Лес будет помнить наши следы

Ночь стиснула лес в объятиях так крепко, что обычному человеку не было бы разницы закрыть глаза или держать их открытыми — такая стояла темень. Даже великородные из рода Волка, которые видели в темноте, предпочли не удаляться далеко и составили тихий разговор в подлеске рядом с домом Таора. Из-за черных столбов деревьев виднелся силуэт его дома, где в паре окон приветливо горел свет.

— ...и она говорит, что ничего не получится, потому что я слишком хороший. Что мне надо делать, быть хуже? Это как? — горячился Дрей. Он только что расстался с Тайрой. Точнее — она с ним. И вот с такой «хорошей» формулировкой.

Морщась, Таор почесал пальцем горло и обронил только одно.

— Н-да. Хрень какая-то.

Подобное он выслушивал не в первый раз. Дрею с женщинами хронически не везло, сколько Таор его знал.

— Задрали они меня, брат... Чего им надо, не понимаю. Вроде все делаю, внимание, подарки, а они...

Он не договорил. Некоторое время они стояли молча. Дрей смотрел на небо, а Таор — на свои окна, где уже ждала его Аса.

— Н-да... — повторил он вслух, глядя на дом. По правде, Таору хотелось неприятный разговор уже бы и закончить. Что советовать, он не знал, потому что «хорошим» никогда не был, а сказать было нечего. И в целом обсуждать отношения друга со своей бывшей было неловко, будто холодную лягушку жрешь наживую, а она во рту шевелится, задевая перепончатыми лапками нёбо.

Он все же попробовал буркнуть нечто утешительное:

— Тайра так-то не идеал. У меня же с ней тоже не вышло. Ты уж не терзайся особенно...

— Да знаю, знаю... В дупло всё! — Дрей то говорил спокойно, то срывался, порыкивая. — Буду плохим! Хотят — получат!

Таор поднял брови.

— Что собрался делать, бродяга? Кучу посреди комнаты наложишь? Углы начнешь метить?

— Иди ты!

— Сейчас пойду, — примерно понимая чувства друга, Таор говорил спокойно. — Серый... Плюнь и разотри уже. Не по тебе эта баба, а ты не по ей. Никто тут не виноват. Ну что она с собой сделает? А ты с собой? Ну не сошлись. Бывает.

— Если б только с ней так, Таор! Со всеми одно и то же!

— Не ври, ты всех не пробовал.

Довод Дрея неожиданно чуть успокоил.

— Тут ты прав.

Они снова помолчали. Волки тихо подвывали тут, там.

— Свалю из города пока, — наконец обронил Дрей. Голос его звучал уже устало, без эмоций.

— Далеко? — поинтересовался Таор.

— В Каталгу. Брата деда след растаял в лесу. Загляну что ли... Повод есть.

«Растаял в лесу»: Волки говорили так о естественной смерти.

— Пусть лес помнит его следы... — традиционно отозвался Таор. — Тебе полезно будет прогуляться. Не бешуй только, а то опять придется тебе пасть рвать...

— Пусть лес помнит... Пошел ты. Не буду...

Они еще постояли вместе уже молча.

— Как Аса?

— Скоро уже, — коротко сказал Таор. Аса была на последнем месяце.

— Если не успею вернуться, передай от меня поздравления. Только приличные! Не вздумай брякнуть, что-нибудь в своем духе!

— Дрей.

— Что?

— Ты слишком хороший.

— Вот ты ублюдок.

— Зато я с тобой не расстаюсь.

— Вали уже... — Дрей все же хохотнул.

Лес смотрел на Волков свысока, шевелил листьями. Через несколько минут друзья, не прощаясь, разошлись.

Я проснулась странно счастливой. После стены собственной непроницаемой бесчувственности и безучастного оцепенения, окружавших меня в последние годы, ощущение было непривычным, странным: словно я сбросила лет двадцать и вернулась в детство. Тело казалось легким-легким; я не ощущала, что у меня почти нет возможностей, надежд; что молодость кончается; не чувствовала себя усталой, одинокой, ненужной... Меня вдруг окутал беспричинно-счастливый задор, в мареве которого до зуда захотелось сотворить что-то особенное. И я подумала о своем волшебном источнике.

«А не сбегать ли мне к нему как раньше?»

Ужасно не хотелось думать об уборке, о том, что нужно готовить завтрак, ухаживать за мамой, поднимать сына и прочих взрослых вещах... Шалость, зазудевшая в голове, сделала ее невесомой как одуванчик, разом вытолкнув взрослые заботы. На время превратившись в девчонку, я поспешно накинула на себя первое попавшееся платье. Утро было еще раннее, петухи едва пропели, а моя мама — дамиса Такари — предпочитала прослушать всех птиц в округе, и только после звала меня. Я решила, что успею. Прыская в руку от собственной неожиданной задумки, я прокралась по коридору дремлющего дома. Ступала тихо. Скрипучий пол, видно тоже не проснулся, потому что не издал ни звука, и мне удалось выскользнуть из задней двери без шума. Башмаки надевать и вовсе не стала — выскочила из дома босой. Перед выходом глянула в зеркало — глаза горят, губы улыбаются, коса полураспущена... Да и хвост с ней!

Трава под ногами влажно поскрипывала, отдавая приятной прохладой. За домом располагался двор, до краев заросший сорняками, под сенью которых едва выглядывали овощи. Полусонные куры едва слышно квохтали в сарае. Несколько широких прыжков по протоптанной тропке — и я оказалась за оградой. Оттуда уже кинулась к ручью, быстро минуя задние дворы соседей нашего небольшого села.

Солнце всходило медленно, нехотя. Небо, еще бледное после ночи, озарял нежный голубой свет, а в воздухе висели крошечные капельки тумана. Я торопилась, прыгая мимо толстых стволов тринейр, по корнями, влажным кочкам травы и через пару десятков минут, уже порядком запыхавшись, прибежала к истоку, спугнув ласку.

Исток бил из-под земли, образовав вокруг себя огромную лужу, окруженную тремя гигантскими тринейрами. Вокруг лужи густо и высоко росла трава, незаметно переходя в частый кустарник, через который я с трудом протиснулась — ветки дергали юбку, словно пытаясь задержать. Я тоже дергала юбку, и, ругаясь на ветки, настойчиво протискивалась к воде.

Я с детства считала исток волшебным. Все началось с подруги. Маленькая большеротая Ката, которая в этому времени превратилась в пухлую маму двух близняшек, а тогда была похожа на худого лягушонка по секрету сообщила мне, что исток слышит желания.

— Волшебный! Чтоб меня зайцы загрызли, Риска! — громким шепотом поклялась Ката, тараща на меня зеленые глаза, еще больше подчеркивающие ее сходство с лягушкой. — Я попросила, чтоб баба мне купила пирог и она... КУПИЛА!

Ката сделала многозначительную паузу, свидетельствующую о могуществе источника. Я с интересом слушала. Нам было лет по восемь тогда.

— А потом я попросила исток о желтом платке — и, видишь? Видишь? — она дернула углы платка, висящего на худенькой грязной шее. — Он ПОЯВИЛСЯ. А я никому не говорила! Клыками клянусь!

Она царапнула грязным ногтем кончики клыков — левого и правого. Кату я выслушала несколько скептически, но возражать ей не стала — все же мы были подругами. Истоку я желание тогда сказала. Ката посвятила меня, как это нужно делать. Надобно наклониться губами низко-низко, прямо к бьющему из-под земли фонтанчику и прошептать желание ему в водяное ухо. Он услышит.

Не помню, сбылось ли то первое желание: потом я просила у истока многого. Но некоторые желания действительно неведомым образом исполнялись. Я желала сладостей — и сердитый Аний вдруг угощал нас медом. Просила, чтобы меня миновала беда — и задира, держащий в напряжении всю округу, словно не замечал меня. Просила дождя — и тучи затягивали небо, стоило только немного подождать. Все это полностью убедило меня в том, что исток действительно волшебный. С одной оговоркой: если я говорила свое желание кому-нибудь еще, оно почему-то не исполнялось. Я сделала вывод, что исток обижается, когда говоришь не только ему. Так, он не вернул мне отца, а я действительно молилась не только истоку; не излечил мать; не заставил Арея обратить на меня внимание — напрасно я судачила о нем с подружками. Арей-то теперь уже женатый, даже помечтать не о ком...

Стянув платье, я осталась в белой нательной сорочке, и ту смотала вокруг бедер, чтобы не замочить, сделав из ткани внушительную шишку на заду. А потом прошла подальше в широкую лужу, погрузила руки во влажную холодную воду, и что есть возможности наклонилась к играющему в воде истоку, низко отжимаясь на руках. Глубина тут была совсем небольшой: мелко, даже до локтя не доходило. От ручья пахнуло волной прохлады, от которой кожа сразу покрылась крошечными пупырышками. Глядя на собственное отражение, я коснулась сладкой воды губами, и тихо-тихо прошептала из губ в губы:

— Исток добрый, помоги... Исполни просьбу. Хочу я...

Я помедлила, думая, что попросить. Хотелось многого: чтобы Рикон образумился, чтобы с мамой было легче, чтобы не болел никто из семьи, чтобы Шир забыл дорогу к дому и вовсе сгинул, чтобы урожай был хорошим и охота... Желания были взрослыми, как и я, но откровенно насущного просить не хотелось, даже язык не поворачивался. Если желать, так волшебного, правильно? Я улыбнулась игривому ручью.

— ...дай мне себя еще раз живой почувствовать! — неожиданно вылетело из губ. — Еще хотя бы раз хочу... Живой, молодой, счастливой... Чтобы...

— Гкхм! — раздалось чье-то покашливание.

Звук, произведенный явно мужским горлом, прозвучал для меня как гром. Руки, испугавшись, тут же дрогнули и разъехались по склизскому земляному дну, мутя воду. Я не удержалась — плюхнулась в холодную воду сразу лицом, щедро окунув бедра и грудь. В довершение ручей, к которому я так близко приникала, выбросил фонтанчик наверх, прямо мне в нос.

Ф-ф-ф! Отплевываясь и фыркая, вскочила.

— Ох... е..., вот это дыньки! — не сдержался мужской голос, так отчетливо проявляя в восклицании восхищенное изумление, что я немедленно распахнула глаза.

Через три шага от меня на корточках сидел мужчина. Я успела уловить коричневые высокие ботинки, видавший виды кожаный жилет, подбритые виски, отливающие серым. Покрытые щетиной щеки, тоже серели. Левую щеку и бровь незнакомца украшали длинные светлые рубцы, делающие его лицо совершенно разбойничьим и опасным.

«Не местный Волк забрел! Бандит? Одиночка? Бандит-одиночка?!» — вспыхнула страшная мысль.

«Бандит» сидел на корточках, опираясь локтями на колени и с живейшим интересом глазел куда-то сильно ниже моего лица. Я посмотрела туда же и ахнула — вода сделала белую сорочку почти прозрачной, проявив под ней и грудь, и живот, и... И все остальное!

— Уйди! — выкрикнула, злясь. Сразу повернулась спиной. Мужчина только присвистнул. В то же мгновение поняла, что сплоховала: сорочка-то высоко на заду смотана!

Завизжав и завертевшись, я завопила. Пока поспешно вылезала из лужи, провалилась по щиколотку в яму. Грязь смачно хлюпнула, влюбленно засасывая стопу, и я потеряла несколько секунд, пытаясь выдернуть ногу.

— Уйди, уйди! — я махала мужчине свободной рукой. — Не смотри! Отвернись!

— Я дурак что ли не смотреть? — удивился он. Отворачиваться не стал, но глаза вроде как спрятал. Зато потянулся к моему платью, оставленному на траве. Взял. Криво улыбаясь, нагло помял пальцами.

— Напугал? Прости, красавица. Пугать не хотел, — доброжелательно произнес мужчина, снова поднимая на меня прозрачные серые глаза.

Закрываясь, я прижала руки к груди, выбираясь из воды.

— Не смотри же!

Он опять опустил глаза.

— Я воды глотнуть заглянул. А тут ты... Затаилась ниже травы, как кувшинка на глади. Что делала там? — мужчина спрашивал с интересом. И снова бесстыже пялился!

У него глаза совсем не опускаются что ли?! Напугал, конечно, хвост барсучий! И желание к истоку испортил! Все счастливо-беззаботное настроение испарилось, уступив место настороженной опаске и горячей стыдливой неловкости.

«Опасный или нет? Что сделает?»

— Купалась, — соврала, не успев подумать, что надо бы сказать про «не его дело».

— Ага, — он явно не поверил. — Не мелко? Или ты... не все купаешь?

Прозрачные глаза Волка глядели нахально, взгляд то и дело сползал вниз — на грудь. Отвечать я не собиралась. Торопливо выбежав из воды, я дернула из мужских рук свое платье.

— Отдай! — заранее оскалилась, боясь, что не отдаст или еще что похуже.

Не двигаясь с места, мужчина платье придержал, но пальцы все же разжал, позволил забрать. Глаза его смотрели странно: не сколько весело, сколько сурово, даже печально... Сквозило в лице что-то неуловимо знакомое, но разбираться с этим у меня не было времени. Быстро схватив платье, я со всех ног припустила вон, подгоняемая страхом и стыдом. Платье надевала на ходу. Бандит, слава Порядку, меня не преследовал, от чего испуг, резко вспыхнувший в крови, стал медленно развеиваться. Вслед донеслось бодрое:

— А дыньки все же хороши!

— Дурак! — буркнула на бегу, кляня себя за детскую выходку. Надо же было такое придумать: источник, желание... так глупо, так по-детски!

Горели не то, что щеки: я пылала сразу вся по пояс.

Вода в истоке отражала небо и зеленые ветки, безмятежно светясь то розовым, то зеленым. Дрей любоваться пейзажем не стал — одним рывком быстрее вскочил на ноги, чтобы проводить заинтересованным взглядом удаляющуюся «водяную кувшинку».

Зрелая Волчица была совершенно в его вкусе — высокая и фигуристая, с пышными бедрами и такой же грудью. Еще и бежала совсем по-женски: соблазнительно виляла задом, сверкала голыми пятками. Мокрая белая ткань облепляла сочные крепкие ляжки, которые Дрей успел немного рассмотреть, а растрепанная каштановая коса качалась из стороны в сторону, как заячий хвост. Чувствуя по запаху, что женщина свободна, Дрей даже машинально рванул за манкой целью, но уже в следующий миг остановился, придержал себя.

— Куда собрался, дурень? — пробурчал сам себе под нос. — От одной юбки к другой захотел? Не хватило? Хватило же... Баста. Перерыв.

Ты слишком хороший.

В голове опять противно зазвучал голос Тайры. Дрей скривился. Нахлынувшее возбуждение тут же ушло, сменившись мрачным скептицизмом. После расставания с Тайрой внутри периодически скребло и болело, так что хотелось выцарапать из себя эту боль, смешанную с досадой, забыться и снова начать улыбаться как прежде. Но губы в улыбке пока особо не растягивались. Что в себе нужно изменить, чтобы стать счастливым, Дрей не знал, поэтому решил вопрос просто: перестал об этом думать. Вернувшись к роднику, мужчина поскорее умыл лицо, шею; зачерпнув ладонью, шумно хлебнул воды. Тут же мыслями перенесся в прошлое: вода на вкус была сладкой, как в детстве.

Цокнув от удовольствия, мужчина напился от души, зачерпывая воду ладонями, наслаждаясь ощущениями и вкусом. Рядом в густом кустарнике звонко токовала, щелкая и щебеча, крохотная синебрюхая варакушка. Послушав ее немного, Дрей не спеша пошел к селу, ощущая как в груди понемногу наступает мир. Он не был в родных краях уже лет двадцать — с тех пор, как переехал в город с родителями. Кое-какие родственники в селе все же остались: брат деда с женой не пожелали покидать насиженного места. А теперь и дед умер, осталась только его жена Урсала. Строго говоря, родственницей по крови она Дрею не являлась. Но и оставлять старуху одну было как-то не по чести. Получив весть, что дед помер, Дрей и прибыл. Надо было решить, что с родственницей делать дальше.

Мать сказала коротко: «Что делать? В город тащи, с нами будет жить». Дрей в успехе предприятия сомневался, но решил разобраться на месте. Три дня он добирался до села и вот — удачно зашел попить водички на старое место.

Его родное село Каталга стояло на горе в чаще леса такого древнего, что местные гигантские деревья почти дотягивались до луны, когда она спускалась достаточно низко. Гиганты назывались тринейры. Некоторые вымахали такими широкими, что их не могли обнять и дюжина мужчин, взявшиеся за руки.

Село же стояло в этом лесу не так давно, может лет пятьсот, Дрей не знал точного срока. Знал, что назвали село в честь высшего Волка Катала, пришедшего на это место одним из первых. Говорили, что воин был великий и охотник легендарный. Только вот сдох глупо: не выжил после того, как пьяный залез на дерево и шлепнулся с ветки. В пору, когда здесь жил Дрей, высших Волков в селе уже несколько сотен лет как не рождалось и вряд ли что изменилось.

Длинные пахучие иглы тринейр похрустывали под ногами. Свободно шагая по узкой дороге Дрей тянул носом, с любопытством оглядывался. Запахи и виды рождали воспоминания. Здесь был двор друга, а здесь они ягоду ели, тут рубились на палках, а вон там уже на ножах... Первая кровь тоже была здесь. Памятные места казались знакомыми и одновременно странно уменьшенными, будто игрушечными. Дрей понимал, что это не места уменьшились, это он сам вырос в два раза выше, чем был. Но осознавать это было сложно и даже немного неприятно, будто кто-то злорадно укоротил его светлые воспоминания о больших домах и большой дороге. Дома оказались маленькими, дорога — узкой, а самая высокая яблоня, на которую волчата лазили на спор, весьма средней высоты. Только тринейры остались такими же гигантскими, как были.

Со дворов на путника молча смотрели ручные волки. Такие жили не в каждом дворе — зверей традиционно брали только мужчины. И то, волки нужны были не каждому — то ответственность, уход, выгул, вычесывание... Дрей тут же вспомнил своего зверя, погибшего от рук магов в ущелье, и, поминая друга, кивнул бурой морде, выглядывающей из-за забора. Волк пошевелил носом, провожая незнакомца настороженным, но уважительным взглядом. Он чуял Силу. Это великородным Силу Волка видно только в деле, а звери... Звери чуют лучше.

Тихий свист за спиной заставил Дрея остановиться. Тут же его тенями окружили местные мужчины. Дрей видел двоих. Он потянул носом: еще двое за спиной. Дрей улыбнулся про себя, понимая, что село охраняют не слишком тщательно.

«Ишь, чужак уже к домам подошел, а эти пеньки только явились». Вслух он этого говорить не стал. Окружившие его мужчины тоже молчали, традиционно ожидая слов пришлого. Волки грызут молча.

— Внук Урсалы. Прибыл проведать. Иду к ней, — спокойно доложил он, глядя прямо перед собой.

— О как. Внук. Туда? — рыжеволосый и конопатый бугай перед ним намеренно показал не на тот дом.

— Туда, — легко прошел проверку Дрей, показав в верном направлении.

Селяне чуть расслабились. Бугай осклабился, хрустнул длинной шеей и открыто зевнул, показывая зубастую пасть.

— Не слышал, чтобы у Урсалы внуки были, — бросил он. — Она ж бездетная.

Растягивал слова он неторопливо, по-сельски. Тут никто никуда не торопился.

— Молод еще, — так же неспешно ответил ему другой, со спины. — Были у родственников, но в город перебрались. А не знаешь ли ты Дрея-серого часом?

Услышав свое имя, Дрей обернулся, встретившись глазами с коренастым черноволосым великородным в тонкой кожаной куртке. На коричневых рукавах сверкали капельки росы. Дрей тут же понял, что мужчина только вернулся с охоты.

— Видал такого, — подтвердил, изучая лицо. — А ты — не знаешь ли Шира?

Тот ухмыльнулся.

— Да чтоб я в свой капкан попал! Дрей!

— Шир! А ты чего такой широкий?

Они были друзьями двадцать лет назад. От вертлявого худого мальчишки, каким когда-то был Шир, почти ничего не осталось, но синие глаза и широкая улыбка были почти те же, и принадлежали ему, старому другу Дрея. Ох, сколько с ним было наверчено!

— Это чтобы ты не выпирал, рожа волчья! — парировал Шир, приветливо раскрывая объятия. — Откуда? Как? Эк тебя потрепало!

— Медведь пожевал, но выплюнул. Сам как? Как охота?

Они стукнулись плечами. От души похлопав друг друга по спинам, и быстро переговорив, сговорились встретиться вечером и отметить. Дальше Дрей продолжал путь уже в приподнятом настроении.

Дом бабушки, накрытый соломенной шапкой, стоял в ряду других. Пусть земли в лесу полно, селяне выбирали лучшие и самые удобные, ровные места, а их традиционно немного. С одной стороны — пригорок, с другой — овраг, да и доступ к воде всем нужен. Так и ставили дома в обнимку с соседом. Избушка Урсалы выглядела хуже большинства. Оценивающе оглядев поведенные стены и худую крышу, залихватски сдвинутую набекрень, Дрей уверенно перешагнул через порог.

— Рада-рада, ух, какой ты большой! Как дверь! Проходи скорее, волчок, — Урсала слегка растерянно обняла его сухими руками, даже не обхватив широкоплечего мужчину целиком, пригладила поседевшие короткие кудри, а затем засуетилась, принявшись стряхивать крошки со стола. — Сейчас покормлю, сейчас, серуня, только не умирай с голоду. По каким делам тут?

— Тебя захотел проведать. Да и охота здесь хорошая, говорят, — дипломатично ответил Дрей, с неудовольствием прислушиваясь к детскому прозвищу. Ему действительно пришлось пригнуться, чтобы войти в дверь, а потом он с трудом втиснулся в узкое пространство между столом и стеной. Говорить бабушке прямо о том, что приехал забрать, пока поостерегся.

— Да, белок много, — подтвердила бабушка.

— А крупнее есть кто?

— Да много... Ежи вот ходят... — рассеянно ответила она. — Сейчас.

«Ежи?», — Дрей прищурился, оценивая уровень серьезности в ответе. Плохо, если она всерьез: значит голова уже тю-тю.

Урсала делала все так медленно, что мужчина заскучал на стуле. Вздохнул, аккуратно двинул рукой, отодвигая стол на добрый локоть, и опять огляделся. Дом был такой, что проще спалить. Отчаянно пахло стариной. Столу, судя по виду, вчера исполнилось лет сто. Стул под задом едва стоял, шатался так, что страшно было навалиться и приходилось упираться ногами. Дрей глянул в окно: трещины и щели в рамах с палец толщиной.

— Дом-то уже немолод, — вслух произнес, ковырнув ногтем рассохшееся дерево.

— Стоит исче, что ему будет? В дождь крыша течет разве что, — бодро откликнулась старушка, подавая на стол крупно наломанные куски темного хлеба, сырое яйцо, да кислую теплую сметану в старой пиале.

— Крыша? Гляну... Солому, видать, ветер приласкал.

Дрей из вежливости взял кусок хлеба. Макнул в сметану, щурясь, начал послушно есть, хотя не был особенно голоден. Отколупав скорлупки сверху и снизу, быстро выпил яйцо, особенно наслаждаясь прохладным желтком, который всегда любил. Урсая опустилась на соседний стул без спинки, подслеповато разглядывая родственника. Дрей поглядывал на неродную бабушку. Он и молодой ее не видел, помнил уже старой — капризной, но заботливой. Мало что изменилось, разве что светлые глаза стали мутнее, да морщины глубже.

«Сколько ей? Под девяносто, а то и сотню уже, небось...» — жуя, Дрей озабоченно задумался о транспортировке. — «Доедет ли? Или рассыплю по дороге?»

— Ох и вырос ты, охотник. И страшный какой стал! Когда я тебя видела в последний раз, ты как вода гладкий был. Кто тебя так покусал то? — Урсала оценивающе оглядывала его шрамы.

— Белки злые, — хмыкнул Дрей, активно жуя. Правду о том, что шрамы заработал в битвах с тварями Хаоса рассказывать не собирался. А красавчиком он себя и так не считал, так что не обиделся.

Старуха хихикнула.

— Опасные нынче белки растут.

— Зубастые твари, — подтвердил Дрей, набивая брюхо хлебом и между делом думая о мясе.

Кабанчика вроде чуял по пути... Раз в селе отметился, можно было и поохотиться на территории.

— А ты их перед тем как есть, о дерево шибани, — посоветовала Урсала.

«Все-таки шутит. Хорошо».

— Шибаю уж теперь. Видишь, свежих украшений на роже нет.

Урсала только осуждающе покачала головой на длинной тонкой шее. По виду было не понятно, верит она внуку или нет.

Перекусив, Дрей пошатался по дому, огороду. Особенно смотреть было не на что. На редком заборе висела перевернутая корзина из лозы, рядом сушился круглый вязаный ковер. Огород напоминал дикие джунгли: весь зарос сорняками. Между высокими стеблями деловито бродили и рыли землю лапами вездесущие пестрые курицы.

— Садила что в этом году? — Дрей углядел в зарослях заклеванные пучки моркови.

— Немного морквы, да... А там у меня петрушка и лучка чуток, — Урсала показала пальцем куда-то на пучок корней свитых как косы зарослей. Дрей ни лука ни петрушки не заметил.

— Угу, вижу... Небось не весело одной, — он осторожно закинул удочку, хотя знал, что рано. — Мать тебя в гости зовет, говорит, вместе веселее.

— Ну-ну.

Урсала глянула на внука насмешливо.

— Гости, сколько хочешь, но не жди — я с тобой не поеду, — наотрез отказалась она, не дожидаясь, когда Дрей сделает прямое предложение. — Мне и тут хорошо. Хожу, видишь, сама. Подмести могу еще, обиходить себя. Травку тоже щиплю. Яички, вот, свои, курочкам спасибо. А, если чего, Рисанюшка меня проведует. То, се, хлеба принесет, воды натаскает... Бывало, супчика сварит — мне отольет. А мне много не надо. Не поеду!

Дрею рассказ о прекрасной самостоятельной жизни не понравился. Добрые соседи — это, конечно, хорошо. А далеко живущие родственники, оставившие бабушку, получаются, кто? Крысы неблагодарные? Не порядок.

— Там лучше будет, бабушка. Ты в городе-то хоть раз была?

— Была, мне не понравилось.

— А теперь понравится.

— А теперь особенно не понравится.

Разговор грозился перейти в противостояние.

— А что за Рисанюшка? — уточнил Дрей, решив пока сменить тему.

— Соседка моя.

— Угу, — хмурясь, снова кивнул Дрей, представляя такую же древнюю старушку. — И что, она вечно за тобой ходить будет? У нее, небось, своя жизнь. А если она помрет, что делать будешь?

К «Рисанюшке» он уже запланировал наведаться, поговорить.

— Нет, она пока не помрет... Что мне у тебя? — Урсая продолжала. — Дом чужой, земля чужая, воздух городской, грязный. А у нас тут благодать, место силы, покой... Не то, что ваша суета. Туда-сюда, сюда-туда, а волков — не продохнуть, не чихнуть! А ты, здоров или как? А чего так и не женился? Женщины вроде не чую. Деток хоть наделал?

— Молод я еще, не созрел, — отшутился Дрей, внутренне мрачнея.

— Ага! Вот-вот седина полезет, а все стебелек свой бережешь. А ты знаешь, что они опадают, отцветают? Как и цветочки женские, у всех одно — со временем все на спад идет, да ближе к земле.

Дрей поморщился.

— Где, говоришь, крыша протекает? — он поднялся, не собираясь обсуждать ни анатомию, ни цветочки, ни отношения.

— Если сегодня держится, это не значит, что завтра не опадет, — категорично возразила Урсала, не поднимаясь. — Нет, бывают, конечно, таланты. Вот у деда твоего...

Мысленно выругавшись, Дрей скорее полез на чердак.

Оглядывалась я раз сто. Вернувшись домой, застыла перед калиткой в огород, настороженно обшаривая глазами лес, и еще раз убедилась, что незнакомец со шрамом меня не преследует. Только потом с облегчением прошла во двор, пугая мирно кудахтающих кур. Потом долго шаркала грязными ногами по траве, чтобы не нести грязь в дом, и бешено стучащее сердце постепенно притихло, улеглось. В полутемном, прохладном доме я окончательно выдохнула, превращаясь обратно в себя. Шагать бесшумно я уже не пыталась, и половицы отчетливо поскрипывали под весом тела.

— Рикон! — стукнула в дверь в комнату сына. Оттуда донеслась только тишина.

— Риса! — тут же отозвалась из другой комнаты мама. — Дойди, давно зову. Где была?

— Выходила... Сейчас! — отозвалась я, опять стукнула в дверь сына, прислушалась. Старая деревянная дверь, сколоченная из досок смотрела на меня глухо и мрачно. — Рикон! Зубастик?

Из комнаты не отвечали. Обеспокоившись, я застучала в дверь сильнее.

— Не ночевал он, — ворчливо откликнулась на мысли мама.

С беспомощной злостью снова долбанув запертую дверь, я пошла мыть ноги. Утренняя шалость развеялась как и беззаботное девичество. Наступивший день снова делал меня взрослой, усталой, ответственной за все, всех, и до одури обеспокоенной. Мысль, что Рикон опять не ночевал дома, волновала сильнее прочих.

«Где ходит всю ночь? А вдруг с Широм? Только бы не с ним, хоть бы... Хоть бы просто шлялся с такими же волчатками, как он».

В зеркале отразилась женщина с потемневшими глазами, скорбными, крепко сжатыми губами и платьем... шиворот-навыворот!

«Ах ты ж...»

— Риса! — снова капризно потребовала мама.

— Да иду я, иду!

Я дернула подол наверх, наспех переодеваясь. Еще влажная сорочка напомнила о встреченном у источника мужчине.

«А он ничего...» — успела подумать я, уже объективнее анализируя встречу. Не тронул, не приставал... Я вспомнила крепкую фигуру, полуулыбку на тонких губах и — особенно — округлившиеся от восхищения глаза. На меня давно не смотрели с таким восхищением, таким откровенным интересом. Откуда? Некому, все жить хотят. Я как невидимая, будто не существую... А он увидел, надо же... Чувство оказалось приятным, даже несмотря на грубоватое восхищение «дыньками». Я нарочито выгнулась, гордо выпятив грудь перед зеркалом. Грудь была еще хороша, почти не опустилась с юности. Повернулась, погладила... Еще раз вспомнила.

«Впала в детство, надо же», — подумала уже с улыбкой.

— Ну Риса же! — мама звала уже плаксиво. — Забыла о матери?

— Все я помню, иду... — не успев переплести косу, потопала к ней.

Мама лежала на боку, зажав между ног одеяло. Левая рука плетью беспомощно свешивалась за боком. Седые волосы завешивали недвижимую половину лица. Удар будто разделил ее надвое, располовинил на прошлое и то, что теперь. В прошлом была активность, в настоящем — полная беспомощность. Единственное, речь осталась, хоть и стала не очень разборчивой. Но я привыкла ее понимать.

— Так долго идешь... — укоризненно произнесла она. — Я же жду.

— Прости. Раз-два, оп! — повинилась я, быстро переворачивая ее на другую сторону. — Ну что, как ты сегодня, лучше?

Вопрос был задан нарочито бодро. Я знала, что лучше уже не будет: мама лежала второй год. Но без оптимизма тоже было нельзя — иначе точно все, можно сразу в землю закапываться и дерном накрываться.

— Да какой «лучше»? — возмутилась мама, лежа спиной ко мне. Здоровой рукой она шевелить не стремилась, оставляя все на откуп мне, потому я лично задрала на ней ночную рубашку. — Всю ночь глаз не сомкнула, сон не шел, все думала... Об огурцах, о Риконе... Знаешь, кабы дед был бы жив, он бы калитку починил.

— Угу, — согласилась я. След отца растаял в лесу давно, лет десять назад, мама все вспоминала его — в основном про обязанности. Делать мужицкую работу по дому было некому. Калитка вон стояла, не открывалась уже, ее только переставляли — поближе к ограде и подальше от ограды. Сын тогда долбанул ногой по ней со злости, и снес крепление. Несколько месяцев уже так, некому чинить. Зимой не до того, весной тем более... А летом... Летом вообще не до чего! Сорняки же еще!

— Я починю, — утешила мать, мысленно планируя починку до осени.

«Нет, до осени не успею, до зимы!»

— Скажи Рикону, пусть починит, он хороший мальчик, — мама периодически путала кто хороший, а кого надо бы и за уши оттаскать.

Только вот таскать за уши Рикона я уже не могла: поздно.

Достала из-под кровати и подложила под маму ночной горшок. Молча глядя в окно дождалась, чтобы перестало журчать. За окном весело расходился день, набирая жар, и вовсю летали птицы. Эх, была бы я не Волчицей, а Вороном — распахнула бы крылья и улетела. Мама о чем-то говорила, я вполуха слушала, стараясь быть больше за окном, чем здесь и сейчас. Урсала рассказывала, что есть такая страна, где деревьев вовсе нет, а вместо них — только голая степь. Мне было непонятно, как такое вообще возможно. Если леса нет, куда же ходить? И как же охота?

— Леденца хочу, — капризно провозгласила мама, когда я убрала горшок и перевернула ее обратно.

— Тебе вредно много леденцов, — парировала.

— А я хочу! — она упорствовала.

— Если будешь хорошо себя вести, не будешь капризничать, принесу, — позволила.

На дряблых щеках появилась счастливая улыбка. Мама кивнула. Я закончила разминать ей руки и ноги, затем посадила ее в кресло смотреть за окно и отправилась готовить завтрак. Мама стала ребенком, а я — взрослым. Трансформация, от которой некуда деться, которая мне не нравилась — свершилась, и не в мою пользу. Зачем я мечтала быть взрослой, когда вырасту? А если мечтать стать ребенком, в старости я стану морщинистой девочкой, как сейчас мама? Да ну их, такие мечты.

Если она снова мечтала стать девочкой, то ее мечта сбылась. А я приняла роль матери. Таков Порядок, да. Только очень хотелось стать Вороном, распахнуть крылья и...

А здесь и сейчас надо было ополоснуть горшок и заниматься завтраком.

Я резала серый вчерашний хлеб, когда на открытое окно с шумом вспорхнула пестрая курица. Птицы, хоть и простые создания, но тоже рождаются со своим характером. У большинства нрав средний, невнятный, а у этой оказался бойцовский, настырный, будто она в теле птицы по ошибке очутилась. Ей в быка надо было или в барана, но она немного промахнулась и попала в куриное яйцо. В общем, у нас с ней сложились особые отношения.

— Не смей, дура пестрая, — видя, что гостья целится на хлеб, предупредила я и даже показала клыки. Курица в ответ повернулась в профиль, демонстрируя мне круглый коричневый глаз над красным клювом, и издала горловой звук. Я нутром почуяла, что звук означает «щас посмею».

— Сварю, пеструха, — еще раз предупредила я. — Догоню и башку то, откручу.

Курица повернулась другим боком, ехидно демонстрируя редкую поджарость боков. Крылатая зараза росла на редкость спортивной, как заяц бегала, может даже шустрее. Догнать ее ни один петух не мог. Суп с такой особи может и был бы наваристым, но помета в птице образовывалось гораздо больше, чем мяса.

Пока я орудовала ножом, косясь на пернатое, пеструха демонстративно села на окно как на насест, и крепко обняла красными когтистыми лапами оконную раму. Всем своим видом курица делала вид, что главная тут она, а я так, обслуга. «Подай, принеси пожрать, убери за мной».

— Может нестись начнешь? — заметила я, предусмотрительно перекладывая нарезанный хлеб подальше от окна.

Пеструха дернула гребешком и отчетливо сказала «ха». Пошел уже седьмой месяц, а она все не неслась. Была бы хоть мясная порода, а тут ни яиц и мяса как с кузнечика.

— ...смотри, — в сотый раз предупредила я. — В курах какой толк? Первое — яйца нести. Второе — мясо. Что еще?

— Кудах! — возмущенно сообщила пеструха.

— Не нравится? Тогда двор охраняй, интересная какая, — проворчала я, все же с симпатией посматривая на характерную пеструху. — Зачем тебя кормить, если ты свои обязанности не выполняешь? Делай хоть что-то!

Нарезав хлеб, я накрыла его полотенцем и взяла котелок, щедро ссыпала туда крупу на кашу — побольше. Не съедим мы, так поклюют курицы опять же, им полезно... Подумав о курицах, вспомнила о хорьке. Запах его почувствовала несколько дней назад, а если ходит, значит может всех передушить. Еще одна проблема.

— Ты дай петуху догнать хоть себя, — вслух сказала. — Побудь счастливой, пока голову не скрутили. А то раз — и жизнь пройдет. Думаешь, сколько за тобой будут петухи бегать?

Птица лупнула на меня вопросительно.

— Недолго! Они все молоденьких любят, — безжалостно сообщила я, чиркая кремнем. — Мы, кстати, тоже. Я тебе не дам помереть от старости, так и знай. Нам кушать надо.

Огонь разгорелся, нагревая прохладный воздух. Летом готовить надо было либо поутру, либо вечером, а если днем — спечься от жары можно.

Я помолчала, глядя на язычок пламени, страстно лижущий солому.

«У меня самой какое предназначение? Или... уже все? Родила, теперь только доживать, внуков ждать?»

Мысль казалась горьковатой, тупиковой. Нахмурившись, я взгромоздила тяжелый котелок на подставку, намеренно меняя заунывную мелодию тоски на деловитую рациональность. Все это чушь по предназначениям! Скажи про жизнь плачущим тоном — и хоть помирай. Скажи бодро — и ничего так, можно жить.

«А что впереди? А ничего, дни, восходы и закаты! За матерью ходить. Сына бы не упустить, выпустить хорошим Волком... Хорька надо бы поймать. Огурцы, опять же... Раз, два, вот и осень, там мясо запасти бы... Дел полно! А потом зима, снег будет летать красиво».

Краем уха услышала, как пеструха упорхнула с окна.

Рикон вернулся, когда каша уже почти сварилась, а я уже раздумывала — то ли подавать голос в Стаю, то ли идти по следу, сколько бы он там не петлял. Первое решение было стыдным — и Рикон точно взбесится, что его кличут на всю Стаю; а второе — не быстрым.

— Рикон! Наконец-то! Где ты был? — со скрытым облегчением и открытым гневом я поднялась, упирая руки в бока.

— Где надо! — предсказуемо огрызнулся он, мотая куцей неровно обрезанной челкой. На меня сын старался не смотреть, а если и смотрел — то исподлобья, как на врага. Для стрижки он мне уже не давался, как я ни просила. Аргументы про девушек, которые замечают плохие стрижки, не действовали.

— Где? С кем? Говори! — нажала. — Я же беспокоилась! Что делал?

— Не твое дело! — совсем обидно бросил он.

Я едва удержала руку, которая аж зачесалась от желания дать подзатыльник по темному ежику затылка. Сказать бы, что он сосунок дурной; что мозги у него не прорезались, что он сейчас глупее пятилетки, потому что тот хотя бы слушается; что нельзя так с матерью говорить. Много чего хотелось сказать и сделать, но я уже знала, что эта дорога приведет совсем не туда, куда хочется. А как с сыном говорить, чтобы он услышал, я не знала.

— Кашу сварила. Поешь, а то совсем худой, — я сдержалась, сделав вид, что не заметила его слов. Взяла со стола тарелку. Мне было уже известно, что идти на конфликт с сыном нельзя — ходила я той дорогой, только хуже стало. Поругаемся и что? Совсем закроется, совсем уйдет от меня. А будет ли дорога назад?

— Не хочу! — бросил сын, удаляясь. Пахло от него дикой смесью из трав, меда, коры, шерсти, хвои. Зажевывает ведь, чтобы я не почуяла. Чем он питается, если дома не ест? Мысль зудела, тревожила так, что я, даже заранее зная ответ, все равно примирительно предложила еще раз.

— Она свежая, зубастик, вкусная, только сварила, съешь хоть...

Сказать до конца я не успела. Хлопнула дверь: Рикон закрылся в своей комнате.

— Хоть две ложки... — все же сказала, глядя в глухие доски.

— Я сказал — не хочу! — донеслось из-за двери.

— Риса! Голодом меня заморишь... — со слезой сообщила мама.

— Иду... — устало откликнулась.

Кашу Рикон так и не тронул.

День потянулся своим чередом, почти такой же и остальные до него. Погруженная в свои мысли, я даже не слушала голос Стаи. А что его слушать каждый день? Там всегда одно и то же: у кого-то овца пропала, у кого-то курица нашлась; одни предлагают излишки молока, другие просят подсобить в строительстве; а еще дрязги, сплетни и ругань, как без них. Я предпочитала думать о своем. Нет-нет, но вспоминала утреннюю встречу, гадая, кем же был тот мужчина со шрамом и почему его лицо показалось мне знакомым. Как не перебирала, ничего толкового не придумала: жители у нас все были постоянными. Чужие если и захаживали, то редко. Приходили периодически разнородные торговцы, но единственный Волк среди них был старый и без ноги — вместо нее он примотал деревяшку, от чего имел большой успех у любопытных детей, которые так и норовили по ней щелкнуть. Мне было любопытно, как же он ногу потерял, но спросить не решилась, и до сих пор придумывала варианты. Мне нравилось думать, что Волк лишился ноги как-нибудь героически, в неравном бою, а не от того, что в детстве на него, например, лошадь наступила — хотя такое тоже могло быть.

Вечером как обычно испекла свежий хлеб, отрезала горбушку для одинокой бабушки Урсалы. Жалко мне было ее: ни детей, ни родных, одна в доме. Порой я представляла, что со временем стану такой же. Да, скорее всего так и будет, не молодею я. А в кого же мне быть, если не в мать? Ее следы рано или поздно растают в лесу, Рикон вырастет и станет жить отдельно, Шир когда-нибудь отстанет, и я останусь одна. Тогда я никому не разрешу отвечать за меня, буду отвечать только сама за себя. Кто-то считает что быть одной — это горе. А как по мне, смотря с кем... Иногда уж лучше одной.

Пока все переделала и добежала до дома Урсалы, на небе уже алел закат. Я вошла во двор, привычно стукнула в дверь.

— Дамиса Ур...

Дверь распахнулась и я нос к носу столкнулась с прозрачными серыми глазами. Бандит утренний! Я высокая, а он оказался на полголовы выше. От неожиданности я вскинула руки и выронила хлеб прямо на крыльцо. Обернутый в тряпицу, он мягко стукнулся о рассохшиеся половые доски, и остался лежать у ног.

— Ты что здесь... делаешь?! — пролепетала, во все глаза глядя на мужчину. Его щеки уже не серели щетиной. Побрившись, он показался мне гораздо моложе, не таким опасным, каким привиделся у истока. Но все равно в воображении предстала связанная бабушка, умоляющая о спасении.

— Живу тут, — хрипловато произнес мужчина. Он вопросительно поднял брови, с интересом посмотрел на мою грудь, скрытую под платьем, и тут же усмехнулся: вспомнил. Хлеб он поднял, отдал.

— Рисания... Ты? — уже без улыбки спросил.

— Я... — мое имя из его губ прозвучало неожиданно, я не сразу нашлась, что и сказать. — А ты кто?

— Дрей.

Имя колыхнуло что-то глубоко и в памяти, и в груди. Свист заставил нас оглянуться. У калитки стоял Шир и очень недобро смотрел в нашу сторону.

Продолжать разговор было не к месту. Обогнув женщину, Дрей направился к другу, но его мысли еще толпились на крыльце. Древняя старушка Рисания, с которой он планировал побеседовать, оказалась утренней «водяной кувшинкой», теперь, к сожалению, одетой. Но Дрей прекрасно помнил как просвечивала грудь через мокрую ткань, не собирался забывать. На время выкинув из головы Шира, он оглянулся у калитки. Смотрит ли еще?

Но на крыльце было пусто: «кувшинка» уже скрылась в доме.

Ощущая каплю разочарования, смешанную с ложкой азарта, любопытства и возбуждения, Дрей прищурился.

— Кто она? — спросил у Шира.

— Женщина моя, — сквозь зубы сказал Шир, отчетливо агрессивно морща нос: приготовился защищать свое. Дрей поднял бровь, проглатывая вопрос, почему в таком случае на женщине нет метки, а на Шире — не ее запах. Спрашивать было неприлично, за то можно было и по морде схлопотать. Хотя, отсутствие метки в отношениях — не редкость: пара могла поругаться, временно расстаться или просто не иметь близости какое-то время, чтобы запах партнера полностью сошел.

Но женщина была красивой, а Шир — еще молодым.

Долго думать об этом Дрей не стал, быстро делая сразу два вывода. Первый: не его дело. Второй: правильно сделал, что не стал догонять и знакомиться.

— Ясно. Куда дальше? — спросил, стряхивая с себя липкую досаду. Шир осклабился и кивнул на деревья.

Вечер шел, а лес темнел, выволакивая из своих недр огромные тени тринейр, вперемешку с деревьями обычных размеров. Пробежавшись до чаши, где начались спутанные ветки, Волки решили передохнуть, но, присев, застряли на несколько часов: говорили. О настоящем особенно не распространялись, погрузившись в воспоминания о той жизни — тогда, не сейчас. Дрей помнил, как он бросал лезвие ножа в мишень, намалеванную углем на дереве. В один из бросков нож отлетел, впившись в правое ухо Шира. Шир хохотал, демонстрировал ухо и рассказывал, что тот нож ему ещё долго поминали, и утверждал, что до сих пор туговат на правую сторону. В ответ Дрей подставлял свое уже ломаное ухо, требовал в него ножа и орал, что готов понести наказание. Затем они немного помутузились там же в траве и Дрей позволил Ширу попасть. Больше об ушах не вспоминали. Подогретые медовым напитком, что принес в огромной фляге Шир, к полуночи они орали песни, а потом вздумали устроить ночную охоту, разумеется на лося, хоть и не сезон. Сохатого искали долго, но вынюхать толком его так и не получилось, потому что они то и дело перекликались, хохотали, а потом и вовсе влезли в голос Стаи, наплевав на правила села и правила приличия. Про женщин говорили тоже, сойдясь во мнениях, что они все одинаковы, что непонятно, чего им надо, и что «пошли они». Разговор достал тайное и обострил скрытое: Дрей накручивал себя, думая о Тайре, гадая, где и с кем она сейчас. Мысли больно лезли в голову и он пил из фляги, стремясь утопить их в горьковатом меду и, вроде получилось. Шир настойчиво давил на то, что они свободные самцы и могут иметь кого угодно. Дрей смеялся и соглашался, чувствуя благодарность за Шира: с семейным Таором так было уже не посидеть, а Шир возник как благословение, как самый лучший, самый понимающий друг, нужный Дрею именно здесь, сейчас и именно в этом состоянии. До краев наполненный благодарностью, он клялся, что все для него сделает, допытывался, что нужно. Шир клялся, что у него все есть и настойчиво спрашивал, что нужно Дрею. У обоих в тот момент было все.

Потом настроение сменилось: Дрей почувствовал чужое присутствие. Разговоры тут же забылись. Шир заломал молодую березу и гулко колотил ее стволом по тринейре как по колоколу, орал, чтобы чужак выходил. Конечно, никто не вышел, но им ещё долго отовсюду чудились запахи и тени, а кроны деревьев шумели под ветром угрожающе и недовольно. Дрей долго бегал по лесу, держа наготове топор, но так и не нашел ни чужаков, ни следов их присутствия, сколько ни кружил по лесу. Шир уже храпел, когда ближе к рассвету Дрею вздумалось влезть на гигантскую тринейру, и он даже влез, хотя высоту недолюбливал. Солнце вставало, озаряло небо и лес нежно, по-утреннему, Дрей свистел ему, хлопал по рыжему стволу и орал, что ему плевать, насколько он хороший, что он не вовсе слишком хороший, а вот день — лучший, точно лучший и у него еще будет много таких дней, никто для этого не нужен. И это хорошо.

Когда успокоился, молча смотрел на солнце. Тринейры возвышались над простыми деревьями как великаны над травой. Поднимаясь все выше, солнце стало теплым, розово-оранжевым и подсветило собой весь лес. На несколько минут небо вдруг обрело цвет сирени, розовый и сирень смешались, перетекая друг в друга, поражая сердце такой пронзительной красотой, что глазам не верилось. Дрею захотелось поделиться, показать.

— Шир! — крикнул он. — Смотри какая тут... Красотень, брат!

Но Шир приземленно храпел, матюгнувшись сквозь сон. Больше не пытаясь подозвать друга, Дрей смотрел вдаль. Красоту никто кроме него не видел, не смотрел, делиться было не с кем и от этого внутри него потянулась и затренькала знакомая тоскливая струна. Она тренькала не так уж часто, но звучала годами и стала привычной как кожа. Дрей уже знал, что нет такой души, которая будет такой же, как он; которая будет подходить к нему с ног до головы, сочетаться полностью, до донышка. Где-то обязательно не совпадет. Вот Таор — хорош, прикроет спину и позубоскалить с ним можно, но порой нечувствительный как бревно, не понимающий, грубый. Не все с ним можно разделить. С женщиной и подавно не все разделишь: тут скрывай, там выпячивай, об этом вообще не говори, а иногда хочется не скрывать и не выпячивать, а просто...

Сирень сползла с неба и Дрей, откинул философию. Тоже пополз вниз.

После рассвета разошлись по домам. Дрей спал беспокойно, и ему бесконечно снились покосившиеся тринейры, среди которых бежала женская фигура в белой, прилипшей к ногам сорочке. Босые пятки сверкали как розовое солнце, Дрей щурился от света, а Шир бил дрыном по стволам и деревья звенели гулко, нестерпимо больно отзываясь в висках.

Щелк! Бум! Щелк! Бум!

Дрей еле разлепил веки. Гулкое бум-бум действительно бряцало по стенам избушки так, что сухая древесная пыль тихо осыпалась с потолка и стен. День безмятежно сиял из небольшого окна — утром Дрей рухнул на кровать, забыв закрыть ставни.

— Что б... Вас... Всех... — проклиная и день, и себя, и дом, и флягу Шира, Дрей приподнялся. Во рту воняло ночными приключениями. Урсала постелила ему в комнате деда, где стояла лишь узкая жесткая кровать, лаконично накрытая серым покрывалом, да стоял плетеный сундук. Сейчас на сундуке лежал топор Дрея — единственная вещь, которую он снял с пояса, прежде чем упал на кровать. Топор лежал правильно — древком к подушке, чтобы успеть схватить, если что. А вот себя Дрей положил неверно — на подушку ногами.

Звук раздавался с потолка. Послушав еще немного, Дрей медленно сполз с кровати. Раздражающий «бум» сверху продолжал звенеть, высекая из глаз искры и тупую боль из висков. На ходу похлопывая себя по затылку, затем по груди, животу и как бы проверяя наличие на месте всех частей тела — Дрей доплелся до кухни, нашел воду, жадно выдул из горла сразу кувшин и вытащился на улицу. Зной уже набрал силу, воздух прогрелся до духоты, терпко ударяя в нос давленой травой, цветами и соломой.

На земле у дома лежали тюки соломы — длинные колосья в полтора высотой, уже перевязанные веревкой.

Голова соображала медленно, туго.

Дрей тупо смотрел на тюки, думая, как так он их не заметил. Потом до него дошло, что вчера соломы не было.

Щурясь от яркого солнца, мужчина молча обошел тюки, затем посмотрел на крышу дома. Углядел серый бабий платочек с белой выбившейся прядью волос. Так бесцеремонно разбудившим его звонарем оказалась Урсала, которая забралась на крышу и бодро сбрасывала с нее прогнившие соломенные снопы.

Ощущая, как протестующе загудела голова, Дрей отвёл глаза. Потом посмотрел снова. Нет, не показалось: столетняя бабка действительно шуровала на крыше. В платочке. В длинной юбке.

Вынужденно просыпаясь, Дрей шагнул вперед, уже начиная прикидывать вероятную траекторию падения тела с крыши.

— Бабусенька. Дорогая ж ты, многоценная... — обращаясь к старухе, напрягшийся Дрей очень старался говорить вежливо, хотя хотелось иначе. — Что ж ты делаешь, а? Я на что приехал?

— Того не знаю, серуня. Детство, вижу, вспоминаешь. А пока дети гуляют, старикам, стало быть, надо работать, — незлобиво ответила старушка, опасно шатаясь на высоте. — Ты ж крышу не доделал, а вечером дождь. И солому вот мне уже подвезли. А у нее ножек нет, сама на крышу не запрыгнет!

Безногие соломинки согласно закивали головками.

— Бабушка. Бабуля. Бабусенька. Бабочка... — вежливость у Дрей получалась со скрипом. — А смотри, я уже не отдыхаю. Слезай, а. Побереги себя. Оступишься, упадешь же.

— Да ну! — Урсала отмахнулась. — Я сто раз так делала.

— По одному разу на год что ли? — Дрей начал терять терпение. — Слезай, говорю! Я сделаю!

— Когда сделаешь, гуляка? — уточнила Урсала, выкидывая с крыши очередной сноп. — Дождь уже идет!

Коснувшись земли, пучок соломы с шорохом взорвался, усеяв мирно вьющиеся зеленые сорняки подгнившими темными стеблями. Урсала махнула рукой на девственно чистое, без единого облачка небо. Дрей понял, что у него два варианта ответа. Первый вариант: «Не сейчас». Он означает, что бабушка продолжает, а минут через несколько, скорее всего, самоубивается, что, конечно, решает некоторое количество проблем, но...

— Сейчас сделаю, — покорно кивнул счастливый внук, изо всех сил удерживая рык. Только тогда Урсала полезла с крыши. Лезла долго, по ноге в минуту. И как только забралась?

Прихватив на плечо несколько длинных связок соломы, Дрей молча потащился по серой от времени лестнице, и принялся накрывать крышу треклятыми снопами. Слоев нужно было делать много. Работалось нелегко: казалось, что болит все. После молодецкого подъема на тринейру ныли мышцы руки и ног, каждое движение и звук эхом отдавались в голове и потом еще шрапнелью разлетались по вискам. Кляня все, Дрей обливался потом, но работал, попутно размышляя, что он тут делает и что происходит. Вспомнил, что планировал забрать беспомощную старушку.

Судя по крыше, что-то шло не так.

Солнце уже перевалило на другую сторону, когда тучи и вправду начали сходиться. Обозлившись еще и из-за дождя, Дрей начал работать быстрее и к вечеру стаскал на крышу почти все, что привезли. К этом времени он сам себе казался соломенным тюком. Золотые иглы торчали в волосах, остро целовали бока и спину через мокрую рубаху, кололи бедра через штаны. Родственников предполагалось любить, но вот уже несколько часов Дрей не хотел ни любить, ни родственников.

Когда небо уже угрожающе потемнело, облако над головой распустилось, напоминая цветочную капусту и притихли птицы, калитка распахнулась и по дорожке к дому продефилировала женщина Шира. Проследив за каштановой макушкой с вьющимися волосами, Дрей сделал вид, что гостью не заметил. Он даже сам не знал, почему поступил именно так. Может потому что голова болела, может потому что настроение было откровенно неважным, может потому что она женщина Шира, а он видел ее тело через прозрачную ткань и это было не по-братски. Рисания тоже ничего не сказала, шмыгнула скорее в дом. В знак особого гостеприимства Дрей начал резко накидывать на крышу длинные жерди, словно выбивая из дома нежданную гостью.

«Ещё тебя не хватало! — он злился. — А ну, кыш отсюда!»

Из дома доносился разговор, который он невольно слышал. Прислушиваться не собирался, но, случайно выхватив несколько предложений, все выше поднимал брови.

— Тут овраг, а в нем ручей, за ним сопка, ее обойти надо и там стоит тридцать пятый. Тридцать шестой от него в десяти шагах, — говорила Рисания.

Ничего не понимая, Дрей прислушался.

— В десяти шагах, — медленно повторила Урсала. — Точно в десяти, не дальше? — это Урсала. — По-моему раньше было одиннадцать.

— Точно.

Судя по разговору женщины — старая и молодая — любовно и со знанием дела обсуждали расположение неведомого противника.

Я оторопело сидела на привычном мне шатающемся стуле, как говорящая кукла автоматически отвечала Урсале и... вспоминала.

Да, я знала Дрея, пусть не близко, но знала. Его лицо не зря показалось мне знакомым. Он был другом Шира. Серые глаза, пепельные волосы... «Серый», вот как его называли.

Я плохо помнила его, потому что центральное место в моих воспоминаниях занимал Шир.

Те детские воспоминания находили меня даже годы спустя, окружали высоким страшным хороводом и окутывали холодным снегом, которому уже больше двадцати лет.

Мне двенадцать. Лицо мокрое, я отфыркиваюсь, чувствуя как елозит и тут же тает снег на коже. Это Шир с Дреем встретили нас с Катой в лесу. Шир нагнул меня за шею к сугробу и, смеясь, нещадно мылит свежим снегом лицо. Рядом Дрей делает то же самое с подругой, она пронзительно верещит. Не происходит ничего страшного, все так делают, мальчишки старше нас только на год и просто развлекаются. Мама потом скажет, что у нее тоже так было, что лицо мылят только симпатичным девочкам, что таковы мальчишки, и мне сначала даже лестно, ведь Шир — красавчик, у него синие глаза и черные волосы. Мысль, что я симпатична такому, приятно волнует, оседая где-то в животе. Дрей отпускает Кату довольно быстро, я слышу, как она продолжает визжать и проклинать его, он довольно посмеивается. Но меня не отпускают: почему-то Шир никак не останавливается. Он продолжает и продолжает, снова и снова зачерпывает снег, с каким-то остервенением растирая его по моему лицу. Зажмурившись, я машу руками, пытаясь освободиться.

«Хватит! Пошли уже, психованная скотина!», — слышу смеющийся голос сбоку. Это Дрей. Я не могу вырваться сама, и надеюсь, что Шир послушает друга. Они всегда вместе, не разлей вода, оба из банды Зубастых. Там главный Шир, а Дрей — его тень, правая рука. Он идет туда же, куда идет Шир, а Шир не появляется без Дрея. Друга Шир действительно слушает. Хотя, может и не слушает, просто реагирует на «скотину». Он отпускает меня и со всех ног бежит за Дреем. «Урод! Кусок дебила! Тупая свинья ты, а не волк!» — я ору ему вслед, ощущая злость и облегчение.

Потом оказывается, что он все эти слова запомнил.

У меня заметно налилась грудь, бедра, я крупнее и выше девочек своего возраста и Шир начинает называть меня «ходячей сосной».

«Эй, сосна ходячая!»

«Смотрите, кто чешет — ходячая сосна!»

«Ого! Сосна ходит!»

Шир — лидер, у него сильное горло, его слова подхватывают и повторяют остальные. «Сосна ходячая» — становится моим вторым именем. Кличка преследует меня по пятам, я огрызаюсь, ненавижу и побаиваюсь Шира, и всех Зубастых заодно. Рядом с Широм всегда маячит сероглазый Дрей, но он не отличает меня от других девочек, а Шир — отличает, он точно лезет именно ко мне. Я не понимаю, что ему нужно, но осознаю, он выбрал меня жертвой.

Это от Шира я просила помощи у истока в детстве. Уверена, о том молилась не я одна. Зубастые шатаются по лесу и по улице, им нельзя попадаться, ходить приходится осторожно, оглядываться, потому что хулиганы не дают проходу, цепляются абсолютно ко всем, устанавливают правила и ненавидят сопротивление силе. Особенно непросто приходится мальчишкам их возраста и младше. Я знаю, что пацаны из банды едят боригоц, от которого становятся совершенно неуправляемыми, их невозможно вразумить, на них невозможно повлиять. Мои родители лаются с родителями мальчишек из банды, тех лупят, пытаются воспитать и проучить...

По моим воспоминаниям это длится бесконечно долго, но потом как-то быстро заминается. Дрей переезжает, Шир остается без лучшего друга, в дело вмешиваются старшие Волки, банда распадается и все временно притихает. А вот моя кличка будет жить еще несколько лет.

И вот я сталкиваюсь с Дреем, который опять вместе с Широм, и мне даже дурно думать о нем, и о них вместе — не из-за страха перед будущим, а из-за вкуса того прошлого, где «ходячая сосна», страх, что силуэт проклятого мальчишки покажется из-за дерева и ощущение, что кожу лица остро прижигает холодным снегом. Кислые ягоды, которыми угощает меня Урсала, сводят челюсть. А может ее сводят воспоминания?

— Рисанюшка, ты уверена, что между ними пятнадцать шагов?

Сколько же слез было пролито из-за них, сколько тревог испытано! И все никак не прекратится до конца!

Я перевела глаза на Урсалу. А бабушка у него хорошая и совсем другая. У нее мягкое овальное лицо, все в морщинках, и своей округлостью оно совсем не похоже на резкие линии, из которых состоит лицо Дрея.

— Да... Пятнадцать, я запомнила, — кивнула, глянув на карту. На пожелтевшем от времени листке были обозначены точки — тринейры. И расстояние между ними. Но об обожаемых Урсалой деревьях я сейчас могла думать в последнюю очередь.

— А он... Дрей вас не обижает? — шепотом спросила.

— Кто? Серуня? — явно удивилась она. — Ну что, ты он хороший мальчик. Вот сам вызвался крышу починить. Не спит, не ест — работает за троих. Не может смотреть, как я тружусь, представляешь? Ты поешь, дочка.

Она пододвинула ко мне поближе тряпочку, на которую положила несколько алых ягодок кислой летней брусники.

За что я любила Урсалу, так за то, что она никогда ни о чем не просила, не жаловалась, а наоборот, пыталась обслужить и накормить меня теми нехитрыми яствами, что у нее было. То прибережет несколько найденных ягодок, то угостит пчелиным хлебом, то засушенным кусочком мяса. И неизменно сочилась энтузиазмом и жизнелюбием — откуда только силы берутся?

Сказанному про «хорошего мальчика» я, разумеется, не поверила. Моя мама тоже говорит, что Рикон — хороший мальчик. А мать Шира повторяет про своего отпрыска все то же, слово в слово, ведь он исправился, стал местным смотрителем за порядком.

«Хороший мальчик...»

Разве можно родственникам верить?

Дождь зашумел снаружи, застучал по окнам, влажно заплюхал по еще сухой земле. Урсала посмотрела за окно. Дверь открылась и послышался гулкий удар, тут же сменившийся сдавленным ругательством. Звук возвещал, что мужчина входит в дом, а значит — мне пора удалиться. Я не хочу находиться рядом ни с одним из них.

— Серуня опять лоб расшиб, — сочувственно прокомментировала Урсала, складывая потертые листки старой карты.

«Серуня». Я едва удержала улыбку, поднимаясь. И кто тут сосна ходячая?

— Тридцать седьмой и восьмой проверь, Рисанюшка, запомнила? Не будем ему говорить, хорошо? — спрятав в переднике свою тщательно оберегаемую драгоценность, попросила Урсала. — Не надобно...

Чувства бабушки я поняла с полуслова. Не хотела она снова насмешек, наслушалась уже за года.

— Проверю... Пойду я, бабушка... А он... Пусть ботинок к косяку приколотит, — нарочито громко порекомендовала я, попрощалась и с поднятой головой прошла мимо «Серуни».

— Сосна ходячая! — ядовито бросила через плечо вместо прощальных слов, не оглядываясь, и поспешно ушла домой, ощущая взгляд мужчины на себе. Кажется, недоуменный.

— О чем она? О чем вы говорили про тридцать шестого какого-то? — услышала уходя.

— Ась? Это мы о птичках, серуня. Их же много. Тридцать шесть, тридцать семь... А то и сорок! Поешь?

Я удалялась быстрым шагом, почти бежала и, о чем они говорили дальше, не слышала. В груди грохотало так, будто я снова превратилась в девочку, которую сейчас задерет зубастый хулиган. Взрослая женщина исчезла, а вместо нее снова к спасительному дому бежала девчонка, которая не слушала никаких внутренних уговоров. Около калитки лежала тушка кролика. Остекленевший глаз смотрел в небо, и на его черном полукруге лежала капля.

Кролик был от Шира.

«Пошли вы!» — отпнув тушку подальше, я вбежала во двор.

Шир был все тот же: гуляка, ходок и буян со списком невероятных инициатив. Даже банда, пусть и поредела, но осталась, превратившись в более официальную структуру охраны за порядком. Главным смотрителем, естественно, был Шир. Кое-что изменилось: раньше они собирались в лесу, а теперь сборы проходили в здании управы.

В комнате, закрепленной за смотрителем, мебели было немного: деревянный стол, высокое кресло, да шкаф с тремя десятками ящиков для хранения бумаг. Все старое, потертое от времени. Стульев для посетителей не предполагалось. На аскетично пустом столе стояла глиняная тарелка с подсохшими остатками супа. На стене над столом висела дряхлая деревянная гравюра, изображающая Катала, пришедшего с поселенцами на место будущей Каталги.

Дрей подпер плечом массивный шкаф из светлого дерева, с удовольствием наблюдая за сходкой.

— Молодые барагозят, надо разобраться. Прижать щенков, — Шир обвел глазами собравшихся. Сейчас в комнате находились шестеро. Кроме Дрея и Шира, присутствовал рыжий бугай по имени Торин, которого Дрей встретил в первый день; на подоконнике сидел толстяк Агрин, которого Дрей едва помнил, он то и дело щелкал пухлыми пальцами, похожими на сосиски; нетерпеливо ходил туда-сюда долговязый, нервный Стир; сидел на корточках мелкий Теон. Сам Дрей улыбался, слушая повестку. Все бередило воспоминания, щекотало какое-то тайное место в памяти, о котором он давно успел позабыть.

Шир привычно устроился на кресле, схватившись пальцами за засаленные рукояти. Дрей вспомнил, как друг и в детстве любил забраться и усесться на повалившееся дерево, так же важно клал локти на торчащие в разные стороны корни и так же неторопливо говорил. Дрей к возвышениям остался равнодушен, на «трон» не претендовал, может потому они и сдружились с Широм, не разлаялись. Даже про то, что теперь ходит в звании князя и стал высшим Волком, Дрей не стал говорить — знал, что Шир воспримет новость болезненно, может даже уязвится. Это Таору было все равно, а Ширу... Шир всегда любил быть сильнее прочих.

— Как барагозят-то молодые твои? — ухмыляясь, спросил Дрей.

— Как? Не слушают, Серый. В казну не платят, уважение в полной мере не высказывают.

— Ты сейчас не о сельской казне говоришь? — уточнил Дрей и по улыбкам понял, что угадал. Не про официальную казну села шла речь. Он цокнул языком, удивляясь.

— Осуждаешь? — Шир заметил движение.

— Не, — лениво сообщил Дрей. Он действительно не осуждал, скорее удивлялся. Как получилось так, что двадцать лет прошло, а ничего не изменилось? Даже темы всё те же: борьба за территорию, установка силы, сбор дани, прижатие к земле младших.

— Так ты с нами или как? — Стир подозрительно сощурился.

— С вами, — Дрей улыбнулся, показывая клыки. Он действительно был всей душой с ними, опять превратившись в мальчишку, жаждущего игры и приключений.

«Хранители Порядка» застучали ногами и руками в знак одобрения. Мелкий Тион подскакивал на корточках, а Агрин отложил семечки, начав громко щелкать костяшками пальцев. На столе Шира зазвенела, мелко подрагивая, тарелка.

— Добро! — провозгласил Шир, когда комната отгремела. — Вечером подвяжем тебя, брат.

— Хах? Серьезно? И подвязка еще? — Дрей расхохотался. Воспоминания в голове бликовали как случайно пойманные солнечные лучики. В юности «подвязывали» в банду просто — доброй славной дракой.

— А то как же? — выкрикнул рыжий Торин. — Всех подвязывают!

Агрин кивнул, подтверждающе хрустя костяшками.

— Я ж вроде как подвязывался, — усомнился Дрей.

Шир покачал головой.

— Ты к Зубастым подвязывался, Серый, а мы теперь — не Зубастые, а...

— Беззубые? — Дрей сострил.

Длинный Стир резко посмотрел на Дрея, и тот не сразу понял почему. Позже увидел, что у Стира нет переднего зуба.

— Теперь мы — управление охраны за порядком Каталги, — важно проговорил Шир, одновременно щелкая ногтем по металлическому значку на груди. На значке скалилась голова волка. Дрей поднял руки в знак того, что все принял и осознал.

— Где подписать-то?

— В лесу подпишешь.

Поторчав в управе еще полчаса, дружной ватагой двинули в лес. Шли друг за другом по следу, и на «место» пришли через полчаса. Тут Дрею окончательно стало ясно, что ничего не изменилось. Рыжий Торин притащил мелкого кабанчика, и сейчас его споро освежевывали — собирались варить похлебку. Место было насиженным, потому что котелок имелся, как и миски. Все бывалое, с крепким налетом времени и совсем родное. О прошлом больше не говорили, больше шутили, да подбрасывали сухую кору под полено, которое Дрей споро разрубил на несколько чурбаков. Полено поставили вертикально. Пламя из него било точно вверх, освещая всех шестерых.

Ни о чем конкретном не говорили, но разговор шел бойкий. Так, Агрин заметил, что медведь — добрая добыча, потому что из него много выходит. Теон с ним не согласился:

— ...ага! Из медведя выходит только пара сапог. Или пара ботинок. В общем, во что охотник был одет, то и выходит.

Взрыв хохота временно прервал Теона.

— Не скажи... — похожий на шар Агрин шуток не понимал, потому начал рационально возражать, даже не улыбнувшись. — Из медведя можно цельную шубу справить и даже на шапку еще хватит. А мяса сколько? Что ржете? Разве не так? Так же! Чего ржете-то?

Все хохотали до слёз. У Дрея от смеха до судорог свело живот.

— Так, Агри, так... — Шир вытирал глаза. — Мы просто про маленьких медведей говорим. Про медвежат.

Он показал руками размер.

— Карликовых! Они же смешные.

Снова взрыв хохота. Агрин снова ничего не понял, но на всякий случай захохотал — чисто за компанию.

— На, братка! — кивнул Теон. Он вынул из-за пазухи кисет и передал его Дрею.

Кисет Дрей принял, вопросительно покрутил в пальцах.

— Эт что?

— Подарок, — Теон улыбался во весь рот. — Шир рассказывал, ты любишь, оценишь.

Дрей на секунду поднес кисет к носу и тут же отпрянул, почуяв тонкий, острый и очень знакомый запах.

Бешеная трава.

Щепотка порошка из смолотых листков и... Нет преград, нет границ, нет ни тоски, ни жалости, ни боли, есть только «вперед» и переливающая Сила в руках, плечах, ногах, хлещущая через край. И счастье — искрящееся, молниеносное, такое же огромное, как Сила, в каждой клеточке внутри и снаружи.

Пульс взлетел, рот наполнился слюной и сразу чуть задрожали руки, машинально сжимая кожаный мешочек.

Уже хотел открыть, но рука застыла, не послушалась. В кисете лежало еще кое-что — то, что Дрей тоже напробовался. Там притаилось время его жизни, которое было не вернуть, выламывающая боль, вечная жажда и бесконечное число ежедневных поражений, тех, что до слез, до воя; отвращение к самому себе и засасывающий водоворот безнадежности.

— Не, — криво ухмыльнувшись, Дрей бросил Теону обратно кисет. — Я все.

Руку, которой поймал кисет, он вытер об траву.

— А что так? — несколько обиженно поинтересовался Стир.

— Наелся, — коротко обронил Дрей. Вдаваться в подробности борьбы с вредными пристрастиями не хотелось. — С чистыми мозгами я симпатичнее смотрюсь.

— Да ты вообще красавчик! Я тебе по-братски принес, не отказывай, — Теон снова протянул кисет.

— Не.

— На кончик языка зацепи, да и все! — нажал Теон.

— У кабана под хвостом на кончик языка зацепи! — рявкнул Дрей. Он показал направление и оскалился.

Теон медленно опустил руку.

— Правильный какой ты стал, Серый, — укоризненно цокнул Шир. — Примерный Волк. Не ожидал...

— А чего ожидал? — огрызнулся Дрей. «Примерный» резануло по больному — слишком похоже на «слишком хороший». Соответствовать ни тому, ни другому не хотелось до скрежета зубов.

— Друга своего я ожидал, — с огорчением произнес Шир. Дрея кольнуло.

— Какой был — такого больше нет, — сухо ответил.

Шир снова укоризненно цокнул.

— Примерный Волк... — снова повторил он.

— Не знаю, как ты, Шир, а я обиделся, — насупился Теон.

— Так иди в мамку поплачь! — бросил Дрей, на что Теон перестал улыбаться.

Мягкий ночной воздух вдруг затвердел, зазвенел. От улыбок не осталось и следа.

— Будет тебе, Серый, — успокаивающе произнес Шир. — Брат как лучше хотел, подарок приветственный приготовил... Чего ты ершишься? Попробуй на язык, хоть оцени. Тебе же веселей на подвязке.

— Я и так веселый, — угрюмо заявил Дрей, настроение которого резко испортилось, даже не смотря на насыщенный аромат густого мяса, аппетитно плывущий по воздуху. — Кому из вас мне уже вломить?

Если часом ранее он был вовсе не против «привязки», теперь вариант драки ради вступления в общество начал казаться ему откровенно детским, неприятно шуточным и откровенно глупым. Не по возрасту, не по положению...

В ответ на его вопрос все засмеялись. Теперь общий смех показался Дрею гадким, даже низким, а лица бывших друзей — неприятными, отталкивающими. Он попытался стряхнуть с себя это ощущение, но глаза продолжали видели все то же.

— Не нам, — Шир уже неприятно улыбался. — Подвязка теперь другая. Там за лесом, у реки молодежь собирается. Пощелкай по носам, забери добычу и возвращайся.

Дрею показалось, что он ослышался. Приказ звучал как запредельный бред.

— На молодежь меня отправляешь? Ого! Может грудных детей еще пощелкать? — съязвил Дрей.

— Нет, брат, только подросшие щенки. О меньшем не прошу.

Остатки смеха на губах задеревенели, превращаясь в гримасу. Дрей непонимающе смотрел на пятерых взрослых мужиков, ощущая, как сахарный налет приятных детских воспоминаний сменяется неприятной липкой жижей.

— Да я лучше по-старому, — медленно проговорил он, все еще надеясь, что сказанное — только шутка. Уже понимал, что не шутка. Но лучше бы сейчас все заржали и продолжили про карликовых медведей... Чтобы все было как раньше — хорошо и просто.

— Порядок новый давно, — обрубил надежды Стир. — Или вали.

Теон кивнул.

Агрин щелкнул костяшками.

Дрей перевел глаза на Шира. Детский друг сидел на поваленном бревне, озабоченно сложив локти на колени.

— Порядок всегда один: как смотрящий говорит, так и есть, — по-отечески мягко сказал он. — Ничего не изменилось. Серый, не ершись. Смысл вламывать своим, когда есть кому? Все как было.

— Все было не так, — обрубил Дрей.

Посидев еще несколько секунд, он поднялся. Не прощаясь, развернулся, ни на кого не глядя. Смотреть на эти рожи уже не хотелось, как и говорить.

— Серый! Дрей! Подумай, слышь? — донеслось вслед.

— Пусть идет.

— Это не дело, Серый... — услышал и шорох.

— Сидеть! Пусть идет... — произнес Шир и крикнул вслед. — Смотри, брат... Подумай!

Ночь за спиной жадно сжирала слова. Дрей удалялся решительно, по пути зло ломая ветки, как лось, прущий через чащу. Шел напролом, ни на что внимания не обращал. В груди бурлила ярость, хорошенько смешанная с горькой досадой: на себя, на то, что «правильный и слишком хороший», на то, что они такие...

«Конченые!» — выругался он.

Когда отошел подальше, обратился в волка и побежал рысью, стараясь уйти как можно дальше. Черные деревья неслись мимо, превращаясь в черную ленту, запах леса бил в нос наотмашь, а в носу еще сидел запах бешеной травы и кабанчика. Бежал долго, пока не уперся в реку. Течение грохотало в ночи, вдоль русла идти не хотелось, поэтому Дрей сел на берегу, без мыслей уставившись на шумящий поток воды, но видел не реку. Видел себя мальчишкой, Шира, время вместе, стремительные бега, ножички, брата за брата, все пополам... Прошлое было жалко. Там жил он — еще молодой дурак — и слишком много хорошего. Пусть большую часть составляла детская, счастливая юность, для которой все хорошо, даже плохое. Но это было, а то, что было — не изменить.

Сколько времени просидел так, Дрей даже не считал, не пытался определить. Откинувшись на холодную траву, он смотрел на колкие звезды уже без мыслей. Ночь, словно черная линия обрыва все сильнее отделяла его от прошлого, погружая в засасывающе-пустое настоящее. То, что было правильно и хорошо там, выходило совсем неправильным и нехорошим здесь, запутаться в этом было легко, а Дрей не любил путаться — путаницы он тоже наелся до тошноты.

«Хватит. Значит ничего. Нет ничего!» — наконец решил он.

Ощущая себя уже не местным, а непонятно как забредшим чужим, Дрей планировал:

«Бабку на плечо, и в город. И все, не слушать. Баста. А они пусть играют дальше в подвязки, вязальщики сраные».

Тяжелые мысли прервал плеск воды, чей-то сдавленный стон, бульканье и опять плеск.

Нехотя отвлекаясь от безбрежно-темной пучины неба, Дрей с досадой приподнялся на локтях, возвращаясь к земле. Волки — не Змеи, в темноте видят не тепловые пятна, а серые сумерки. Дрей щурился, пытаясь разглядеть, что там черное барахтается в воде. Через несколько мгновений по сочетанию звука и запаха, определил.

«Еще один кусок дебила».

«Кусок дебила» явно тонул, захлебывался и уже едва держался. А река была сильной. На звезды с таким соседом уже не смотрелось, о философии не думалось, и Дрей, матерясь на все стороны света сразу, скинул ботинки и вынужденно потащился в реку. Холодная ночная вода обожгла стопы, поднялась по ногам. Сильное течение тут же накрыло, поволокло за собой, смывая с носа запах бешеной травы с кабанчиком. Широко взмахнув руками, Дрей погреб.

Тонущий уже уходил под воду. Дрей едва успел схватить его за шкирку, поднять нос над водой. Потом потянул дергающееся тело к берегу, выволок на берег и уже там от души вломил по худой спине: помогал выбить воду из легких. Едва не добил. Выловленный дохляк долго кашлял, ползая в траве, что-то невнятно бормотал, от чего опытный Дрей понял, что тот еще и уделанный. Ночь окончательно превратилась в дерьмо, теперь еще и откровенно жидкое.

— Кто такой? Откуда? — Дрей встряхнул вялое тело.

— Ме-мм-и-с... На...п.. ри! Я! — невнятно сообщило тело.

— Сейчас тебя в реку обратно положу, сученыш, — не шутя сообщил Дрей, зло выжимая из носков речную воду. — Слово скажи.

— Ммам—ма...

Дрей заинтересованно посмотрел на реку.

— Ри... са... ия... — проскулил щенок.

«За что мне все это?» — устало подумал Дрей, глянув на небо. Ответов там не рисовали, поэтому он глаза отвел, поднялся. Обделанный сосунок не мог даже идти и Дрею пришлось взвалить его на плечи. Куда нести этого вшивого плывунца, он уже понял.