе. Прямо, как на Земле. Где женщин не уважали и не считались с их мнением.

Они смеялись. Ждали настоящего врача.

А он — умирал.

Так не должно быть. Я сжала ладони в кулаки. Соберись, Мира!

Я поднялась.

Молча подошла к лысому.

— Шо? Пришла снять штаны мне. Давай, девка я… ай!

Я схватила его за ухо. А точнее: за сосцевидный отросток — тот, что за ухом, где боль особенно ощутимая.

Сжала.

Сильно.

Прямо от всей души.

— ААА-А-А! Пусти!! — заорал он и начал скакать, как подстреленный.

Я не отпускала.

— Будешь вырываться, вдарю так, что на свадьбах только сидеть будешь, — пообещала я.

У мужика глаза налились кровью.

— Ах ты, тварь!

Он замахнулся кулаком.

Я сгруппировалась. Подняла пятку.

И в колено.

— Мать-Перемать!!! — взвыл он и рухнул.

Толпа... замолчала.

Даже воздух в трактире стал другим. Холодным. Тягучим.

Я обвела взглядом толпу. Они в испуге смотрели на меня и не решались что-то делать. Все, теперь можно работать.

Я подбежала к Грише.

Он лежал в проеме между стойкой и входом на кухню, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Лицо алое, глаза налились кровью, губы посинели.

Сердце — бьется. Пульс есть.

Не удар. Не яд. Не колдовство.

Я сразу поняла.

Удушье. Отек гортани.

Он что-то ел. Или пил. Или вдохнул, не успев прожевать еду.

Я присела рядом, аккуратно приподняла ему голову. Убрала лишнюю тугую одежду.

— Он задыхался? — крикнула я толпе. — Что ел?!

Все молчали.

— Говорите! — рявкнула я.

— Жареную баранину! С медом! — подачица дрожала, неуверенно ответив. — Он еще... он кашлянул, сказал, что першит!

Я выругалась про себя. Все понятно.

Анафилаксия. Реакция на мед или специю. Гортань отекла — и перекрывает дыхание.

В нашем мире — вкололи бы укол. Тут? Никакого адреналина. Но я была не с пустыми руками.

Я схватила из сумки мешочек. Тысячелистник, таволга, корень солодки. Смешала в тарелке, потом выложила на ладонь, добавила каплю сбитня, размяла и выжала сок прямо в его рот.

Но этого недостаточно.

Сосредоточилась. Заставила магию плавно течь по венам. На пальцах ощутилось легкое покалывание. Магия откликнулась и быстро направила травы на работу. Всасываться в кровь богатыря.

Он закашлялся. Тело выгнулось. И — вдохнул.

Рвано. Тяжело. Пот выступил на лбу и коже. Глазами он лихорадочно смотрел по сторонам.

Я зажала ему виски, осторожно, пальцами:

— Слышишь меня, богатырь? Еще раз вдохни. Глубже. Вот так. Молодец.

Толпа замерла.

Кто-то прошептал:

— Ведьма? Надо срочно сообщить высшим…женщинам не положено такое делать.

Я удивленно распахнула глаза. Начала отползать к выходу. Но толпа напирала, вооружившись тарелками и чашками.

— Вяжите ее и на костер!

— Нет. Сдадим князю! Он порешит!

Это такая у них благодарность за спасение? Сжигание?!

Вот повезло нашей Мире... И что же дальше она будет делать?)

Быстро решив, что к князю мне никак нельзя…

Ну, в тюрьму — нельзя.

На казнь — тоже нежелательно.

А вот на позицию личного лекаря — очень даже можно. С интригами, травами и возможностью остаться живой.

Жаль только, что местные к такому подходу не привыкли.

— Долго ее до князя тащить! — заорал тот самый толстый и вонючий, с дыханием болотной жабы. — Подсмажем сначала, а потом и потащим!

Угу. Подсмажем.

Я мысленно перекрестилась на всю троицу славянских богов и запасом добавила Перуна — ну, чтоб наверняка. Положим, жариться мне не хотелось. Даже от слова «подсмажем» у меня внутри что-то обвисло.

Быстро вскочив, я прошлась по богатырю — в смысле, ногами.

Он, конечно, и так не очень в сознании был, а после меня и вовсе закашлялся, как будто я ему легкое сместила.

Ой, да ладно. Я ж легкая, как птичка. В конце концов, пациента спасла?

Спасла.

Не добила?

Вот и славно!

Меня зажали между столами и окном. Ма-а-аленьким, но, если втянуть живот (что в моем случае было нетрудно), я бы туда втиснулась.

Толпа уже начинала подвывать:

— Она убегает! Ловите ее!

В этот момент я запрыгнула на стол, ловко, что удивительно с моей-то координаций. Под ногами — миска, сбоку — хлеб, за спиной — толпа с вилами.

— Стоять, — прозвучал громкий, властный голос на весь трактир.

Низкий. Холодный. Пугающий.

Толпа замерла.

Я тоже.

Люди расступились и показался он.

Тот самый.

Мужчина в черном.

Громила. Мрачный. В пугающей мантии. Лицо под капюшоном, только губы видно. А по спине у меня уже побежали мурашки.

— Ко мне.

Требовательный приказ. Такому невозможно отказать.

Душа сразу ушла в пятки. Сердце замедлилось. Дыхание стало прерывистым.

Нет, подходить к нему — последнее, что я хотела. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Сканировал внимательным взглядом, от которого замерла, словно жертва зверя.

Я сделала то, что сделала бы каждая уважающая себя попаданка:

— А шиш тебе! Свободу попугаям!

И с этими словами — в окно.

Да-да, в окно!

Слава богам, оно было приоткрыто. Иначе я бы героически обломалась. Еще и голову б разбила.

Я сгруппировалась в полете.

Приземлилась… неудачно. Прокатилась по земле, впечаталась в какой-то мешок с чем-то капустным, и села на попу.

Тело саднило.

Голова кружилась.

Еда внутри явно подумала: «А давай-ка наружу!»

Я встала, кривясь.

Сзади — грохот.

Дверь трактира вылетела с петель.

Я обернулась.

И… конечно.

Он.

Мужчина в черном.

На фоне ночи.

С оранжевыми глазами, что светились. Хищно. Дико.

Он маг?!

Он меня видел?

Почувствовал, что я колдовала?! Ведь колдовство у нас запрещено! И этому никого не учили из женщин… кроме рода Соловьиных.

Он сделал шаг вперед. Его мантия развивалась на ветру. Показывала крепкую мужскую фигуру. Огромный. Плечистый. Накачанный.

Просто пугающий мужчина.

Любой богатырь на его фоне мерк. Он слишком силен. Слишком опасен.

— Люблю играть в кошки-мышки, — сказал он низким, рокочущим голосом.

Голос будто прокатывался по коже. Вызывал выбрации.

А потом — улыбка.

Из-под капюшона.

Хищная. Опасная. Дикая.

— Поймать ее живой, — отдал он приказ.

Я отшатнулась.

Повернулась.

И куда теперь?!

Бежать пришлось со всех ног.

Да не просто так — а спасая собственное будущее. Я не имела права подвести свою семью.

Город я знала плохо. Ну, как знала... видела пару улиц, одну капустную лавку и трактир, в котором меня чуть не сдали на костер за несанкционированное врачевание.

Но я помнила замок. Где-то на возвышении, черный силуэт, башни, флажки — все, как у приличных князей.

Мне туда.

Почему? Потому что ночь кончается быстро, а петухи вставали рано.

А волхвы, эти милые старцы из Школы Плетения Слов, наверняка уже точили свои гусиные перья, чтобы вписать мой штраф в книгу.

— Не явилась. Позор семьи. Списать с нее последнюю косынку.

А у меня и косынки-то не было. Вернее, спала пока бежала. Теперь новую покупать. Эх!

А жить на что?!

Славно хоть, что следопыты у мужчины в черном оказались не магами. Просто громилы с руками-бревнами и интеллектом слегка ниже, чем эмоциональный диапазон у зубочистки.

Если б у них была магия — я бы уже спала в бочке, только не с водой, а с цементом.

А так — шанс был.

Бегай, Мирослава, спасайся, двигай ногами, как будто за тобой гусли горят!

Но вот беда — если я добегу до замка прямо сейчас, они узнают, где меня искать. А мне туда устраиваться, а не приводить за собой караван дебилов.

Так что свернула к рынку.

Хорошее решение. Далеко не факт, что умное, но точно эффектное.

— Она у рынка! — закричали сзади.

Да-да, мальчики, я тут. Все при вас. Только вот догнать меня — это еще надо суметь.

В спешке я оглянулась.

После хозяев лавок остались бочки с водой. Некоторые — наполовину полные, другие — наклоненные. Видимо, люди торопились.

Отлично.

Я толкнула одну, потом вторую — вода хлынула, заливая камни. Под ногами стало мокро, скользко и… перспективно.

Сама нырнула за прилавок, прижалась к земле и начала ползти вперед, как черепаха на задании.

Послышался топот.

Двое из ларца уже здесь.

— Где она?!

— Тут была!

Хлюп.

Один вляпался.

Я прикусила губу и прошептала заклинание.

Легкое. Целительское.

Точнее — не совсем целительское, но пригодное: локальное замораживание поверхности. В моем мире это для отеков, ушибов, или «приложи к лбу, дурень, а не в рот бери».

А сейчас…

Чем не лечебная ситуация? Профилактика ушибов! Которые они получат прямо сейчас.

Сконцентрировалась — и заморозила всю воду вокруг лавок.

Мгновенно.

Хруст.

— Черт! Лед! — закричал один.

— ААААА!!! — шлепнулся второй, пролетев мимо меня.

Я победоносно улыбнулась и, пока ловившие меня упражнялись в трехэтажной брани и знакомстве с булками, пошаркала прочь.

Точнее — побрела, поковыляла, постанывая.

Я добралась до замка затемно. Это я поняла, когда пробралась сквозь небольшой лес, и деревья вдруг исчезли — и я врезалась носом в стену.

Каменную.

Высокую.

Непреодолимую.

— Черт, — вслух выдохнула я. — Ну и как туда залезть? В полет перейти, что ли?

Ничего путного в голову не приходило.

А главное — я не хотела спать возле стены.

После трактирной драмы у меня претензии к комфорту выросли. Раньше и на скамье нормально было. А теперь — не особо тянет свернуться клубочком рядом с землей и стражей.

Я отступила на пару шагов, чтобы прикинуть — перелезу ли.

Стена, как на грех, была высокая. Каменная, холодная и непоколебимая.

Сделала еще шаг назад. Еще…

И врезалась.

Во что-то.

Твердое. Теплое.

— Еще ни одна женщина не заставила меня так побегать за ней, — прошептали мне на ухо.

Голос…

Темный. Бархатный. Опять он!

Я медленно обернулась.

И была сразу же захвачена в плен.

Одна его рука — сжала запястья.

Вторая — легла на талию.

Лицом к лицу.

Точнее — мое лицо на уровне его груди, а его… ну, ему пришлось серьезно пригнуться, чтобы я не свернула себе шею, пытаясь на него смотреть.

Высокий.

Слишком.

Разглядеть черты я не могла — слишком темно. Но глаза…

Глаза — светились оранжевым, как тлеющие угли в ночи.

Меня пугали.

Манили.

— Скучные у вас отношения были, — брякнула я.

И я прикусила язык. Вроде княгиня, должна уже научиться держать язык за зубами, но в самый неподходящий момент вечно выскакивает что-то.

Глаза мужчины сузились.

Недобро.

— Мне нравится твой острый язычок, — прорычал он, и его дыхание обожгло губы.

Близко.

Слишком близко.

Я замерла. По телу пробежали горячие мурашки.

Смотрела на него, как загипнотизированная. Зверь. Впервые видела зверя так близко. Не зря говорили, что они красивы. Я даже в темноте тонула в пучине его глаз.

— Печально, что ты умрешь, — выдохнул он.

Тьфу! Чтоб ему икалось до конца жизни!

Я дернулась, но его рука уже переместилась с талии на шею.

Грубо. Ощутимо. Он уже все для себя решил. Властно. И его решение апелляции не подлежало.

Пальцы — горячие, шершавые, касались нежной кожи шеи. Поглаживали. Совсем не так, как при убийстве.

Я начала вырываться.

— Вы... вы! Это нарушение закона! — выдавила я.

Он не отвечал сразу.

Его лицо оставалось без эмоций.

Холодным. Страшно спокойным.

Ни удовольствия, ни жалости.

Только…

Решимость.

— Не шевелись. Ты нарушила закон и должна понести наказание.

Мурашки пробежали по всему телу. Руки вспотели. Горло пересохло. В голове бился один-единственный сигнал.

Делать. Что-то.

Отвлечь! Надо его отвлечь! И я знала самый действенный способ по отвлечению мужчины.

Я встала на носочки… и резко коснулась его губ.

Горячих. Каменных. Опасных.

На секунду показалось, что обожгусь. Ведь он не отвечал. Просто замер, как статуя. А я продолжалась с напором целовать.

И было хотела уже бежать, но…

Он ответил.

Грубо сминал мои губы, покусывая.

С нажимом. Он запустил ладонь в мои волосы, крепко сжал у корней, прижал к себе, заставляя каждой частичкой ощутить его твердое тело. Его запах.

Настоящий, мужской, с терпкими нотками — сводящий с ума, дурманящий все естество.

С рыком он вырывал из моего горла судорожные всхлипы.

По венам растекался жидкий огонь, заставляя что-то внутри трепетать. Он целовал жарко. Настойчиво.
Углублял поцелуй.

А я уже не могла стоять — ноги стали ватными. Поэтому он без труда поддерживал меня одной рукой, словно я ничего не весила. Словно была пушинкой, прижатой к крепкому мужскому телу.

Его руки властно сминали — точно останутся отпечатки.

Будто он не контролировал собственную силу. А затем…

Он резко отстранился.

Настолько резко, что я на мгновение потеряла равновесие и чуть не упала, все еще оставаясь в его хватке.

Его глаза, светящиеся в темноте оранжевым светом, по-прежнему смотрели прямо на меня. Прожигали голодом. Чем-то диким и первородным.

Я осоловелым взглядом продолжала смотреть на него, как зачарованная.

И вдруг почувствовала — запястье обожгло.

Резкий, обжигающий жар, будто я нечаянно сунула руку в огонь. Я дернулась, пытаясь вывернуться из его рук. Он слегка ослабил хватку — но не отпустил.

Вместо этого медленно притянул мою руку ближе.

Я моргнула.

В темноте теперь горели не только его глаза — но и… что-то еще.

Что-то между нашими руками.

Магия?

Я опустила взгляд — и увидела.

На моем запястье. На его ладони.

Метка.

Живая. Дышащая. Теплая.

Сплетенные символы — неведомый узор, сияющий мягким янтарным светом.

Метка истинности.

Мир на секунду словно затих. Даже листья не шелестели.

Он посмотрел так же. Его глаза чуть расширились, и вдруг он засмеялся. Низко. Глухо. С каким-то звериным удовольствием.

— Интересно… — хрипло протянул он.

А мне, между прочим, было не до смеха.

Совсем.

Потому что я читала об этом. В книгах. В легендах. В пыльных манускриптах, которые хранились в подвале при монастыре в нашем княжестве.

Метки истинности бывают только у зверей. Древних. Сильных. Проклятых и благословленных одновременно.

У драконов. У волков. У тех, кто связан с миром магии с рождения, а не с чужого благословения.

Я глянула на его лицо.

Пусть темно. Пусть я не могла рассмотреть его.

Но этот капюшон, эта власть в каждом движении, этот голос, от которого дрожали люди — да он же…

Он дракон.

Один из тех, кого не зовут по имени, если не хочешь исчезнуть между двумя вздохами. Один из тех, кто никогда не берет пару по желанию. Только по истине. По зову. По крови.

— Отпусти...те, — выдавила я, срываясь на хрип.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

Никакой злости. Никакой жалости. Просто интерес. Как к игрушке или куску мяса.

— Ты плохо знакома с истинностью, девочка, — прорычал он, снова обжигая губы своим дыханием. — Я тебя не отпущу… потому что ты — моя.

Моя?!

Да еще чего!

Спасибо, конечно, но у меня в списке «на ближайшие недели» значились: устроиться на работу, выжить, не сгореть и — не принадлежать дракону!

Я уже собиралась врезать ему коленкой, куда следует, как...

ХЛЯСЬ!

На нас с небес, как кара божья, вылилось ведро воды. Мыльной. С грязью. И, кажется, капустой.

Кто-то сверху плеснул от всей души.

Со всей любовью.

Прямо в нас.

Я взвизгнула. Руки сами по себе выскользнули из его хватки, как по мылу.

И я — бах — на пятую точку.

А потом покатилась вниз по склону.

Да что ж за жизнь-то такая?!

Я ехала по грязи, как блин на маслице. Меня крутило, вертело, било листвой, камнями и, кажется, даже дохлой белкой.

Я орала, потому что молчать — это точно не о моем характере.

Склон был коварен. И длинен. И, похоже, тоже был не против повеселиться.

Когда я наконец докатилась до низа, подняться не смогла.

Ноги не слушались. Голова кружилась. Все тело болело и ломило.

Обиды хватило на троих.

И тут…

Свет перекрыл силуэт.

Меня подняли — легко, будто я не человек, а тряпичная кукла.

— О, матушка... Это она меня спасла!

Я еле открыла глаза.

И… увидела глаза.

Знакомые. Теплые. Удивленные глаза.

С теми самыми добрыми, простыми голубыми глазами, какими в сказках наивные герои глядят на свою погибель — с легкой надеждой, что, может, все же не погибель.

Гриша. Гриша?!

Тот самый. Богатырь.

Румяный. Живой.

Смотрел он на меня как на нечто не слишком лицеприятное. Впрочем, это было неудивительно — выглядела я, скорее всего, хуже домового Кузи.

Моргнул.

Еще раз.

Еще.

Потом вдруг поморщился и тихо выдохнул, будто только сейчас понял, что держит меня — мокрую, грязную и, вероятно, слегка с ароматом мыла и тухлой воды.

— Ой, а шо то с ней случилось?.. — с обеспокоенным выражением лица проскрипела старенькая женщина, появившаяся, как добрая сказка — вовремя и неожиданно.

Маленькая, согнутая, с очками, которые больше подходили сове. Протерла их подолом, щурясь на меня.

— Ищите ее! Скорее! — разнеслось из леса.

Ой-ей, кажись, по мою душу. Снова.

Богатырь, тот самый, с руками как у мельничного колеса, поежился, сжал меня крепче, а бабушка только махнула рукой, как будто это не погони в лесу, а мыши в амбаре.

— Ну-к, милок, заноси ее скорей к нам, — пробурчала она.

И меня понесли.

Как котенка.

За шкурку. Вот как подняли, так и понесли. А у меня даже сил сопротивляться не было. Надеюсь, в этот раз не сожгут.

— Она же ведьма, матушка! — проговорил он с истеричными нотками, явно ожидая, что мама сейчас обрушится на меня кадилом.

Или разведет костер, как того хотели добрые постояльцы трактира.

— Да какая она ведьма, ты шо удумал?! — рявкнула мама.

Так, что у меня в голове посыпались все уцелевшие мысли.

Она распахнула дверь деревянного дома с такой решимостью, что та, кажется, смирилась и перестала скрипеть.

А изнутри — тепло, свет и запах свежего хлеба. Такой, от которого слезы на глазах — и не от дыма. Ароматно, что до слюней пробирало. Еще и живот предательски заурчал.

— Она вылечила меня! — взволнованно заявил Гриша, как будто пытался объяснить маме, почему меня следовали выкинуть обратно.

— Лучше б ужо добила…

— Она идет против законов, мама!

— Обычная травница! В чем ее вина?! В том, шо не такое дурбецело?! — буркнула мама, щурясь на меня. — И спасла тебя, дурака такого! Понятия не имею, как ты стал богатырем и не помер еще.

Потом она треснула его полотенцем. С любовью. Смачно. По рукам.

А я…

Я сидела в шоке.

Просто сидела.

На стуле. Да, меня еще и посадить успели. Только вот не помню — в какой момент?

Меня… спасли? Не сожгли? Не сдали князю? А просто… приютили?..

— Никакая она не травница… а лекарей женщин не бывает, — обиженно сопел Гриша, держась за руку, куда зарядила его мама.

Еще и подул на ушиб.

— Какие мы нежные телята… тьфу! — сплюнула мама. — Бывает, конечно! То, что дурачье мужское сжигало на костре всех неугодных и разумных баб, еще ничего не значило.

И бодро зашаркала по дому, собирая тряпки.

— Иди вон, воды лучше набери! — рявкнула она.

Гриша дернулся. Я — с ним заодно. Только я еще и привстала, из рефлекса.

Но мама не дремала:

— Сядь! — бросила в мою сторону. — Это тока для Гриши было!

Я села обратно. Примерно, как мышь, которой кошка сказала «не двигаться».

— Это еще зачем?! — пролепетал Гриша, уже с ведром в руке.

— Шоб ты спросил! Все! Погнал за водой, быстро! — устало махнула мама рукой и чуть ли не пинком под мягкое место выдворила из дома.

Когда за ним закрылась дверь, мама обернулась ко мне.

Тут же как-то стала мягче. Точнее — лицо все еще было строгое, но взгляд… теплый.

Она наклонилась вперед, прищурилась. Ее кожа сморщилась еще больше. Морщины стали более заметными. Но в голубых глазах было столько доброты, что невольно разжималось какое-то напряжение внутри.

— Ну-с… рассказывай, кто ты такая, и зачем спасла дуралея моего, чуть не пожертвовав собой. — Оставила бы его помирать ужо… что мертво — умереть не может, как говорится.

Протянула мне полотенце.

Улыбнулась.

Так по-доброму, что у меня зачесались глаза от несуществующих слез.

— Ну-ну, ты чаво, девонька? — мягко потрепала меня по щеке старушка, смотря так внимательно и ласково, будто я была ее потерянной внучкой, а не беглянкой, которой на хвосте висел дракон.

Она, кряхтя взяла тяжелый стул и медленно, со вздохом облегчения, села рядом.

Руки у нее тряслись — усталые, изможденные, но добрые и почему-то знакомые. Женщина попыталась скрыть эту дрожь, судорожно сжав в кулачках край старого сарафана.

Платье у нее было явно видавшее виды, но когда-то дорогое, добротное, из тех, что шьют для господ, а не для обычных крестьянок.

— Меня… Глашей зовут, — представилась она, сощурив глаза и присмотревшись ко мне. — А ты кто, миленькая?

— Меня… Мирой зовут, — ответила я, не зная, куда деть руки, ноги и совесть, которая отчего-то мучительно скреблась где-то внутри.

Наверное, совесть впервые за долгое время решила показать, что она еще существует и даже местами жива.

— Мира, значит… — кивнула Глаша, словно подтверждая про себя какой-то давний, не совсем приятный вывод.

Она посмотрела на меня снова.

Спокойно, мягко, как на птенца, выпавшего из гнезда, которого и прибить жалко, и обратно посадить некуда. От этого взгляда у меня отчего-то защипало в глазах, и я быстро заморгала, чтобы ненароком не расплакаться.

— Спасибо вам… огромное… что приютили меня и забрали с улицы. Я… даже не знаю, чем вам отплатить! У меня два серебряных есть! — горячо заверила я и начала рыться в своей сумке.

Глаша тут же опустила взгляд вниз, засмущалась и протянула ко мне руки, пытаясь остановить.

— Да погоди, девонька, ты чего это удумала? — мягко сказала она, коснувшись моих испачканных рук, не побрезговав и не отдернувшись, как это сделал бы любой другой человек.

В общем, Глаша с каждой минутой нравилась мне все больше.

От нее веяло теплом, материнской заботой, которую я утратила слишком рано и таким уютом, что я невольно заскучала по дому. По дому, который никогда не увижу.

— Мира, — продолжила она спокойно. — Ты моему сыну жизнь спасла. Дай и нам тебе добром за добро отплатить. А то ему мозгов хватало на то, шоб шеи кому-нить сворачивать.

— Что вы… мне ничего не нужно, — я замахала руками, категорически отказываясь от такой помощи.

Помощь принималась плохо, очень плохо, особенно после стольких приключений на мою пятую точку. Но… если подумать, то помыться бы не помешало. А все остальное я сама, обязательно сама!

Глаша улыбнулась чуть хитровато, совсем слегка, так, что у меня даже сердце замерло от подозрения.

— Ой ли? Совсем ничего не надо? Небось и место для ночлега у тебя имелось? — с доброй иронией спросила она.

Как раз этого у меня и не было.

— По глазами вижу, что нет! Оставайся, скоро ль уже солнышко выглянет… и недруги твои уйдут.

Упоминание о недругах заставило вздрогнуть.

— О! Чуть самое главное не забыла. А чаво это они гнались за тобой? Неужто ты воровка али пуще?

— Перун с вами, тетя Глаша! — отмахнулась я.

Ну, всей правды не скажу, конечно. Но какую-то часть обязательно. Ведь у меня была своя легенда, которую нужно было поддерживать.

Я почувствовала, как мои щеки снова пылают от смущения и позора, поэтому замялась и лишь криво улыбнулась в ответ.

— Вы верно подметили, я… никакая не ведьма и уж тем более не настоящий лекарь, — честно призналась я, опустив глаза. — Я просто травница. Знаю травы и немножко умею ими пользоваться, вот и все мои умения…

— Эт я поняла уж, — тихо сказала Глаша, пристально рассматривая точку где-то между моей головой и дверью.

Взгляд у нее стал рассеянным, задумчивым и каким-то тревожным. То ли сына высматривала, то ли беспокоило что-то.

Я поежилась. Поняла она, конечно, правильно, только тревожность эта меня нервировала.

Не от нее, от жизни в целом.

— Только вот вопрос, откуда ж у тебя, девонька, такие знания про травы? — наконец заговорила она снова, осторожно и очень тихо. — У нас запрещено обучаться девонькам. Коли кто прознает, что справна ты во врачевании…

Она не договорила, но глаза ее стали такими печальными и серьезными, что даже дураку стало бы понятно: оставят от меня мокрое место.

Да и то вряд ли. Скорее сухое и дымящееся.

Я тяжело вздохнула. Князь Торен себе не изменял. Он был все так же жесток, все так же тираничен и терпеть не мог любого, кто хоть немного выделялся. И от чего он не влюбил женщин со знаниями?! Женоненавистник какой-то… как бы сюда завести команду феминисток.

— Ток не всех это касалось… — вдруг тихо проговорила Глаша, придвинувшись ближе и опустив голос почти до шепота.

Я прислушалась.

— Есть у нас врачевательницы… Особые такие, знахарки настоящие. Сильные. Только живут они тихо, в Деревне «Буровка». Никто их не трогает. Боятся, видно, их силы. Там они и девочек учат.

Про деревню «Буровка» я, конечно, знала.

Много хорошего о ней говорили, да и мама в свое время часто показывала ее на старой, потертой карте.

Палец мамы медленно водил по бумаге, останавливаясь где-то возле западного края Светодолья, там, где зелень казалась гуще, а лес темнее.

Мама всегда говорила, что если уж где учиться травничеству и врачеванию, так только в Буровке, ибо знания эти тамошним детям с рождения прививались, как умение дышать.

Добраться до деревеньки было несложно.

По дороге, что к мосту вела. Старому, каменному, через речку быструю. Мост этот, судя по картам и рассказам, вел прямиком к Буровке.

А там, за ним, и сама деревня начиналась, укрытая лесами и туманами, словно специально спрятанная от любопытных глаз.

Жили в Буровке люди простые — травницы, знахари, старики и охотники.

Ходили там с давних пор удивительные легенды. Говорили, будто лес по ночам оживал, да так сильно, что путнику несчастному лучше было ночью на дорогу носа не высовывать, если, конечно, не мечтал он случайно пересечь границу с Навью.

Навь, как известно, не любила праздных гуляющих, да и сама была гостьей частой и незваной.

Особенно впечатлял меня дуб Весела, что стоял неподалеку от деревни. Об этом я уже читала из книги про историю создания этих земель.

Старики рассказывали, будто дуб этот — живой. Ну, не в прямом смысле, конечно. Просто, мол, слышит он, как человек смеется.

Весело — листва шумит, грустно — ветви опускает. Правда, никогда я такого не видела.

Но сказка-то красивая. А сказкам у нас принято верить — не навредят.

— Родилась я не там, теть Глаша, — заговорила я тихо, глядя на старушку, — но долгое время в Буровке пробыла. Вот местные знахари и обучили меня хворь всякую побеждать.

Глаша слушала внимательно, даже голову чуть набок наклонила, будто старалась каждое слово мое на вес проверить. А потом глаза ее вдруг заволновались, словно поняла она что-то и испугалась того понимания.

— А родичи-то твои где? — спросила она осторожно, тихо так, почти шепотом.

Я невольно опустила взгляд.

Сердце тут же заныло, словно рана свежая. Воспоминания о семье были тяжелыми. Я никому еще об этом не говорила.

Не могла.

Да и времени-то мало прошло — боль не ушла еще, да и вряд ли скоро уйдет. Потому и молчала, опустив глаза в пол, чтобы не разрыдаться ненароком перед доброй женщиной.

Глаша увидела это, сразу все поняла и закивала:

— Ладно, ладно, молчи уж… вижу, личко у тебя печальное. Значит, не время еще тебе про это говорить. Все хорошо у тебя будет, Мира, вот увидишь! — с улыбкой мягко сжала она мою руку, пытаясь утешить и согреть одним только этим жестом.

Стало на душе тепло, словно кто-то окутал меня старым бабушкиным пледом, мягким и уютным. Я улыбнулась и с благодарностью сжала ее ладонь в ответ.

А она уже переменила тему, будто понимая, что мне сейчас тяжело думать о прошлом.

— Ты, небось, на отбор к князю собралась? — спросила она неожиданно, вставая с кряхтением и направляясь к полке.

Я кивнула, вздохнув. Зря, что ли, бегала и падала в грязь?

— Да. Хочу… попробовать. Может, устроиться лекарем.

— Заклюют тебя мужики-то, — покачала головой Глаша с материнским сочувствием.

В ее руках уже мелькал хлеб, а в воздухе тут же повис аппетитный запах.

Желудок немедленно напомнил о своем существовании и громко заявил, что был бы не против подкрепиться.

— Они травничество за врачевание не считают, — пояснила она устало, нарезая ломти хлеба и укладывая их на старую, потертую тарелку.

Я усмехнулась.

— Я не боюсь, — соврала я.

— А зря, — заметила она.

— Девку одну недавно камнями закидали. До смерти! Представляешь? За то, что вылечила паренька, которого не смогли их хваленые волхвы поднять. Так что тебе повезло, что ноги унесла вовремя...

И то верно.

Какой кошмар, в самом деле!

Странно, что волхвы ничего не сделали с теми горе-лекарями, кто устраивал подобные расправы над девицами, которые просто хотели помочь.

Да и вообще вся эта ситуация с врачеванием была дивной.

— Ты это, не торопись… подумай хорошенько. Скажешь всем, что пришла с той деревни, — тихо сказала тетя Глаша, гладя мою ладонь теплой и шершавой рукой. — Даж, коли не оттуда вовсе. Хоть мужики приставать не будут.

Я кивнула, улыбнувшись благодарно. С этой женщиной становилось как-то легче дышать и проще жить.

Потом вернулся и Гриша. Принес воды — аж два ведра, словно я планировала мыться целую вечность.

Помывшись, я впервые за долгое время почувствовала себя человеком. После ванны мы уютно и тихо поужинали.

Гриша на меня старательно не смотрел, да и не говорил ничего, только сопел обиженно и подталкивал тарелку с кашей то туда, то сюда.

— От, держи... я оце уже никуда не надену, да и годки не те, — сказала вдруг тетя Глаша и полезла в старый шкаф.

Оттуда она вытащила аккуратный сверток, в котором лежал новенький алый сарафан, расшитый узорами и завязывающийся на талии алой же лентой. Даже косынка к нему нашлась, словно специально сшитая для меня.

— Что вы… теть Глаш! — запротестовала я, тут же покраснев до ушей. — Куда мне? Это ж ваше! Нет-нет, я не приму...

— Ой, да перестань уже! — отмахнулась Глаша, мощно и по-дружески треснув меня по спине так, что я чуть не выпала из своих новых лаптей. — Да ты ж мне как доча уже! Дают — бери, бьют — беги, это ж закон жизни!

Тетя Глаша подняла вверх указательный палец, как мудрая сова, и расхохоталась, словно ей только что удалось провернуть самую важную сделку жизни.

Что ж, спорить с ней было невозможно. Я кивнула, прижимая к себе этот подарок и мысленно поклявшись, что однажды отплачу этой доброй семье за все.

— Спасибо вам… — смущенно пробормотала я, чувствуя, как глаза защипало от слез, которые не хотелось показывать.

Потом мы легли спать. Гриша демонстративно отправился на печь и ворчливо лег там, отвернувшись к стене и сопя, будто старый медведь в берлоге.

Меня положили на условный диванчик прямо возле выхода из дома, напротив кухни, а тетя Глаша устроилась у себя в спальне. Уснула я моментально, как только голова коснулась мягкой подушки, набитой гусиными перьями.

Проснулась же, когда первые лучи рассвета скользнули по моему лицу, напоминая, что пора бежать. А то петухи скоро запоют и кабзда мне!

Я быстро собралась, перекусила хлебом, аккуратно положила два серебряника на стол и тихонько вышла из дома.

Заработаю еще, ничего. Для молодых девушек работа всегда находилась. А тетя Глаше надо было еще жить и жить. Судя по ее сыну, то крови он с нее и без того попил много. Небось мама и устроила его на повара.

Надо будет помочь как-то тете Глаше.

До замка добралась быстро. Благо, хата тети Глаши и Гриши стояла недалеко, словно специально построенная для беглых лекарок.

Передо мной предстали величественные ворота замка князя. Огромные, каменные, внушающие почтение и страх. И ни одной живой души у ворот. Ни стражи, ни волхвов, ни даже привратника.

Я подошла поближе, слегка коснулась рукой холодного камня.

— Псс... Сим-сим, откройся… — шепнула я со всей возможной убедительностью, которой обладала.

И ворота, надо же такому случиться, открылись!

От неожиданности я аж отскочила назад и чуть не села прямо на землю. Из-за ворот на меня глядел просторный двор с садом и деревьями, и широкая дорога, ведущая прямо к величественному входу в замок.

— Вот это сим-сим… — пробормотала я с уважением, переступая порог и осторожно входя во двор.

— Наконец-то! — раздался радостный голос волхва. — Пришли наши славные лекари!

Он стремительно приблизился и вдруг застыл, увидев меня. Челюсть его медленно поползла к земле, будто ее кто-то подтолкнул снизу.

— Ты че здесь забыла, баба?! — рявкнул он через мгновение, резко очнувшись. — У нас отбор лекарей!

Я слегка выпрямилась, гордо задрала подбородок и с невозмутимым видом произнесла:

— Я не баба, а травница.

— Да простая ты баба! Тьфу на тебя! — снова рявкнул он, глядя на меня как на таракана в супе.

— Погодь-ка… — протянул другой волхв, тот самый, с тростью в виде волка. — Это ж та девка, кого мы полы мыть позвали?

— А, ну так иди и занимайся своими бабскими делами! — отмахнулся он, будто муху прогонял.

Я нахмурилась, скрестила руки на груди и твердо сказала:

— Я лучше отбора подожду.

— От настырная же девка! — взревел волхв, махая кулаками и краснея. — У нас претендентов полно! Даже и не надейся!

— Ну и отлично, — невозмутимо заявила я, усаживаясь на ближайшую скамейку и вызывающе закидывая ногу на ногу. — Тогда я просто посижу здесь и погляжу, как у вас тут все организовано.

Волхвы аж зашипели от негодования, но не нашлись, что сказать. Я же с улыбкой и полным спокойствием поправила новый сарафан и сложила руки на коленях.

Что ж, война так война. Я тоже не пальцем деланная. И если этим уважаемым господам нужен хороший лекарь, они его получат.

И князь тоже получит. По всем своим заслугам.

А на горизонте показались уже первые претенденты.

Пф. И этим они хотят напугать меня?!