Лесная банда или эльф на молочной диете

Мысль о том, что надо бежать, пришла к Камилле в тот самый момент, когда острое каблучище мачехи больно уперлось ей в поясницу, заставляя ниже склониться над тазом с грязной посудой. От напряжения и неудобной позы по ее лицу рассыпались веснушки, обычно скрытые под загаром, а прядь длинных волос цвета темного меда выбилась из небрежного пучка и мешала обзору.

— Не мнись, дрянь! — сиплый голос Маргриты резанул по ушам. — К ужину все должно блестеть! И смотри, чтоб ни капли жира на сковородах! Иначе останешься без ужина.

«Боже правый, только не это! Останусь без твоего великолепного супа-болтушки, в котором плавает одинокий, печальный жирок, с нетерпением ждущий своей участи в моем желудке», — ядовито подумала Камилла, с остервенением скребя пригоревшее дно чугунного котелка. Ей начинало казаться, что скоро она отскребет до дырки и сможет, наконец, сбежать через нее в другую, менее идиотскую реальность. Вместо ответа она лишь покорно кивнула, чувствуя, как от наклона затекает спина. Ей шел двадцатый год, а жизнь свелась к этому: мытье полов, стирка, готовка и вечные унижения. «Карьера домработницы-мазохистки явно шла в гору».

Она украдкой взглянула на отца, сидевшего у камина. Томас перебирал струны лютни, тихо наигрывая какую-то грустную мелодию. Он слышал все, но его взгляд был устремлен куда-то вглубь пляшущих огоньков, подальше от неприятной реальности. Камилла иногда думала, что он вот-вот растворится в этом камине и улетит в трубу вместе с дымом — и, честно говоря, немного ему завидовала. Когда-то, до смерти матери, он был другим — шумным, любящим, полным сил. Теперь же от него осталась лишь тень, закованная в цепи собственной слабости. Маргрита методично вытравливала из него волю, год за годом, и в конце концов преуспела. «Процесс, судя по всему, подходил к своей кульминации — созданию идеального овоща».

— Томас, дорогой, — голос мачехи вдруг стал сладким, как подпорченный мед, — не сыграешь ли для меня ту самую балладу? Ту, что про любовь?

Отец вздрогнул и закивал с какой-то жалкой готовностью. Пальцы его забегали по грифу, извлекая фальшивые ноты. Камилла сжала губы. Эта баллада была любимой мелодией ее родителей. Слушать ее в исполнении отца для этой… женщины было пыткой хуже, чем мытье жирных сковородок.

Вечер тянулся мучительно долго. Ужин прошел в привычном напряжении: Маргрита критиковала каждое блюдо («Картошка недосолена! Я же говорила, у нее руки не из того места растут!»), отец молча клевал носом над тарелкой, а Камилла старалась дышать тише и быть невидимой. Ей почти удавалось — еще пара лет тренировок, и она, возможно, научилась бы становиться полностью прозрачной.

Наконец, мачеха, благосклонно приняв от Томаса чашу с вином, откинулась на стуле.

— Завтра, Камилла, — начала она, и в ее тоне зазвенела сталь, — ты отправишься в город. Старая вдова Хильда присматривает себе служанку. Я договорилась, что ты к ней пойдешь на смотрины.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

— На… смотрины? — не поняла Камилла. — Но… я ведь здесь живу. Это мой дом.

— Твой дом? — Маргрита фыркнула. — Это дом твоего отца. А ты, моя дорогая, становишься обузой. Тебе двадцать лет, и ты до сих пор не замужем. Кому ты такая нужна? Худая, вечно задумчивая… «Отличный список моих достоинств, надо записать», — мысленно похвалила себя Камилла. Вдова Хильда — женщина строгая, но справедливая. У нее ты научишься смирению. И будешь при деле. А здесь тебе делать нечего.

Камилла перевела взгляд на отца. «Скажи что-нибудь. Защити меня. Скажи, что я твоя дочь и останусь в своем доме. Хотя бы промычи. Сделай вид, что подавился. Взорвись, в конце концов!»

Томас поднял на нее глаза. В них плескались страх, вина и бессилие. Он потупился и прошептал:

— Может, это и к лучшему, дочка. Вдова Хильда… она… у нее хорошая репутация.

В этот миг в Камилле что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Это была не злость, не ярость. Это была ледяная, кристальная ясность. С нее хватит. Хватит быть тряпкой, куклой, служанкой. Хватит ждать, что кто-то придет и спасет.

Она медленно поднялась из-за стола.

— Хорошо, — тихо сказала она, не глядя ни на кого. — Я поняла. Пойду, наведу на кухне порядок. «Последний раз, могу вас заверить».

Маргрита удовлетворенно хмыкнула. Победа была за ней.

Но на кухне Камилла действовала с невероятной скоростью и хладнокровием. Руки сами знали, что делать. Она завернула в грубый лоскут ткани краюху черствого хлеба, кусок сыра и несколько сушеных яблок — все, что смогла незаметно утаить за последние дни. Припрятанную под половицей медную монету — подарок давно умершей бабушки — она зажала в кулаке. Это было все ее богатство.

Она задула свечу на кухне и, прислушавшись к доносящимся из главной комнаты звукам — отец снова пытался играть, а Маргрита что-то ворчала, — скользнула в свою каморку под лестницей. Здесь не было ничего своего, ничего дорогого. Старое платье, теплая, хоть и потертая, шерстяная накидка.

Она стояла посреди темной комнатенки, прижимая к груди свой тощий узелок, и сердце колотилось где-то в горле. Страх сковывал ноги. А если не получится? Если поймают? Маргрита будет в ярости… Последствия были слишком ужасны, чтобы даже думать о них. «С другой стороны, что она сделает? Заставит мыть посуду? О, нет, только не это!»

Из-за стены донесся смех мачехи — резкий, фальшивый. И тут же — подобострастное поддакивание отца.

И страх отступил, сменившись жгучей, всепоглощающей решимостью. Лучше смерть в незнакомом лесу, чем еще один день в этом аду. «По крайней мере, в лесу деревья не будут читать мне нотации о недосоленной картошке».

Она накинула плащ, на мгновение задержав взгляд на узкой полоске лунного света, пробивающегося сквозь щель в ставне. Это был знак. «Или просто луна. Но в моем положении лучше считать это знаком».

Беззвучно открыв заднюю дверь, Камилла шагнула в холодную, объятую мраком ночь. Она не оглянулась. Позади не оставалось ничего, что могло бы удержать ее здесь еще хотя бы на мгновение.

А впереди… впереди была неизвестность. И свобода. «И, вероятно, голодные волки. Но это уже детали».

Она побежала.

Холодный ветер хлестал ее по лицу, цеплялся за подол платья, словно пытаясь удержать. «Ну вот, даже природа против моего великого побега», — с раздражением подумала Камилла. Она бежала, не разбирая дороги, подгоняемая диким, животным страхом. Колючие ветки хлестали ее по рукам и щекам, оставляя тонкие красные полосы. Ноги подкашивались, в груди кололо, но она не останавливалась, пока огни родной деревни не скрылись окончательно и сзади не осталась лишь непроглядная темень леса.

Только тогда она позволила себе остановиться, прислонившись к шершавому стволу старого дуба. Сердце стучало где-то в горле, одышка вырывалась из груди белыми клубами пара. Она прислушалась. Ничего. Только шелест листьев, далекий крик ночной птицы и навязчивый, пугающий гул в собственных ушах.

«Я сделала это, — промелькнула в голове лихорадочная мысль. — Я сбежала». «Поздравляю себя. Теперь я бездомная беглянка в холодном лесу. Мачеха была бы в восторге от такого развития карьеры».

Но эйфория длилась ровно до того момента, пока ее взгляд не упал на окружающий ее мрак. Деревья стояли тесной, враждебной стеной. Каждая тень казалась притаившимся чудовищем, каждый шорох — приближающимися шагами погони. Страх, отступивший на время бега, накатил с новой, удвоенной силой. Она была одна. Совершенно одна. «Компания, надо сказать, так себе. Я сама для себя не очень интересная собеседница, особенно в состоянии паники».

Сжав свой жалкий узелок, она поплелась дальше, наугад, стараясь идти как можно тише. Ночь тянулась бесконечно. Она споткнулась о корень и чуть не упала, проклиная все на свете. «Отлично, теперь еще и синяк добавится к моей коллекции. Мачеха была права — я действительно неуклюжая». Наступила в лужу, и ледяная вода насквозь залила ее единственные башмаки. «По крайней мере, ноги теперь чистые. Или просто мокрые и холодные. Наполовину полный стакан, и все такое». В какой-то момент ей почудились голоса, и она, замирая от ужаса, просидела в колючем кустарнике почти час, пока не поняла, что это просто шумит ветер в кронах.

К утру она выбилась из сил окончательно. Голод, который она сначала игнорировала, теперь сводил желудок болезненными спазмами. «Интересно, можно ли съесть собственную руку? Слишком костлявая, наверное». Она развернула свою ношу и, дрожащими пальцами, отломила кусок хлеба. Он был черствым и безвкусным, но казался лучшей едой в ее жизни. Завтрак занял у нее считанные минуты. Теперь у нее оставалось два яблока и половина сыра. Надо было экономить.

Следующие два дня слились в одно сплошное полотно из усталости, страха и голода. Она шла, спала, снова шла. Пила воду из лесных ручьев, жевала кислый щавель и какие-то безвкусные стебли, которые показались ей съедобными. «Новое хобби — дегустация лесного мусора. Пока что ставлю твердую двойку». Ее платье превратилось в грязную тряпку, волосы спутались, а под глазами залегли темные тени. Надежда таяла с каждым часом, как последний кусочек сыра, который она съела прошлой ночью. «Если я сейчас умру, меня будут хоронить в этом платье. Последнее, что я вижу в жизни — пятно от ягод на моей юбке. Если меня найдут, конечно».

«А может, Маргрита была права? — в отчаянии подумала она, снова спотыкаясь о валежник. — Может, я и вправду ни на что не гожусь? Сдохну тут, и никто даже не заметит».

Именно в этот момент ее уныния до нее донесся тихий, жалобный звук. Что-то среднее между писком и стоном.

Камилла замерла, насторожившись. Звук раздался снова, теперь явственнее. Он доносился из зарослей папоротника чуть поодаль. Осторожно, готовая в любой момент ринуться прочь, она раздвинула колючие ветви.

И увидела его.

Маленький, полосатый лесной кот, размером с обычную домашнюю кошку, отчаянно дергал лапой, которая была мертвой хваткой зажата в деревянной петле силков. Он был исхудавшим, шерсть взъерошена, а в зеленых глазах стоял немой ужас и боль. Увидев Камиллу, он слабо зашипел и попытался вырваться, но петля лишь туже затянулась на его и без того израненной лапе.

Камилла смотрела на него, и ее собственные проблемы вдруг показались мелкими и далекими. Это существо было так же одиноко, так же напугано, как и она. И так же отчаянно цеплялось за жизнь.

— Тихо, тихо, — прошептала она, медленно приседая на корточки. — Я не причиню тебе зла. «По крайней мере, не намеренно. С моей-то координацией это не гарантировано».

Кот выгнул спину и продолжил шипеть. Камилла оглянулась в поисках палки. Ей попалась достаточно крепкая и тонкая. С замиранием сердца, боясь сделать больно, она подсунула палку в петлю и, нажав на нее всем весом, начала разжимать смертоносную хватку.

Дерево трещало, кот отчаянно царапался, проводя ей по руке кровавую полосу. Камилла вскрикнула от боли, но не отпустила. «Отлично, теперь у меня есть и синяк, и царапина. Коллекция растет».

— Сиди смирно, чертов упрямец! — сквозь зубы прошипела она, уже не зная, кого больше ругает — кота или саму себя за эту безумную затею, — Я пытаюсь спасти тебя, а ты меня калечишь! Неблагодарный пушистый комок нервов!

С последним щелчком петля отскочила. Кот, не ожидавший внезапной свободы, кубарем вылетел из ловушки, шипя и хромая, метнулся в кусты и исчез в зарослях так быстро, словно его и не было.

Камилла сидела на земле, тяжело дыша и смотря на кровь, медленно проступающую на ее царапине. Боль была острой и живой.

— И хоть бы спасибо сказал, — пробормотала она, смахивая с лица непослушную прядь волос. «Вот тебе и благодарность — царапина в награду». Но на душе, как ни странно, стало легче. Пусть на мгновение, пусть иллюзорно, но она сделала что-то хорошее. Что-то важное. «Возможно, я не так уж и бесполезна. Я могу освобождать котов из ловушек. Новая профессия? Освободитель котов. Звучит...»

Она не знала, что ей делать дальше. Не знала, куда идти. Но, поднимаясь на ноги и снова глядя в лицо голоду и неизвестности, она почувствовала неожиданную, хрупкую уверенность. Она справилась с ловушкой. Справится и со всем остальным.

Решимость, конечно, была прекрасной штукой. Вот только она, увы, не предупредила Камиллу о том, что земля под ее ногами внезапно закончится, уступив место обрывистому склону, ведущему к бурной лесной реке. Она лишь успела вскрикнуть, прежде чем потерять равновесие и полететь вниз, в ледяные объятия воды.

Холод ударил в тело, вышибив из легких весь воздух одним оглушительным хлопком. «Отлично, теперь я знаю, как чувствует себя бельё в корыте при стирке», — пронеслось в голове у Камиллы. Вода сомкнулась над головой, закрутила в бешеном танце, подбрасывая и переворачивая, как щепку. Камилла отчаянно забилась, пытаясь выплыть, вдохнуть, сориентироваться, но мощное течение было сильнее. Оно несло ее вниз по реке, швыряя о подводные камни, которые отзывались в теле тупыми, болезненными ударами.

«Я сейчас утону», — пронеслось в голове ослепительной и ужасающей вспышкой. Мысли о мачехе, отце, голоде — все это показалось смешным и незначительным перед лицом слепой, безразличной силы воды. «Хорошие новости: мачеха не достанет. Плохие новости: я сейчас умру. Выходит, паритет».

Она вынырнула, судорожно глотнув воздуха, и тут же увидела его — всего в ста метрах от нее. Водопад. Не гигантский, но достаточно мощный, чтобы низвергающийся с каменного уступа поток казался белой, ревущей пастью. Ужас придал ей сил. Она забилась, загребая руками ледяную воду, пытаясь доплыть до берега, но течение было неумолимо. Оно тянуло ее прямо к этому обрыву.

«Нет!» — хотела крикнуть она, но в рот снова хлынула вода.

Камень больно ударил ее по плечу, закружив в водовороте. Последнее, что она увидела перед тем, как поток подхватил и понес вниз, — это ослепительную белую пену и бесконечную темноту внизу. «Жаль, не успела загадать желание. Хотя какая разница — оно бы точно не сбылось».

Падение длилось недолго. Удар о воду был сокрушительным. Словно гигантская рука шлепнула ее по всей поверхности тела. Сознание поплыло, потемнело в глазах. Она беспомощно кувыркалась в кипящей у подножия водопада воде, уже не пытаясь бороться, позволив течению нести ее, куда оно захочет. Тьма на краю зрения сгущалась, затягивая внутрь. «Что ж, хоть отдохну немного перед смертью».

И вдруг — тишина.

Рев водопада стих, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Холод отступил, уступив место странному, пронизывающему всю ее существо теплу. Она не чувствовала своего тела, но при этом ощущала каждую его клеточку. Она не дышала, но и не задыхалась. «Интересная версия загробной жизни. Не то чтобы я жаловалась».

Перед ее внутренним взором возник свет. Не ослепительный, а мягкий, зеленоватый, пульсирующий ровным, живым ритмом. Из света начала формироваться фигура. Высокая, стройная, с глазами, похожими на два изумруда, в которых плескалась вся мудрость древнего леса. Это был тот самый кот, но теперь — величиной с человека и состоящий из живого света, древесной коры и шелеста листьев. «Ого. А котик-то оказался с сюрпризом».

Ты. — прозвучало у нее в голове, и это был не звук, а сама суть мысли, наполненная безмерной благодарностью и любопытством. Ты освободила мое дитя. Рисковала собой, хотя сама была на грани.

Камилла не могла говорить, но могла думать, и ее мысли понеслись пугливым, обрывистым потоком. «Я… я просто не могла оставить его. Ему было больно. А вы… вы кто?»

Я — Дух этого Леса. Тот, кто шепчет деревьям, чтобы они росли. Тот, кто направляет ручьи и убаюкивает ветер. Лесные коты — мои глаза и уши. Моя семья. Существо склонило голову. Ты проявила доброту, когда сама нуждалась в ней. Редкое качество. Я в долгу.

«Мне ничего не нужно, — подумала Камилла, и это была чистая правда. Она была слишком ошеломлена, чтобы хотеть чего-то материального. — Я просто рада, что он свободен». «Если честно, мне бы просто не умереть сейчас — и на том спасибо».

Именно за это ты и должна быть вознаграждена, — прозвучал ответ, полный неземной нежности. Ты исходила из сердца, а не из расчета. Такой поступок нельзя оставить без внимания.

Вдруг тепло внутри нее сконцентрировалось, превратившись в жгучую, но не болезненную энергию. Она почувствовала, как что-то перестраивается в самой ее сути, открывается, наполняется силой. «Надеюсь, это не предсмертные судороги в приятной оболочке».

Я дарую тебе свой дар. Дар исцеления. Прикосновением ты сможешь врачевать раны, унимать боль, возвращать силу. Ты будешь чувствовать недуг, как чувствуешь сейчас мое присутствие.

Энергия пульсировала в ее ладонях, заставляя их гореть.

«Но… но как? Как им пользоваться? Я не знаю!» — забеспокоилась она.

Твое сердце и твои руки сами поймут, что делать, — ответил Дух, и его образ начал меркнуть, растворяясь в свете. Используй этот дар с той же мудростью, с какой использовала свою жалость сегодня. Прощай, дитя человеческое. Лес будет помнить тебя.

Свет погас. Тепло ушло. А вместе с ним вернулись и ощущения — оглушительный рев водопада, леденящий холод воды и дикая, всепоглощающая боль во всем теле. «Ах, вот и суровая реальность вернулась. Спасибо, что предупредили, а то я тут почти расслабилась».

Сознание снова поплыло, на этот раз окончательно, уносясь в черную, бездонную пучину. Последнее, что она успела подумать, было: «Интересно, этот Дух знает что-то, чего не знаю я...»

А потом — только тишина и мрак.

Сознание возвращалось к Камилле медленно и неохотно, как будто продираясь сквозь толстый слой ваты. «Похмелье после встречи с божеством — это вам не шутки», — первая связная мысль наконец-то добралась до её мозга. Сначала она почувствовала холод. Влажный, пронизывающий, заставляющий зубы выбивать дробь. Потом — боль. Во всём. Голова раскалывалась, тело ныло, плечо горело огнём.

Она лежала на чём-то мокром и твёрдом. Сквозь сомкнутые ресницы пробивался тусклый свет. Она попыталась пошевелиться, и тут же её тело пронзила острая, знакомая боль в ребрах. Она застонала. «Ага, значит, не просто холодный и мокрый, но ещё и неудобный загробный мир. Хотя, стоп, я же живая. Просто мне не повезло — как обычно».

«Значит, я не умерла», — подумала она без особой радости. Смерть, пожалуй, была бы куда более комфортным вариантом.

Шум водопада был теперь приглушенным, отдаленным рокотом. Она лежала на берегу, на мелкой гальке, в которую впилась щекой. Волны время от времени накатывали на её ноги, ледяные и назойливые.

Нужно было вставать. Нужно было двигаться. Иначе она просто замерзнет здесь насмерть. Собрав всю свою волю, она попыталась оттолкнуться руками и сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало. Она снова рухнула на камни, беспомощная, как птенец. «Отлично. Жду, когда меня сожрёт первый встречный хищник. Надеюсь, хоть вкусная».

Именно в этот момент её отчаяния до неё донеслись тяжелые, мерные шаги. Кто-то крупный и тяжелый приближался по гальке. Камилла замерла, сердце уходя в пятки. Медведь? Кабан? Или… или люди мачехи? Страх сковал её сильнее холода. «Делайте ваши ставки, господа! Что сегодня будет меня добивать?»

Шаги остановились прямо над ней. Огромная тень накрыла её, заблокировав и без того скудный свет. Камилла медленно, преодолевая ужас, подняла взгляд.

И обомлела. Перед ней стоял орк. «Ну конечно. Кто же ещё? Просто идеальное завершение этого прекрасного дня».

Он был огромен, под два метра ростом, с широкими, могучими плечами, которые казались высеченными из скалы. Его кожа была оливково-зелёного оттенка, а из-под тяжёлого, нахмуренного лба на неё смотрели пронзительно-умные карие глаза. Из нижней челюсти торчали два массивных клыка. Он был одет в простую, прочную кожаную одежду, а на поясе у него висел огромный, видавший виды топор. «Эстетика «убить-и-съесть». Очень вдохновляет».

Камилла вскрикнула и попыталась отползти, но боль снова пронзила её, заставив сжаться в комок. Она зажмурилась, ожидая удара, рычания, смерти. «Ну что ж, хоть быстро. А то эти лесные страдания уже надоели».

Но вместо этого раздался спокойный, низкий, на удивление мягкий голос.

— Ты жива? — спросил орк. В его интонации не было ни угрозы, ни злобы. Было обычное человеческое любопытство, разве что обернутое в легкий бас. «Стоп. А где рык? Где «сейчас буду тебя есть»? Нестандартное поведение для монстра».

Камилла осторожно приоткрыла один глаз. Орк не двигался, стоя над ней и изучая ее с невозмутимым видом садовода, разглядывающего незнакомый цветок.

— Я… — попыталась она сказать, но из горла вырвался лишь хрип. — Я… не знаю.

— Выглядишь так, будто подралась с водопадом и проиграла, — констатировал орк. Он присел на корточки, и Камилла невольно отшатнулась. Вблизи он казался ещё больше. — Сильно болит?

Она могла только кивнуть, сжимаясь от страха и боли.

Орк что-то негромко пробормотал себе под нос на своем языке. Потом внимательно оглядел её с ног до головы. «Оценивает упитанность перед готовкой? Или просто восхищается моим потрепанным видом?»

— Ладно, — вздохнул он, словно приняв какое-то решение. — Тут тебе померзнуть — раз плюнуть. Моя хижина недалеко. Если, конечно, не боишься. «Вопрос на засыпку. Боюсь ли я пойти с незнакомым орком в его логово? Всего один вариант ответа».

Он протянул к ней свою огромную, покрытую шрамами и мозолями руку. Это была ладонь, размером чуть ли не с её голову. Камилла смотрела на нее, как завороженная. Все ее жизненные страхи и предрассудки кричали, что орки — это чудовища, дикари, пожиратели детей. Но этот… этот выглядел скорее усталым лесным отшельником, который нашёл на берегу дохлую рыбу не той породы. «Рыба, правда, ещё шевелится. И хрипит».

И её дар, тот самый, о котором говорил Дух, вдруг отозвался тихим, тёплым импульсом где-то в груди. Тихое, но настойчивое чувство подсказывало: этому существу можно доверять. «Или это предсмертный бред. Но других вариантов у меня всё равно нет».

Дрожащей от холода и страха рукой она медленно протянула свою и дотронулась до его ладони. Его кожа была теплой и шершавой, как старая кора.

— Камилла, — прошептала она, не зная, зачем называет своё имя. «На случай, если он всё-таки решит меня съесть — чтобы знал, кого ест».

Орк кивнул, как будто это было самое естественное дело.

— Ургаш, — отрекомендовался он в ответ.

Затем, без лишних слов, он аккуратно, с неожиданной для его размеров нежностью, поддел её другой рукой и поднял, как перышко. Она завизжала от неожиданности, инстинктивно вцепившись ему в кожаный ремень на груди.

— Т-ты можешь меня нести? — выдавила она, чувствуя, как жарко краснеет от смущения и беспомощности.

Ургаш фыркнул, и это было похоже на короткий раскат грома.

— Детёныша барсука донесу, — буркнул он и, прижав её к своей невероятно широкой и, как оказалось, очень тёплой груди, уверенной походкой двинулся прочь от реки.

Неся её, он говорил что-то о том, что река весной опасна, о том, что нужно быть осторожнее, и о том, что его жена, Граина, будет, наверное, сильно удивлена. Камилла почти не слушала. Шок, боль и невероятное облегчение от того, что она не одна, делали своё дело. Её веки становились тяжелыми.

Перед тем как окончательно провалиться в забытье, её взгляд упал на его обнаженное предплечье, которым он поддерживал её спину. Там был длинный, старый, уродливый шрам, пересекавший руку от локтя почти до запястья. Выжившая, благодарная за тепло часть ее души пожалела его. Не думая, почти неосознанно, она коснулась кончиками пальцев грубой, побелевшей кожи.

И случилось чудо.

Под её пальцами шрам… исчез. Просто растворился, как будто его и не было. Кожа на руке Ургаша стала гладкой и ровной, как у новорождённого. «Ой. А это что было? Это я так исцелила? А нельзя было сначала на мои рёбра эту штуку применить?»

Ургаш резко остановился. Он смотрел на свою руку, потом на Камиллу, потом снова на руку. Его глаза расширились до невозможного. На его обычно невозмутимом лице застыло чистейшее, неподдельное изумление. «Похоже, спасение обещает быть интересным. Или очень коротким, если он решит, что я ведьма».

— Как… — начал он и замолчал.

Камилла, окончательно обессилев, потеряла сознание, оставив его одного с его шоком и её тайной. «Проснусь — разберёмся. Или не проснусь. В любом случае, сейчас я слишком устала для этой магии».

Ургаш стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от своей руки. «Исчез. Просто взял и испарился. Может, я всё ещё сплю и мне снится, что я — ухоженный эльф?» Он несколько раз сжал и разжал кулак, провел пальцами по тому месту, где еще минуту назад зияла память о старой, почти забытой битве. Теперь там была гладкая, зеленая кожа.

Он посмотрел на девушку, безвольно повисшую у него на руках. Хрупкая, легкая, вся исчерканная царапинами и синяками. И… волшебница? Целительница? «Выглядит как мокрый цыпленок, а творит чудеса». Он слышал байки о людях, владеющих магией, но встречал в основном деревенских знахарок с их припарками и заговорами. Чтобы шрам вот так, в одно касание… Этого он не видел никогда.

«Лесные духи… — мелькнула у него догадливая мысль. — Это их рук дело».

Осторожно, как драгоценность, он переложил Камиллу, прижав её крепче к себе, и зашагал быстрее. Теперь ему было не до неторопливых размышлений. Нужно было донести её до дома, и чем скорее, тем лучше. «Только бы не померла по дороге. А то придется объяснять Граине, зачем я принес домой труп».

Вскоре сквозь деревья показалась крыша его хижины — прочная, поросшая мхом, с аккуратно сложенной поленницей у стены. Из трубы поднимался ровный столб дыма, пахнущий жжеными сосновыми шишками и чем-то вкусным. Ургаш, не останавливаясь, толкнул плечом дверь.

— Граина! Иди сюда! — крикнул он, входя в теплое, уютное пространство своего дома.

Из-за перегородки появилась женщина. Высокая, статная, с могучими плечами, которые не скрывало простое платье из грубой ткани. Её кожа была на пару оттенков светлее, чем у Ургаша, с легким оливковым подтоном, а в уголках тёмных глаз лучиками расходились морщинки. Черты лица — решительный подбородок, высокие скулы — выдавали в ней человека, но что-то в ее осанке, в спокойной силе исходящей от нее, говорило о крови орков. Полукровка.

— Что случилось? — спросила она, тут же заметив ношу в руках мужа. Её взгляд скользнул по мокрой, грязной одежде Камиллы, по ее бледному лицу. — Кого ты принёс?

— Нашёл на берегу, у Чёрного Водопада, — коротко объяснил Ургаш, направляясь к большому деревянному столу и укладывая Камиллу на грубую, но чистую скамью у стены. — Еле живая.

Граина тут же подошла, наклонилась над девушкой, профессионально ощупала ее лоб, шею.

— Воды, — скомандовала она, и Ургаш немедленно подал ей кружку.

Пока Граина пыталась напоить бесчувственную Камиллу, Ургаш не выдержал.

— Граина, посмотри, — он протянул ей свою руку.

Жена взглянула и нахмурилась.

— Что смотреть? Рука как рука.

— Шрам! — нетерпеливо сказал Ургаш. — Шрам, что от старого топора клана Чёрной Скалы! Его нет!

Граина присмотрелась внимательнее. Её глаза расширились.

— Быть не может… — она провела пальцами по его коже. — Я же сама его зашивала. Он был тут, я помню каждую зазубрину. Как?
«Да, милая, я тоже сначала не поверил. Думал, что это галлюцинации от твоего вчерашнего супа».

— Она, — Ургаш кивнул на Камиллу. — По дороге. Коснулась… и всё. Как не бывало.

Они оба смотрели на незнакомку с новым, пристальным интересом. В хижине повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в очаге и тяжёлым дыханием Камиллы.

В этот момент девушка зашевелилась и тихо застонала. Ее веки дрогнули, медленно приоткрылись. Взгляд был мутным, неосознающим. Она увидела склонившееся над ней лицо Граины и Ургаша и резко дёрнулась, пытаясь отползти, забиться в угол. В её глазах вспыхнул дикий, животный страх. «Вот и познакомились. Надеюсь, теперь она не решит, что мы собираемся её съесть. Хотя, учитывая её вид, это было бы неразумно с гастрономической точки зрения».

— Тихо, тихо, детка, — мягко сказала Граина, ее голос, низкий и бархатный, действовал успокаивающе. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты у нас дома.

— Я… где? — прошептала Камилла, её взгляд метался от Граины к Ургашу и обратно.

— В доме Ургаша и Граины, — представилась женщина. — Мой муж нашел тебя у реки. Ты чуть не утонула.

Память начала возвращаться к Камилле. Водопад… свет… Дух… И огромный орк, склонившийся над ней. Она посмотрела на Ургаша, потом на его руку. Воспоминание о исчезнувшем шраме всплыло в сознании, четкое и необъяснимое.

— Я… я тронула… — начала она смущенно.

— Да, — Ургаш кивнул, и на его обычно суровом лице появилось что-то похожее на уважение. — Тронула. И шрам пропал. Как ты это сделала?

«Отличный вопрос. Жаль, у меня тоже нет на него ответа». Камилла глубоко вздохнула.

Граина тем временем отошла к очагу и налила в миску густого ароматного бульона, в котором плавали куски мяса и коренья.

— Сначала накормим, потом поговорим, — сказала она, возвращаясь и садясь рядом с Камиллой. — Держи.

Камилла дрожащими руками взяла миску. Пар, исходящий от еды, пах так божественно, что у нее свело живот от голода. Она сделала первый глоток, потом второй, и бульон разлился по телу живительным теплом. Она ела, не в силах остановиться, а Граина сидела рядом, положив свою сильную руку ей на спину, и Ургаш молча подлил ей еще, когда миска опустела.

— А теперь, — сказала Граина, когда Камилла закончила, — тебе нужно смыть с себя реку, лес и в чем ты там еще. Иди за мной.

Она отвела Камиллу за перегородку, где стояла большая деревянная кадка. Пока та стеснительно раздевалась, Граина принесла кувшины с теплой водой и грубую ткань вместо губки. Камилла погрузилась в воду со стоном облегчения. Грязь, кровь и напряжение нескольких дней растворялись в теплой воде. Граина оставила ее ненадолго и вернулась с просторной, чистой рубахой из мягкой ткани.

— Это от меня, — сказала она просто. — Будешь пока в ней, можешь оставить себе.

Чистая, сытая, в теплой одежде, которая пахла дымом и травами, Камилла чувствовала себя почти человеком. Она вернулась к очагу, где Ургаш подбросил дров, а Граина расчесывала ее мокрые волосы грубой костяной гребенкой. И в этот момент, глядя на них, на то, как Ургаш бегло, почти не глядя, поправил полено, которое вот-вот должно было упасть у Граины с ног, Камилла почувствовала, что может довериться.

Она глубоко вздохнула и рассказала им всё. О своем побеге, о спасенном коте, о падении в водопад и о встрече с Лесным Духом. О даре исцеления, который он ей даровал. Она говорила прерывисто, сбивчиво, но они слушали, не перебивая. Ургаш скрестил руки на груди, его лицо было непроницаемым. Граина сидела рядом, и её взгляд становился все мягче и понимающее.

— …и он сказал, что я сама пойму, как этим пользоваться, — закончила Камилла, и её голос дрогнул. — Я не думала, что это… сработает так быстро.

Она посмотрела на свою руку, как будто видя её впервые.

— Вот это история, — наконец, выдохнул Ургаш, почесав затылок. — Дух Леса… Никогда не видел, но бабушки рассказывали.

— Значит, ты можешь лечить? — уточнила Граина, её практичный ум уже работал. — Прикосновением? И… диагностировать?

— Я… не знаю, — честно призналась Камилла. — Наверное. Я просто… почувствовала, что нужно прикоснуться. И что это поможет.

Граина и Ургаш переглянулись. Между ними пробежало целое безмолвное совещание. Ургаш что-то негромко хмыкнул, а Граина в ответ улыбнулась уголками губ и кивнула.

— Ладно, — сказала Граина, поднимаясь. — Разговоры разговорами, а тебе сейчас нужно как следует выспаться. Всё остальное — потом.

Она повела Камиллу к застеленной звериными шкурами кровати в углу. Та не сопротивлялась. Перед тем как уложить ее, Граина поправила одеяло, а Ургаш, проходя мимо, поставил на грубый деревянный столик у изголовья кружку с водой. Его огромная рука на мгновение легла на плечо Граины, и та прикрыла глаза, прижавшись щекой к его костяшкам. Это было быстрое, почти незаметное движение, но в нем была целая история любви и понимания.

Перед тем как сон окончательно сомкнул её веки, она услышала тихий разговор у очага.

— Старый охотничий домик, — сказал Ургаш. — Он стоит пустой. Недалеко отсюда. Как раз между нашими землями и людскими.

— Идеально, — ответила Граина. — Завтра поговорим.

Камилла, уже почти спящая, подумала, что слово «идеально», которое она уловила в их безмолвном разговоре, прозвучало как самое прекрасное, самое многообещающее слово на свете. «Идеально для чего? Для супа? Для запекания? Ладно, уже всё равно...»

Камилла проснулась от того, что в лицо ей упрямо светило солнце, пробивающееся сквозь небольшое запыленное окошко. Она лежала несколько минут, не двигаясь, прислушиваясь к непривычным звукам. Не крики мачехи, не стук отцовской лютни, а мерное потрескивание дров в очаге, глухой стук топора со двора и напеваемую кем-то нехитрую мелодию.

Она была чистой. Она была сытой. Она была в безопасности. «Стоп. А это точно я?»

От этого осознания по телу разлилась такая волна облегчения, что глаза сами наполнились влагой. Она смахнула набежавшую слезу и села на кровати. На столике рядом стояла кружка с водой — та самая, что Ургаш поставил вечером. Она сделала глоток, и прохладная влага показалась ей нектаром.

Из-за перегородки послышались шаги, и появилась Граина с миской дымящейся каши в руках.

— А, проснулась! — она оценивающим взглядом окинула Камиллу. — Выглядишь получше. Почти как живая. Держи, завтрак. 

— Спасибо, — прошептала Камилла, принимая миску. — За всё.

— Пустое, — отмахнулась Граина, присаживаясь на табурет рядом. — Не оставлять же тебя там издыхать. Хотя, признаться, видок у тебя был тот еще. «Спасибо, что напомнила о моей былой красоте».

В этот момент в хижину вошел Ургаш, неся охапку дров. Он кивнул Камилле в знак приветствия и бросил поленья в корзину у очага с таким грохотом, что та вздрогнула.

— Ну что, поговорим? — предложила Граина, когда Камилла доела кашу.

Та только кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания. Сейчас они скажут, что ей пора уходить. «Ну вот, сейчас скажут спасибо за исцеленный шрам, вот тебе сухой паек и карта, дух с тобой». Мысль снова оказаться одной в лесу была невыносимой.

— Мы тут с Ургашем посовещались, — начала Граина, обменявшись взглядом с мужем. Тот, чистя нож о кусок кожи, сделал утвердительный жест головой. — Остаться тебе особо негде, если мы правильно поняли твою историю. А человеку с таким… умением, как у тебя, нельзя пропадать.

Камилла замерла.

— У меня… у Ургаша, есть старый охотничий домик, — продолжила Граина. — Совсем недалеко отсюда, в лесу, на пригорке. Он пустует уже пару лет, с тех пор как мы этот построили. Крыша цела, стены крепкие. Стоит как раз между здешними местами и твоими бывшими, если что. Думаем, тебе вполне подойдет.

Камилла не верила своим ушам.

— Вы… вы предлагаете мне там жить? — выдохнула она.

— Ага, — хрипло отозвался Ургаш. — Только там прибраться надо. Пауков, наверное, с полведра наберется.

— Мы поможем, — тут же добавила Граина. — Место и вправду хорошее. И людям из поселка, и оркам из клана рукой подать. Мог бы ты там своим делом заняться. Лечить людей. Как только разберешься, как это у тебя работает.

Предложение было таким щедрым, таким неожиданным, что Камилла не нашла слов. Она могла только смотреть на них, на этих двух невероятных существ, которые за один день проявили к ней больше доброты, чем все люди за всю ее предыдущую жизнь.

— Я… я не знаю, что сказать, — наконец прошептала она, и голос её снова дрогнул, но на этот раз от переполняющей её благодарности. — Конечно, да! Я буду очень стараться! Я всё приберу, я…

— Вот и договорились, — улыбнулась Граина, и её лицо озарилось тёплым светом. — Ургаш, тащи инструменты. А мы с Камиллой соберем, что нужно для уборки.

Час спустя маленькая процессия двигалась по лесной тропе. Ургаш шёл впереди с огромным мешком и топором за поясом, Граина несла ведра, тряпки и метлу, а Камилла — корзину с едой и питьем. Было тихо и солнечно.

Домик оказался именно таким, как его описали: небольшой, бревенчатый, прочно сбитый, с зеленеющей мхом крышей. Он стоял на опушке, и с небольшого крыльца открывался вид на поляну и лес за ней.

Ургаш грузно толкнул дверь, и на них пахнуло запахом пыли, сухих трав и старого дерева.

— Ну, добро пожаловать, — буркнул он, отступая и давая Камилле войти первой.

Внутри была одна комната с каменным очагом, грубо сколоченным столом, парой табуретов и широкой деревянной кроватью в углу, застеленной старой, но чистой оленьей шкурой. Всё было покрыто толстым слоем пыли, а в углах висели прозрачные кружева паутины.

— Красота, — с невозмутимым видом констатировала Граина. — Прямо дворец эльфийский. Ну, за работу!

Начался адский труд. Ургаш занялся тем, что проверил и поправил всё, что скрипело, шаталось или отваливалось. Он с грохотом выносил хлам, чинил дверцу очага и с наслаждением выковыривал старые гнезда мышей из-под пола. «Кажется, он наслаждается этим больше, чем следовало бы».

Граина и Камилла вымели примерно тонну пыли и пауков, протерли все поверхности и вымыли единственное окошко до блеска.

Работа шла под непрерывный аккомпанемент их разговоров и шуток.

— Слушай, — Ургаш с одобрением постучал по притолоке. — А я и забыл, какой он крепкий! Тут хоть ураган — ничего не шелохнется. В отличие от той калитки, что ты, Граина, мастерила.

Граина, переставляя горшки на знакомой полке, покачала головой, но глаза улыбались.

— Крепкий, потому что я тут потом все щели конопатила, пока ты на охоте силу свою показывал. А калитка та была произведением искусства! Жаль, ты её на дрова пустил, недотёпа.

В какой-то момент, когда Ургаш с грохотом вбивал в косяк новый гвоздь, Камилла не удержалась:

— Простите, что спрашиваю… но почему вы живете здесь, одни? А не в поселении орков?

Ургаш и Граина переглянулись. Граина вздохнула и, спустившись с табурета, вытерла руки о фартук.

— История не из приятных, детка. Мой отец был человеком, солдатом. Мать — орчанкой из клана Ургаша. Они полюбили друг друга вопреки всему. Но ни люди, ни орки такого союза не приняли. Для людей я — уродливая полукровка, для орков — слабая человеческая кровь. Когда родители умерли, мне пришлось несладко. «Типичная история. Люди говорят «фу», орки говорят «бу». Все несчастливы».

Ургаш, перестав стучать, прислонился к косяку и продолжил, его голос стал на удивление мягким:

— А я… я не захотел участвовать в набегах на человеческие деревни. Считал, что есть пути мирнее. Мой клан назвал меня трусом и «человеколюбцем». Когда я встал на защиту Граины, которую травили сородичи… нас обоих изгнали. Сказали, чтобы мы не позорили род кровосмешением и слабостью.

— Вот и пришлось строить свой дом, — Граина улыбнулась, но в глазах у нее была старая боль. — На нейтральной земле. Подальше от чужих предрассудков.

— Зато теперь у нас есть свой собственный угол, — Ургаш обнял Граину за плечи, и та прижалась к нему. — И никто не говорит, что нам делать и кого любить.

Камилла смотрела на них, и ее сердце сжалось от боли и понимания. Они были изгоями, как и она. Они нашли друг друга и построили свой мир вопреки всему.

Камилла, соскребая пригоревшую грязь со стола, не могла сдержать улыбки. Она наблюдала, как Ургаш, проходя мимо жены, молча протягивал ей гвоздь, который та искала, а она, не глядя, брала его и продолжала работу. Как он, заметив, что Граина тянется к высокой полке, просто подошел и снял с нее кувшин, который она не могла достать. Как она, в свою очередь, поправила ему воротник рубахи, запачканный в саже.

Это была не показная нежность, а что-то глубоко укорененное, привычное и естественное. Они были одним целым.

К вечеру домик преобразился. Пыль исчезла, паутины не осталось, очаг был готов к растопке, а на столе стоял принесенный из дома ужин — тот же сытный бульон и свежий хлеб.

Они сидели втроем на крыльце, смотрели, как солнце садится за деревья, окрашивая небо в багрянец, и ели. «Картинка «счастливая семья: орк, полукровка и бывшая бездомная»».

— Завтра принесем тебе ещё кое-какие вещицы, — сказала Граина. — Одеяло потеплее, пару горшков. Устроишься потихоньку.

— Спасибо, — снова сказала Камилла, и в этом слове был весь её переполненный благодарностью мир. — Я… я никогда не чувствовала себя так… как дома.

Проводив их, Камилла осталась одна. Она стояла посреди своей комнаты, своего дома, и слушала, как в лесу запели сверчки. Она была чистой, сытой и под своей собственной, пусть и старой, крышей.

Впервые за долгие годы она была по-настоящему счастлива. И знала, что всё только начинается.