Лесная тень. Вопреки её судьбе

Я проснулась от стука в окно и хотела закричать, чтобы убирались к шрату, но сдержалась, потому что была рада вырваться из мерзкого сна. Слишком реальным он показался, да и дикий лесной дух вряд ли обрадовался бы таким гостям.

Простыня подо мной промокла, одеяло и вовсе нашлось на полу. Волосы свалялись от метаний и совсем запутались. Неизвестный «дятел» оказал мне услугу: не покидало чувство, что, продолжи я спать, случилось бы что-то очень плохое.

Сны мне почти никогда не снились. В детстве я считала, что со мной что-то не в порядке, но потом наслушалась жалоб тетушки на постоянные кошмары и решила, что так даже лучше. Мои редкие сны не предвещали ничего хорошего. Последний раз мне привиделся умирающий брат, страшный, совсем на себя не похожий, а утром я узнала, что он слег с неизвестной болезнью, симптомы которой от всех скрывал. Теперь же, увидев сон, я не торопилась вставать с кровати, подолгу всматривалась в потолок, ожидая, когда испарятся из мозга и памяти остатки грез. Я не верила в предсказания, просто не хотела, чтобы дурные предчувствия преследовали меня весь день, а то и всю неделю. Знала, что буду выискивать их во всем, что случится.

Стук между тем повторялся снова и снова.

Я спрыгнула с лежанки, ойкнула, когда босые подошвы коснулись холодного пола, схватила гребенку и подбежала к окну. Мои густые вьющиеся волосы плохо поддавались расчесыванию – особенно торопливому и небрежному. Я часто слышала, что такими волосами стоило бы гордиться, но не видела в этом своей заслуги: что выросло, то и выросло. Иногда я мечтала о том, как отправлюсь на поиски приключений и тогда обязательно постригусь под мальчишку. У нас в городе это считалось ужасно неприличным.

Внизу под окном спиной, вернее, макушкой ко мне стояла соседка, тетушка лет пятидесяти от роду, которая считала своим долгом за мной приглядывать. В родстве мы не состояли: тетушка подобрала нас с братом на улице, когда мы, маленькие и глупые, остались наедине с большим и пугающим миром. Теперь, много лет спустя, приглядывание заключалось лишь в том, что тетушка скармливала мне лишние пирожки, которые вчера не осилили пятеро ее собственных отпрысков, но я не жаловалась. Готовить ненавидела, а попросить было некого. Родителей я почти не помнила: мать умерла слишком рано, а отца, казалось, в нашей жизни не существовало и вовсе. Брат прошлым летом женился, отстроил новый дом для своей благоверной (чтоб у нее вся еда поутру скисла!) и съехал, едва мне исполнилось восемнадцать. Новоиспеченная супруга не желала ждать ни денечка дольше. Мне же достался маленький пристрой к тетушкиному дому, в котором мы выросли. Я знала, что рано или поздно та потребует его освободить, но до замужества я могла спокойно ютиться в нем.

Так я осталась одна.

Под окном, кроме седеющей макушки, не было ничего примечательного. Тетушка смотрела на дорогу, и я уставилась туда же, пританцовывая на месте, чтобы не отморозить ноги. Печи в моем пристрое не было, и хотя одна стена — та, что отделяла мою комнату от основного дома, — хорошо нагревалась от соседской печки, деревянные доски под ногами оставались ледяными даже в летнюю пору. Когда-то их уложили прямо на сырую болотную землю.

Вдоль улицы собирались зеваки, на вид они были сонными, уставшими и помятыми. Тетушка развернулась бочком, подняла руку и постучала по полуоткрытой ставне, так и не заметив меня. Она, как и всегда, светилась бодростью и энергией, иногда я ее за это ненавидела. Усмехнувшись, я наклонилась и легонько шлепнула ее пальцами по макушке в ответ.

— Ой, Фрея! — Тетушка вздрогнула, фартук на пышном животе предательски зашатался, выдавая испуг хозяйки, которая сразу же перешла в нападение: — Ты чего меня так пугаешь?

— А чего вас в такую рань принесло? — беззлобно спросила я и зевнула.

— Да какая же это рань, деточка! Шестой час!

Я дернула гребенку и с ненавистью воззрилась на клочок волос, который остался висеть на ней.

— Выходи, жениха проспишь!

— Чего? — опешила я, даже волосы в покое оставила от неожиданности. Тетушка давно и упорно пыталась отыскать мне мужа, хотя у нее имелись две родные дочери на выданье. На каждые смотрины меня засовывали вместе с ними. Видимо, получить пристрой обратно тетушке хотелось так же сильно, как выпихнуть дочерей из родительского дома. Сейчас она еще боялась моего брата, но едва его не станет, как она тут же вышвырнет меня на улицу, независимо от того, будет ли мне куда пойти. Так что выйти замуж поскорее было и в моих интересах, но я этого совершенно не хотела.

— Наши-то с покупками едут, гостя везут, — нетерпеливо пояснила тетушка. — Через полчаса будут.

— А вы откуда узнали?

— Мой старшенький с ними ездил, еще ночью вперед повозок прибежал, встречайте, мол. Говорит, с самой столицы к нам гость пожаловал, — довольно подмигнула тетушка. — Смотри, девки-то все уж выстроились вдоль дороги. Проспишь ты, Фрея, свое счастье.

— Им больше достанется, — проворчала я. От теткиного показного энтузиазма у меня сводило живот.

Я демонстративно высунула в окно кулак и разжала его. Клок волос медленно полетел к земле, туда, где ровным разноцветным слоем лежали недавно опавшие листья. Тетушка отпрыгнула как кошка, которой наступили на хвост, и принялась костерить меня за такие игры. Рассказывала что-то про ведьмин волос, порчу, непогоду и даже бурю. Я не вслушивалась. Бурь у нас не случалось, да и ведьмой я, увы, не была, хотя и не отказалась бы ею стать. Магия помогала там, где оказывались бессильны травы, настойки и топор.

Я потянулась. Через открытое окно проникал осенний ветерок, свежий, но еще не пронизывающий, он дул с юга, продлевая теплые деньки. Впрочем, обманывать себя не стоило: зима в наших краях наступала рано и резко, еще чуть-чуть — и все улицы побелеют, а ребятня будет задорно ругаться, отбивая задницы на льду, и опасаться, что услышит отец.

Тетушка театрально фыркнула, когда поняла, что извинений от меня так и не дождется, махнула рукой, закуталась поплотнее в шерстяной платок и побежала к следующему дому. Не всех еще девиц-то разбудила. Две ее родные дочери с печальными лицами топтались у соседнего крыльца: мать подняла их гораздо раньше обычного, чтобы привести в товарный вид. Я сочувственно кивнула одной из них, но пустой сонный взгляд «сестры» лишь мельком скользнул по мне.

Гостя, значит, везут. Тоже мне невидаль. Из самой столицы он сюда к нам, в Хюрбен, конечно, за девкой приехал, там же посмотреть не на кого. Нет, это наши девчонки рвались в большой город и надеялись, что успеют там подцепить мужичка до отъезда — так, чтобы сразу предложение сделал. Глядишь, и в родимое болото возвращаться не придется. У нас свободных парней мало осталось, лучше в чужой дом, хоть и с чужим уставом, чем всю жизнь в девках промаяться. Нет, зря тетушка размечталась, другое что-то гостя сюда притянуло.

Приезжали в Хюрбен теперь редко. Старым трактом почти не пользовались, а новый пролегал слишком далеко, чтобы делать крюк. К счастью, мы почти ни в чем не нуждались, кроме разве что в целителе, но их везде не хватало. Иногда по старому тракту до нас добирались заблудившиеся наемники или торговцы, по совместительству воры, надолго не задерживались, а после их отбытия народ вздыхал с облегчением: больше не надо было так пристально следить за вещами. За большими покупками наши ездили в столицу раз или два в сезон, вот как сейчас, выполняя заказы и радуя девок цацками. Потому появление любого незнакомца, который при первой же встрече не выказывал желания на нас подзаработать, становилось значимым событием, а иногда и шумным праздником с попойкой в трактире. Баек после этого хватало на всю следующую зиму, под них да под пиво приятно было коротать длинные темные вечера.

Так или иначе, на женихов я не претендовала. Времени не было, чтобы еще семью на горбу тащить, и так уже год, как я возвращалась домой заполночь. Кошку однажды хотела пригреть — и то побоялась, что та не уживется со мной: на улице быстрей накормят.

Шум за окном нарастал, народ галдел, ожидая прибытия повозок и своих покупок. Разбирать их будут еще несколько часов, а потом пойдут обмывать в трактир, значит, лавки в городе сегодня не откроются. Все, кроме мясной и овощной: ведь от трактирщика точно поступят большие заказы.

Я из столицы ничего не ждала, а смотреть на чужие обновки не любила: хвалить ведь придется, восторженно восхищаться, да так, чтобы вранья не почувствовали. Тьфу, пакость. Болтаться под ногами у доброй половины жителей Хюрбена мне тоже не улыбалось, поэтому собралась я быстро, завязала не до конца расчесанные волосы в хвост, решила, что займусь ими позже, в лавке, завернулась в теплую шерстяную шаль и выскочила на улицу. Жила я почти на окраине, в трех домах от южного конца города, за которым дорога заворачивала и уходила вдаль через поля к большому тракту. Из окна мне было видно ее только до поворота.

Не успела я буквально на минутку. Провозилась в сенях, натягивая вставшие колом от ночного холода сапоги, которые я вчера хорошо промочила, а потом от усталости не подумала прислонить к горячей стене, просто бросила на крыльце.

Повозки въехали в город. Колеса противно шуршали о камни на дороге, противно громыхало что-то железное, видимо, заказы в этот раз были не только на столичные платья. Первая повозка остановилась прямо у моего дома, и убегать стало поздно.

До меня донесся обеспокоенный голос тетушки, которая звала дочерей домой. Быстро же у них смотрины закончились. Любопытство распирало меня все сильнее. Я прошла через двор, остановилась у толстого дерева у самого края дороги, прислонилась к нему и неуклюже попыталась поправить сапог. Уставилась на повозки — и сразу поняла, что именно так напугало тетушку.

На второй повозке прямо на тюках с вещами сидел человек. Чужак, который даже не пытался походить на приличного горожанина. На нем был длинный темный плащ, перчатки закрывали руки, глубокий капюшон — лицо. В плохую погоду никто бы не возмутился, вот только ветер уже разгонял редкие облака, день обещал быть солнечным и по-осеннему теплым…

Чужак спрыгнул с повозки и поправил капюшон, даже не подумав себя показать. Он был высок и, как мне показалось, страшно худ. Плащ свисал с плеч, как с тонкого шеста, полы его покачивались на ветру. Прямая спина и расправленные плечи придавали фигуре гостя что-то гордое, почти величественное. Я представила себе тонкие, аристократические черты его лица: говорили, что такие у всех жителей побережья. Странным мне показалось и то, что мужики, приехавшие из города, на чужака старательно не смотрели, переговаривались между собой и со встречающими. Если за трое суток скучной дороги не смогли подружиться, дома уж точно ни у кого такого желания не возникнет. Я представила, в каком нервном молчании должны были пройти эти дни, и поежилась.

Чужак спросил что-то у хозяина повозки, на которой приехал, так тихо, что я даже не услышала его голоса. В ответ тот принялся энергично показывать в сторону центра, объясняя, как быстрее добраться до дома Управляющего городом.

Рука, затянутая в черную перчатку, протянула мужику горсть монет, тот взял, приоткрыв рот от неожиданности, раздумывал пару секунд и наконец сообразил:

— Ты что, милый человек, обижаешь? Где это видано, чтобы у нас за ответ на вопрос деньги брали?

— Оскорбительно это, — поддакнул другой, с третьей повозки. По лицу его было заметно, что оскорбительным он счел скорее не предложение оплаты, а то, что достались деньги не ему. Я хрюкнула себе под нос.

Первый успел пересчитать монеты, глаза блеснули, а обиды заметно поубавилось. Он неуверенно протянул их назад, явно не желая терять лицо, когда за ним наблюдали остальные, — и с видимым облегчением засунул монеты поглубже в карман, стоило чужаку небрежно махнуть рукой.

— Берите, — отозвался тот приятным низким голосом. — Они вам скоро пригодятся.

Мужики угрюмо покосились на него, но больше никто не выказал желания подойти или заговорить со странным гостем. Я мысленно присвистнула, разделяя их замешательство: очень уж угрожающе прозвучали слова незнакомца. Тихо, серьезно и твердо, без театрального пафоса, которым любили приправлять свои «видения» прохвосты с нового тракта. Пробрало до костей.

За слова у нас денег и правда не брали. Народ в Хюрбене хоть дружелюбием и не всегда отличался, но в беде друг друга не бросали. Уж советом-то точно всегда помогут, а то и накормят на дорожку.

Порыв ветра ударил мне в лицо холодной пощечиной, выводя из оцепенения. Я вдруг поняла, что дрожала на обочине и глазела на гостя совсем одна: остальные зеваки помогали разгружать повозки или уже разбежались. Мои волосы окончательно растрепались и лезли в лицо, шаль сползла с одного плеча, сапоги, казалось, сделались ледяными, а пятка так и не встала на место.

«Нужно было сразу убегать в лавку», — отругала я себя за медлительность и любопытство.

А чужак стоял напротив и смотрел на меня. Хотя его лица под капюшоном не было видно, я отчетливо ощущала на себе пронизывающий взгляд. По спине прошел холодок, а воображение живо дорисовало в темноте огромные кроваво-красные глаза, блестевшие так же, как крупный круглый медальон на шее незнакомца. На медальоне неизвестный мастер выгравировал замысловатый орнамент. Середину занимало изображение цветка: такие росли у нас только в одном месте за пределами города. Простенький, маленький, чуть больше подушечки пальца, с тремя крошечными уголками на каждом из пяти лепестков. Конечно, они существовали и где-то еще. Я попыталась рассмотреть медальон получше, и в ту же секунду он ярко вспыхнул, словно покрылся язычками пламени, завораживающими своим хаотичным танцем. Рука в черной перчатке на миг легла поверх него, а когда опустилась, медальон снова стал обычной безделушкой. Люди у повозок продолжали заниматься своими делами, казалось, никто, кроме меня, ничего не заметил. Я и не поняла, когда успела задержать дыхание, но долгожданный глоток воздуха принес почти физическую боль в груди.

Медальон приблизился ко мне.

— Нравится? — раздался голос прямо над моим ухом.

Жизнь словно по команде вернулась в тело. Я опустила голову, принялась нервно приглаживать волосы, неуклюже провела тыльной стороной ладони по взмокшему лбу. Поднимать взгляд я не хотела — то ли от смущения, то ли просто не желая узнать, что скрывалось в темноте глубокого капюшона. По крайней мере, не сейчас, когда чужак оказался так близко. От него пахло неизвестными мне травами — необычно, но до странного приятно.

— Цветок… красивый.

Я знала, что стремительно краснела, хотелось провалиться к шрату. Не признаваться же мне было в том, что начала видеть странности наяву!

Чужак хмыкнул.

— Родом из этих краев, — подтвердил он мою догадку. — Говорят, что это растение много раз пытались вывезти за пределы местных болот, но ни в какой чужой земле оно не смогло прижиться. Оставалось лишь довольствоваться изображениями.

— Разве в мире недостаточно других? — глуповато удивилась я.

— Мир полон чудес, но, как ты сама сказала, они — другие.

У меня появилось стойкое впечатление, что мы говорили совсем не о цветке, но я понятия не имела, о чем именно. В приятном голосе чужака слышалось столько грусти, что она проникала мне прямо в душу, обволакивала невидимой пеленой без просветов. Я неуверенно переступила с ноги на ногу, подняла руки к груди — и снова опустила, не зная, куда их деть. Любая поза ощущалась неуместной. Взгляд чужака изучал меня, не требовалось даже поднимать голову, чтобы убедиться в этом, я и так чувствовала его всем телом.

— Бывали у нас раньше? — Я попыталась продолжить мучительный разговор, хотя предпочла бы просто сбежать. Но это сочли бы за негостеприимство и грубость. Слишком много свидетелей.

— Можно сказать и так, — задумчиво отозвался он. — В прошлой жизни.

Я заинтересованно вздернула голову, но мой взгляд тут же снова уперся в медальон. Словно что-то мешало мне посмотреть чужаку в лицо. Рука, затянутая в черную перчатку, поднялась и аккуратно, бережно поправила шаль на моем плече.

— Ты дрожишь, пожалуй, тебе пора. Мне тоже.

Я отступила на шаг, чудом не врезалась в дерево и прошептала:

— Простите.

Чужак развернулся, забрал походную сумку из повозки и отправился в сторону центральной площади. Я смотрела ему вслед, не в силах пошелохнуться. Казалось, что его взгляд по-прежнему приковывал меня к месту.

Минус всех крошечных городков, которые лежали на старом тракте, состоял в том, что свернуть в них было совершенно некуда: если, конечно, путь не лежал в ближайший закоулок, да и тот традиционно заканчивался тупиком, упираясь в забор огорода. Чтобы пройти через город незаметно, пришлось бы лезть через грядки, а это зачастую было весьма опасным занятием: хозяева на подозрительный звук могли и с вилами выйти. Хюрбенские домики жались друг к дружке вдоль дороги, а новые добавлялись по краям, нанизывались на тракт, как бусинки на длинную нитку. Чем ближе к концу улицы, тем удобнее: быстрее путника увидишь, быстрее его к себе заманишь. Хюрбен, отрезанный от торговых путей, больше не удлинялся, а число жителей все уменьшалось. Главная улица тянулась через городок от моего дома до центра и дальше на север, а это значило, что идти нам с чужаком предстояло в одну сторону.

Я выждала несколько минут, давая ему фору, и обреченно потопала следом. Повода для беспокойства не было, но второй раз попадаться незнакомцу на глаза не хотелось: меня не покидало ощущение, что я сделала нечто запретное и предосудительное. Бред. В ушах до сих пор звучал голос чужака. Он совершенно не подходил к тому жутковатому образу, который создавали плащ и капюшон. Голос не портил впечатление, он его во много раз усложнял. Меня всегда притягивало необычное. Брат часто смеялся над этим, говоря, что любопытство однажды сыграет со мной подленькую шутку. Я довольно улыбалась в ответ, но понимала, что правда была на его стороне.

Поглощенная своими мыслями, я прошла половину города. Обнаружила, что всю дорогу стискивала челюсти, только когда они начали ныть. Ветер сменил направление и теперь дул мне в лицо, заставляя щуриться и прикрывать нос рукой, а недалеко впереди упорно маячил длинный темный плащ. Ни один порыв не сорвал с головы чужака капюшон, хотя я могла бы поклясться, что тот ни разу не поднял руки, чтобы придержать его. Встречные люди спешили по своим делам, не обращая на нас внимания. Я подумала, что плащ, как и медальон, обладал неведомой колдовской силой, которую никто, кроме меня, не мог увидеть, поэтому их хозяин не казался жителям странным, не вызывал у них интереса.

Из дома впереди выскочил малыш, с разбегу врезался в чужака и с громким возгласом плюхнулся на землю. Я задержалась, сделав вид, что нашла заначку в кармане юбки, и украдкой смотрела на то, как рука в черной перчатке помогла ребенку подняться и успокаивающе похлопала по плечу. Мальчишка кинулся к дому и лишь у самой двери обернулся и выкрикнул положенную благодарность.

Наконец чужак свернул к дому Управляющего, а я почувствовала облегчение, словно с моей спины сняли тяжелую ношу. Ноги казались ватными, налились приятным теплом. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение и взбодриться. Все тетушка виновата: если бы не она с ее странным поведением, я на чужака и внимания не обратила бы.

Глаза словно открылись второй раз за утро, и я с удовольствием втянула в себя аромат свежей выпечки. Кто-то готовил поздний завтрак. В ожидании праздника Хюрбен с каждым днем ненавязчиво преображался. Сбор урожая почти закончился, а в следующее полнолуние, меньше чем через четыре недели, ждали затмения, которое выпадало на осенние дни лишь раз в пятнадцать лет. На праздничную ночь каждый житель Хюрбена строил большие планы: говорили, что все сделки, совершенные в это время, будут удачными, заключенные браки станут вечными, а рожденные дети — счастливыми. Правда, с последним подгадать мало у кого получалось, дети уговорам не поддавались.

На домах появлялись украшения, венки и плетения, рисунки на окнах. Кто-то раскладывал перед крыльцом засушенные букеты, а кто-то — корзины с едой. Еда предназначалась для всех желающих, поэтому зачастую ограничивались последними побитыми яблочками или подпорченными овощами, которые требовалось как можно скорее доесть. Я подхватила из одной корзины яблоко и поклонилась крыльцу, как живому, словно оно само сделало мне прекрасный подарок. В воздухе витало ожидание чуда, настроение улучшалось, а глупая широкая улыбка не покидала моих губ весь остаток пути.

В лавке было людно. По настоянию брата я подрабатывала у мясника. Ни я, ни хозяин большой нужды в этом не видели, но приличная девушка должна быть замужем или при деле, иначе родня спокойно спать не сможет. Мясник не возражал, а меня не спрашивали. Жены у него не было, поэтому иногда мне приходилось отвечать на странные вопросы и помогать с делами, которые традиционно считались «бабскими», так что в ожидании покупателей я штопала одежду хозяина и его сына да прибиралась в доме. Они могли бы сделать это и сами, никто меня не заставлял, но выходило у них в разы хуже: при том, что и я талантами к рукоделию не блистала. Однажды я застала хозяина за мучениями над дырой в рубахе, которые он, краснея, назвал «пробой», мол, рубаху-то все равно потом только выкинуть, и предложила взять эти хлопоты на себя. Он пошутил, что теперь мне придется работать здесь до старости, а я в ответ смеялась, что вариант-то не самый плохой.

Сегодня что-то изменилось. К утренним покупателям я привыкла, только толпились они обычно снаружи, костеря меня за очередную попытку поспать подольше. Товар на день хозяин всегда готовил заранее, а к моему приходу успевал не только распродать большую часть, пока свежий, но и заняться другими делами, поэтому открытая дверь меня одновременно и насторожила, и удивила.

Стоило мне зайти внутрь, как хозяин и пара соседских мужиков притихли, окинув меня погрустневшими взглядами.

— Отошли ее куда-нибудь, — басом прошептал один из них.

— Куда я ее отошлю? — так же «скрытно» растерялся хозяин.

— Вы же понимаете, что я вас прекрасно слышу? — уточнила я. Стащила сапоги, которые успели до крови натереть мне пятки, и залезла на лавку у печки, подтянув под себя холодные ноги. Эх, сюда бы еще одеяло, и можно оставаться жить.

— Домой, — не растерялся первый и с недоверием покосился на меня.

— Не-а, — зевнула я.

— Не волнуйся, Эб, она болтать не будет.

Теперь на меня косились оба, один с сомнением, другой — с немой просьбой о подтверждении.

— Не буду, — торжественно пообещала я.

— Бабы, они такие, — проворчал Эб и отвернулся к окну. — Им только дай чего послушать — завтра весь город знать будет, еще и выставят кретином.

Я изо всех сил делала вид, что пропустила последнее предложение мимо ушей, исключительно ради хозяйского спокойствия. Едва ли не каждому в Хюрбене было известно, как повезло Эбу с женой: по способности создать проблему из ничего она уступала разве что моей тетушке, в которой с детства таился нерастраченный актерский талант. Увы, театры оставались в столице, у нас появлялся только бродячий цирк.

Наконец мужики расслабились и вновь принялись перешептываться. Речь шла то об урожае, то о дождях, то о мясе, и постепенно я перестала вслушиваться. Забытый всеми товар лежал на прилавках, и я решила, что вечером заберу вырезку домой, никто и не заметит. Не пропадать же добру.

Мужики ждали гонца, вернее сказать неудачника, выбранного подглядывать в окна Управляющего и выяснить, что за чужак к нему пожаловал. Народ у нас терпеть не мог секретов. Гонцом, как всегда, оказался двенадцатилетний Арни, единственный сын мясника. Прошлым летом он сильно вырос, а наесть жирка не успел, так что был похож на пресловутую тростинку на ветру – правда, высоченную. Выгода такого роста заключалась в том, что Арни мог без труда засунуть свой любопытный нос в любую щель… то есть окно.

Арни вернулся бегом, красный, как кусок свежесрезанного филе.

— Что там? — спросили в один голос мужики, а я почти беззвучно хихикнула из угла: такие заинтересованные у них были лица.

— Чужак-то этот не простой, колдун он, — выдал Арни, тяжело дыша и держась за живот. Со стороны казалось, что последний был безжалостно вжат до самого позвоночника. — Злой. За своим, мол, приехал, отдавайте. Чуть Управляющего не убил.

Мужики переглянулись, Арни приосанился: важность донесения так и распирала его изнутри. Ему редко доверяли что-то значимое, зачастую он понимал поручения слишком своеобразно. Мне же и вовсе не стоило ни в чем на него полагаться. Когда я только начинала здесь работать, Арни отчего-то решил, что его долг состоит в том, чтобы поскорее от меня избавиться. Чего только я не натерпелась, пока мы оба не выяснили, что отец не собирается ему помогать. В свою последнюю попытку Арни засунул мне в сумку свиную ножку и спрятал ее в углу под утварью. Сказать хозяину о пропаже сумки я постеснялась и решила, что потеряла ее где-то на прогулке в лесу. Такое со мной случалось: задумавшись, я могла забыть обо всем на свете. Развязка наступила тогда, когда один из покупателей зашел в лавку и сморщил нос, а мы с хозяином ринулись на поиски сокровищ. Свиная ножка в сумке едва не обрела вторую жизнь, я бы не удивилась, если бы на ней в скором времени выросли глаза. Вовремя явившийся Арни не растерялся и принялся докладывать, что я, дескать, ножку-то украсть и продать хотела, а благородный рыцарь спас лавку от неминуемого разорения. Забыл на место положить, так это ничего, бывает.

Ожидаемой награды за свою бдительность Арни так и не получил, зато сидеть спокойно не мог до следующего полудня: так сильно болел зад после тяжелой отцовской руки. С тех пор у нас установился своеобразный нейтралитет. Развлекаться Арни не перестал, но я поняла, что у меня развязаны руки. Хозяин как-то в шутку сказал, что мне тоже до сих пор двенадцать.

— Что, прямо так на Управляющего и напал? — лениво уточнила я из своего угла. За стеной топилась печь, и, будь я кошкой, непременно замурлыкала бы от удовольствия, прижимаясь к ней спиной.

— Нет. —Арни, который пропустил мое появление в лавке, вздрогнул, обернулся и покраснел. Общаться с мальчишкой у меня плохо выходило, очень уж он любил приврать да приукрасить, а я не упускала случая сдать его с потрохами. Судя по его лицу, вчера мои сапоги намокли все-таки не случайно. Я многозначительно потыкала в их сторону пальцем, потом показала Арни кулак, а он мне — язык. Смелости дразниться у него хватало только при отце, да и то, когда тот не видел. Мы оба знали, что я еще оттаскаю его за уши по лавке, несмотря на то, как тяжело было до них дотянуться.

— Ну? — не выдержал за его спиной Эб.

Арни вздрогнул во второй раз и остался стоять полубоком, не в состоянии решить, к кому опаснее повернуться спиной, а я натянула довольную улыбку.

— Руками что-то такое выделывал! И… и капюшон этот свой даже не снял, — кинулся пояснять он, забавно жестикулируя для большей убедительности.

— Ага, руками. Одну Управляющему протянул, чтобы пожать, а другой почесался, — проворчала я.

— Неправда, — возмутился Арни. — Я все видел, светилось у него там, в руке.

— Подумаешь, амулет какой, вон их на тракте сотнями продают.

Арни сердито засопел и отвернулся.

— Чего требовал-то? — допытывался у него мясник.

— Не знаю. Слышал только, что сказали, пусть забирает и убирается. Даже Управляющий не захотел с колдуном связываться. Только непохоже было, что он скоро куда-нибудь уберется.

— А это ты с чего решил? — встряла я.

— Большое там что-то, — пояснил он.

Понятнее не стало.

Я потерлась спиной о теплую стену и прикрыла глаза. Колдун, значит?

Мысль мне не понравилась, в воображении сразу всплыли хищные глаза под капюшоном и то, как чужак на меня подействовал: пока за ним шла, мира вокруг не видела, как приворотом притягивал. Впрочем, Арни мог ошибаться. Колдунов у нас не водилось, их и во всем государстве-то мало осталось, перебили давно. За пределами столицы они предпочитали не показываться так явно на глаза, лишь внутри нее им гарантировалась неприкосновенность. Рассказывали, что королевская семья всегда была в восторге от колдовства и под ее крыло давно съехались все, кто мог хотя бы простенькую порчу навести, не говоря уже о серьезных вещах. Да там и остались. А если чужак и правда колдун, то что ему понадобилось здесь, в Хюрбене? По чью душу он сюда явился?

Проверить стоило, да и услуги колдуна мне бы не помешали. Только настоящего, а не очередного шарлатана с тракта. Знать бы еще, настоящий ли он...

— Ушел он уже? — как бы между прочим уточнила я, не открывая глаз.

— Собирался, — с готовностью доложил Арни, — я сразу сбежал, чтоб на улице не повстречать.

— Молодец.

Мальчишка не удержался и с изумлением покосился на меня. Похвальбой его баловали не часто.

Хозяин достал из-под лавки бочонок пива, а я поняла, что дружная компания проведет здесь следующие несколько часов, а значит, с заказом из трактира вполне справится сама. С чистой совестью я выскочила на улицу, радуясь, что сапоги успели досохнуть. Совсем посветлело, солнце поднялось выше, но греть не начало. Я огляделась по сторонам, прикусив губу от досады: чужака не было видно, праздно шататься по городку он явно не планировал. И я побежала на север.

На мой взгляд, в Хюрбене существовало лишь одно место, способное заинтересовать пришлого колдуна или любую другую нечисть, которая смогла принять вид человека, но не удосужилась создать себе лицо под капюшоном. В стороне от города в лесу стоял старый деревянный домик, удивительно хорошо сохранившийся: доски не гнили, а крыша почти не покосилась. Пустовал дом так давно, что даже хорошо утоптанная дорожка к нему начала зарастать травой. Тихое место, уютное, нелюдимое. Без дела туда никто не совался, а вот я часто приходила, когда хотела подумать или просто погулять по лесу. Вокруг домика росли кусты, почти круглый год их покрывали мелкие сиреневые цветы, даже зимой. Запах стоял изумительный. Изображение одного из них было выгравировано у чужака на медальоне.

Когда-то дом принадлежал последней знахарке Хюрбена. Говорить о ней или о том, что с ней стало, у нас не любили, а я тогда была слишком мала, чтобы что-то запомнить. Почти пятнадцать лет прошло. По обрывкам сплетен я знала, что знахарку убили за ведьмовство. Расправились всей деревней. Дикость, казалось, давно оставшаяся в прошлом, ведь можно было отправить донос в столицу, а не вершить правосудие самим. Я не могла даже представить, что должна была сотворить бедная женщина, чтобы вызвать такой гнев у людей. Многие теперь жалели, жаловались, что новой знахарки нам так и не прислали, врачи и целители в нашу глушь тоже не заезжали, приходилось обходиться своими знаниями или ехать в соседний город. Странно было то, что никто не жалел о самом убийстве — сокрушались только о неудобствах, которые за ним последовали. Никто не сомневался в том, что с ведьмой поступили правильно.

Я добежала до последнего дома, оглянулась на дорогу, но она была пуста. Отлично! Идти к знахаркиному домику по дорожке я не решилась, пробежала вдоль забора, прошмыгнула через огороды и оказалась под спасительной тенью деревьев. Повезло, что листва до сих пор не облетела. В хорошую погоду путь занимал минут пятнадцать, если прогуливаться не торопясь. Я шла на сладкий запах сиреневых цветов.

Чужак был там.

Я прильнула к большому дереву, укрылась за ним и замерла. Достаточно близко, чтобы все рассмотреть, и достаточно далеко, чтобы моего дыхания и шуршания одежды не было слышно.

Незнакомец стоял ко мне спиной и смотрел на дом. Его кулаки были сжаты. Деревья и кусты плотным кольцом окружали двор, не пуская туда назойливый ветер. Ни один порыв не тревожил темный плащ, свисающий с плеч, словно чужака окружал невидимый кокон, в котором не существовало ни времени, ни мира, ни места для других людей.

Я задержала дыхание, аккуратно переступила с ноги на ногу. Легким шуршанием отозвался подсохший палый лист. Осмелев, я шмыгнула за соседнее дерево, чуть ближе к дому. Чужак опустился на колени перед крыльцом, откинул капюшон, чем полностью разочаровал меня — голова у него оказалась на месте.

Темно-русые, чуть волнистые волосы чужака доставали до плеч и прикрывали лицо. Что-то сияло перед ним, словно он держал в руке лампу, такую яркую, что даже солнечный свет не затмевал ее. Стиснув зубы, я вспомнила странный медальон, потом — дурака Арни. Не врал, зараза, значит, мы и правда оба это видели.

Я хотела рассмотреть лицо чужака. Запомнить его на случай, если он, наконец, решит избавиться от плаща, да и просто умирала от любопытства. До следующего толстого ствола было далековато, но ноги, казалось, несли меня сами. Я решилась и сделала шаг. Замерла, чтобы сосредоточиться, дать мышцам время перестать дрожать от напряжения. Внутри все переворачивалось от ребяческого восторга. Стоит только чужаку обернуться… До укрытия оставалось ровно два шага.

Чужак склонил голову, аккуратно, почти бережно провел рукой по земле и тихо сказал:

— Здравствуй, мама.

Я вздрогнула, и под ногой предательски хрустнула ветка.

— Меня или от меня? — спросил чужак. Даже не пошевелился, но нам обоим было очевидно, что вопрос предназначался мне.

— Что?

Так глупо я давно себя не чувствовала. Чтобы не стоять с открытым ртом, пока муха не залетела, как любила говорить тетушка, я деловито развернулась, дернула зацепившуюся за куст юбку, поправила и отряхнула подол. Правый каблук провалился в грязь, и я заранее представила, с каким неаппетитным причмокивающим звуком сделаю следующий шаг. Впрочем, хуже быть уже не могло, мои щеки и так вовсю горели от стыда.

— Охраняешь, — пояснил чужак. В его голосе звучала явная, довольная насмешка сытого хищника, который благосклонно решил поиграть, раз уж добыча напросилась сама. — Меня или от меня?

«Да больно надо», — подумала я.

— Просто чужаков не люблю. Кто-то же должен проследить, чтобы ты случайно в яму не провалился. А то пострадаешь, задержаться у нас придется.

— Значит, от меня. — Он поднял ладони с земли и медленно, явно не желая меня пугать, встал.

Чужак больше не казался мне опасным. Его загадочное очарование рассеялось вместе с откинутым капюшоном. Он был обычным человеком, — неважно, что там напридумывал Арни или померещилось мне самой спросонья. Может, незнакомец и обладал какой-то силой, но она не делала его лучше, не ставила выше других. Да и медальон, который уныло висел на его груди, казался теперь обычной, хоть и вычурной безделушкой.

Я выбралась на ровную утоптанную землю, мой сапог жизнеутверждающе чавкнул, чем вызвал у чужака смешок, а мне резко перестало быть стыдно. Близко я не подошла, остановилась слева и чуть позади него. Плащ притягивал мой взгляд: он оказался не однотонным, на нем черным на черном были вытканы какие-то узоры. Тонкая, кропотливая и очень долгая работа. Кончики пальцев у меня неприятно зачесались при одной только мысли о том, сколько ран после себя оставил мастерицам такой рисунок. Чужак смотрел на дом, и я тоже повернула голову, пытаясь понять, что же он там нашел.

Один этаж, наглухо заколоченные ставни на окнах и чуть покосившаяся крыша составляли богатство, которое смогло пережить свою последнюю хозяйку на полтора десятка лет. Ступени на крыльце провалились — все, кроме одной посередине, словно она еще пыталась что-то доказать, вступала в битву со временем, самым беспощадным врагом. От земли по стенам поднималась плесень: дерево сырело в наших дождливых краях, стоило только оставить жилище надолго без отопления. Не знаю, сохранилась ли внутри печь. Я никогда не заходила в дом, а через щели между ставнями трудно было что-либо рассмотреть, кроме грязных разводов на чудом сохранившихся стеклах.

— Не уйдешь? — равнодушно осведомился чужак.

Мне мерещился его взгляд, как будто на затылке у него тоже были глаза, и она неотрывно следили не только за мной, но и за всем вокруг. Не имело значения, в какую сторону я сделаю следующий шаг: он сразу узнает об этом. Увидит. Тут же. Заранее.

— Зачем ты здесь? — выпалила я вопросом на вопрос, словно боялась опоздать.

— Это мои владения, — так же холодно ответил он — будто официальное уведомление сделал.

— Не может быть.

— Почему? — с вежливой заинтересованностью уточнил он.

Я растерялась. Да, собственно, почему нет? Я просто не могла представить себе нормального человека, который захочет купить это место. Да и что с ним потом делать?

Чужак на нормального походил очень отдаленно.

Он терпеливо ждал ответа, я пожала плечами, чтобы проверить, не может ли он в самом деле видеть меня спиной, реакции закономерно не получила, мысленно отругала себя и пояснила:

— То есть, может, конечно, но… Я просто не думала, что кто-то проявит интерес к дому. В нем невозможно… жить.

Чужак хмыкнул и пошел к крыльцу. Я открыла рот, чтобы предупредить его, но передумала. Самоуверенный человечишка, пусть сделает свою очередную ошибку: возможно, это научит его осторожности.

Чужак протянул руку и дотронулся до покосившегося облезшего поручня. Я прикусила нижнюю губу в ожидании, но ничего особенного не произошло. Чужак перешагнул через остатки ступеней, поднялся на крыльцо и остановился перед дверью.

— Не трогай, — не выдержала я.

— Почему? — Он откровенно насмехался надо мной, но беззлобно и со странной, едва уловимой теплотой, как будто приглашал в игру, в которой не бывает проигравших. Его голос нравился мне все больше.

На домике лежало проклятие. Вернее, заклятие, но это слово звучало не так грозно — особенно когда его произносили с целью отвадить детей от странного места. Имелась некая защита, которую ведьма установила перед смертью, чтобы нажитое ее предками не досталось убийцам. Действие защиты я испытала на себе, и сказкой она мне совсем не показалась. До сих пор заклятие продолжало исправно работать: никто не мог войти в дом. Попытка шагнуть через порог вызывала боль, жуткую, нестерпимую, ломающую тело на тысячи осколков.

Чужак взялся за ручку и толкнул дверь. Та с приветственным скрипом отворилась.

— Но… как?

Меня хватило на два коротких слова, хотя в голове разом возникла куча вопросов. Много лет я пыталась войти в этот дом, раз за разом придумывала новые способы, ставила эксперименты, но ничего не выходило. Все заканчивалось дикой болью, которая заставляла меня отползать от крыльца по земле. То же самое случалось, если посильнее потянуть за ставни на окнах. Не получилось проникнуть в дом и у остальных жителей Хюрбена, а пробовали многие: сначала хотели разграбить, потом сделали из своих попыток нечто вроде местного аттракциона и пробы для юношей. Ритуала, после которого мальчишки могли с гордостью называть себя взрослыми. В последние годы интерес к дому сошел на нет. Жизнь и смерть знахарки остались в прошлом, превратились в скучный рассказ, который мало кто хотел вспоминать, и дорожка к дому начала зарастать травой.

— Я же сказал, это мои владения.

Чужак продолжал стоять ко мне спиной, не показывая своего лица. Я подумала, что если он сейчас скроется в доме, то я не смогу зайти следом. Не рискну сделать попытку, чтобы не позволить ему насладиться результатом. Задержать его мне было нечем. Я чувствовала, что игра продолжалась, настал мой ход, и я лихорадочно перебирала в уме варианты, почему дом вдруг согласился впустить незнакомого человека.

— Магия крови, — озвучила я то, что вертелось на языке. Вот что охраняло дом, не давая чужим пройти. Это его владения, не покупка. Наследство, если он состоял в родстве со знахаркой. Не он был здесь чужаком, это все мы, любители ничейного добра, оказались не ко двору. Смутная мысль вертелась в моем мозгу, никак не давая себя ухватить. Воспоминание, давно погребенное под тоннами прочих.

Магия крови.

«Здравствуй, мама».

— У нее не было родни, — вслух вспомнила я обрывки чужих разглагольствований, которые обожала подслушивать по вечерам в трактире.

— Был сын.

Я знала, что он говорил о себе, но что-то в памяти не сходилось. Знахарка была молода, многие сетовали на то, что она не успела передать свои умения потомкам. По крайней мере, те умения, что помогали Хюрбену выживать без лекарей десятилетиями. И все же чужак не врал, как «не врал» и дом, когда впустил его. Тут я вспомнила:

— Его разорвали звери.

Стало неуютно от собственных слов, как бывает, когда говоришь о ком-то в его присутствии, но так, словно его и нет вовсе. А я всего лишь… обвинила его во вранье? Сообщила о его смерти?

Я прикусила нижнюю губу и с тревогой ожидала ответа. По спине прошел холодок, как будто дунул несуществующий здесь ветер, пошевелил непослушные локоны, словно хотел вежливо указать, что те снова выбились из хвоста.

— Да, — равнодушно подтвердил чужак. — Его разорвали звери.

И обернулся.

Я вздрогнула. Не от страха или неожиданности, а оттого, что в мозгу словно промелькнула вспышка.

Я знала его.

Не имея понятия, кто он, видя его впервые, я его знала. Возможно, встречала во сне, в детстве или в другой жизни, это ничего не меняло, я была абсолютно уверена, что наши пути сегодня пересеклись не впервые. Любопытство растекалось вместе с кровью по венам, поднималось к сердцу и наполняло его жаждой совершить очередную несусветную глупость.

Чужак криво, ядовито усмехнулся: он по-своему воспринял мое короткое замешательство. Я догадалась, что другой реакции он и не ждал. Сердце сжалось.

— Не впечатляет?

— Нет, — честно ответила я, взяв себя в руки.

Чужак был симпатичен. Весьма, если признаться откровенно. Из-под ровных бровей на меня смотрели зеленые глаза — внимательно, без злобы, но с презрительным любопытством, как будто их обладатель готовился в любой момент скрыться за стеной высокомерия при малейшем намеке на то, что кто-то может тронуть его душу. Бледное лицо осунулось, под глазами залегли усталые круги: поездка на повозках, похоже, далась ему тяжело, он явно не привык к таким путешествиям, давно не отдыхал и недоедал. Я могла бы назвать его красивым, если бы не уродливый рваный шрам, который пересекал левую щеку от виска до кончика подбородка. Судя по виду, он был получен много лет назад, возможно, в детстве, с тех пор успел заметно посветлеть и растянуться. Рана должна была быть жуткой. Били с силой, наотмашь, и не ножом. Лезвие оставляет след гораздо чище этого.

Били тяжелой лапой. Лапой с огромными и острыми когтями хищного зверя.

Я сжала и разжала кулаки. Левый уголок губ чужака пополз вверх в немой усмешке, отчего шрам зашевелился — неестественно, как будто был плохо наклеен на щеку и отслаивался при малейшем движении. Мне потребовалось приложить усилия, чтобы не отвернуться, но чем дольше я смотрела, тем меньше растерянности и отвращения он вызывал. Видели и похуже.

— Что ж, это мы прояснили. А вот зачем здесь ты? — Он неприятно выделил последнее слово, прекрасно зная, что наши роли поменялись. Теперь чужак был вправе задавать вопросы и требовать на них ответов. — Вернее, почему ты пришла именно сюда? В городе я слежки не заметил, значит, ты точно знала, куда идти.

Мои щеки снова загорелись. Я чувствовала, что отшутиться больше не выйдет, и растерянно скользнула взглядом по кустам, усыпанным сиреневыми цветами, — как по волшебству, воздух тут же наполнился их сладким ароматом. Он никуда не исчезал, просто ко мне по очереди начали возвращаться чувства. Напряжение прошло, остались лишь насущные проблемы. Возможное решение одной из них стояло сейчас на крыльце передо мной.

— Где еще искать колдуна, если не здесь? — Я постаралась придать голосу побольше беззаботной уверенности.

Чужак проигнорировал выпад, да я и не надеялась, что он с ходу признается в колдовстве.

— Хорошо знаешь это место?

Я разглядывала чужака, пытаясь найти подоплеку вопроса, но не замечала зацепок. Зеленые глаза заинтересованно смотрели на меня, в них словно плясали маленькие задорные искорки. Взгляд был цепким, живым и в то же время теплым, как будто чужаку нравилось то, что он видел перед собой. Я смутилась от этой мысли. Вот ведь лезет в голову всякое. Глаза его манили, они словно скрывали нечто важное, что предназначалось только мне, и я непременно должна была разгадать эту загадку.

— Я часто прихожу сюда.

— Зачем? — Его удивление, показавшееся мне искренним, выдало его с головой. Чужак прекрасно знал и о защите вокруг дома, и о том, что посторонним делать здесь было нечего. Он лишь проверял меня, когда тянулся к ручке двери, ждал, стану ли я его спасать. По телу волной прокатился щенячий восторг, словно я напала на след добычи, которая уже не сможет, не успеет скрыться.

Очень захотелось съязвить, что это не частные владения, забора нет, мертвяки не охраняют, значит, ходить сюда можно всем и без повода. Но неожиданно для самой себя я сказала совсем другое:

— Мне кажется, что я когда-то здесь жила…

Я растерянно замолчала, вспомнив, что абсолютно не собиралась с ним откровенничать, тем более о том, о чем до сих пор ни одной живой душе не говорила. Но получалось само, да еще и… хотелось. Как будто я хранила некую тайну, секрет, который мне не принадлежал, а теперь пришло время вернуть его законному владельцу. Снова стало жутко, как тогда, в первую встречу, когда он смотрел на меня из глубины капюшона, стоя на середине дороги. Жутко притягательно, я не могла отвести от него взгляда, ждала похвалы или осуждения. Приговора.

— Кажется?

В его словах прозвучало столько насмешки, столько неприкрытого, отравляющего презрения, что во мне мгновенно родилось невыносимое желание что-то ему доказать. Поставить его на место. Оно прожигало меня изнутри, хоть разумом я понимала всю беспросветную глупость и ситуации, и этого чувства. Он был мне никем, я ничего ему не задолжала, могла просто развернуться и уйти, но находила это совершенно немыслимым. Хуже всего было то, что он это прекрасно знал. Он того и добивался.

— Однажды мне приснился сон об этом месте, — призналась я. Произнести это вслух оказалось приятно, ведь чужаку не было до меня дела, он не станет осуждать, припоминать при каждом удобном случае. Посмеется и пропадет из моей жизни. Пускай.

Он молчал, пока до меня доходило, как бессмысленно это прозвучало: ведь всем людям каждую ночь что-то снится. Бросаться пояснять ему мои странные отношения с собственными грезами не хотелось. Не поймет. Еще хуже — начнет издеваться.

Чужак кивнул, спрыгнул с крыльца, остановился в двух шагах, глядя на меня сверху вниз.

— Итак, ты нашла меня, могу я наконец узнать — зачем?

Его близость пугала. Не отталкивала, напротив, угрожала чем-то неожиданным, неправильным, необдуманным.

— Живого колдуна ищу, — храбро ответила я, но предательски захотелось сглотнуть. Красноречиво осмотрев незнакомца с головы до пят, я добавила: — Полдня не прошло, как ты приехал, а город уже полон слухов и догадок. Неужели правда на Управляющего покушался?

Чужак забавно сморщил нос и хмыкнул, почти засмеялся. Я мысленно отвесила Арни заслуженный подзатыльник.

— Живого, значит. Поздравляю, нашла, — легко, как произносят случайную, ничего не значащую ложь или единственную возможную правду, ответил он. — Что дальше?

Чужак улыбнулся, наша маленькая игра продолжалась. Я была в ней отнюдь не кошкой, но пока еще и не мышкой. Просто у него оказалось больше опыта. Но я очень быстро училась.

— Докажи, — улыбнулась я ему в ответ.

Смогла его удивить, он меня — нет:

— Мне нечего доказывать тебе. — Улыбка пропала, голос стал серьезным, взгляд зеленых глаз — строгим и слегка осуждающим.

— Значит, я получила ответ, — пожала плечами я.

Лицо его посерело. Ох уж эта мужская гордость.

Медальон на его груди вспыхнул и погас. Я растерянно подняла было руку, чтобы протереть глаза, но не донесла ее до лица. Может быть, вспышка мне всего лишь померещилась, я не вовремя моргнула или за лесом собиралась гроза…

— Что это было?

Чужак в который раз проигнорировал мой вопрос. Глаза его потемнели, почти почернели, чтобы через пару мгновений снова налиться ярким зеленым цветом. От этого стало по-настоящему жутко. Мне захотелось развернуться и бежать отсюда куда угодно, лишь бы поближе к другим людям. Игра не закончилась, она превратилась в охоту. Правила изменились.

— Ты пришла к колдуну за спасением, потому что больше нигде не смогла его получить.

Чужак шагнул вперед, схватил меня за правое запястье и бесцеремонно повертел его, разглядывая руку. Кисть я перевязывала платком, поэтому сейчас только он мешал моим ногтям впиться в ладонь: так сильно я сжала кулак.

— Разожми пальцы, — прошипел чужак мне в лицо.

Я дернулась, пытаясь вырваться, но держал он крепко. Разжала.

Он содрал платок, не потрудившись его развязать, и швырнул на землю. Мерзко цокнул языком. По моему указательному пальцу, через ладонь до запястья проходила черная полоса. Чужак мельком взглянул на нее, потратив лишь долю секунды, которой, видимо, оказалось достаточно, и отшвырнул мою руку. От толчка я отступила назад, едва сохранив равновесие, чтобы не шлепнуться в пыль рядом с платком. Прижала ладонь к груди.

— Маленькое проклятие, — оценил он. — Скучно.

— Сними, — прошептала я: голос пропал. Теперь я верила, что чужак был тем, кем представлялся.

— Такое не снять, — холодно отрезал он. — Ты нашла колдуна и получила свой ответ. Больше не приходи.

Это не было ни просьбой, ни приказом. Я получила… разрешение.

Внутри поднялась волна возмущения. Возмущения и искренней, почти детской обиды. Каждый миг меняющийся образ незнакомца никак не желал укладываться у меня в голове. С каждым новым действием, с каждой новой фразой чужак казался мне то добрым, то злым, то порядочным, то подозрительно ненадежным, то притягательным, то страшным. Я испытывала жгучую, почти болезненную необходимость разобраться. Выяснить, кто он такой. Узнать поближе. Может быть, вспомнить…

Он не дал мне возразить. Просто развернулся и пошел в дом.

— Постой, — бросила я ему вслед, но он не задержался, не обернулся, просто захлопнул за собой дверь, словно растворился и исчез из нашего гадкого мира. Ничем не выдал, что услышал меня. Я чуть не взвыла, сжав кулаки. Обида сменилась разочарованием, а оно, в свою очередь, злостью. — Ну и шрат с тобой!

«Встретимся мы с тобой еще на одной улочке, Хюрбен маленький, она у нас единственная, — мысленно пообещала я. — Придет время. Я еще узнаю, что тебе здесь понадобилось».

Но сейчас мне срочно нужно было кое с кем поговорить.

Обычно я не любила дождь. Холод и серые тучи наводили меня на мысли, которые плохо сочетались с попытками поддерживать хорошее настроение. Сегодня все было наоборот: ясный день раздражал, даже солнце светило в глаза как-то особенно гадко. Мне хотелось вернуться домой, забраться под одеяло и не показываться из-под него лет десять. К сожалению, это не решило бы проблем, только добавив их. Интересно, как быстро кто-нибудь стал бы меня искать?

В мясную лавку я вернулась к полудню, потратив пару часов на бездумное гуляние по лесу. Вернее сказать, очень даже «думное», просто ни к чему оно не привело, да и не успокоило. Надо же было оказаться такой дурой, чтобы повестись на эту историю про колдуна! Чужак-то просто заметил мою руку, а я себе навыдумывала. Медальон? А что медальон, на тракте таких сотню можно было купить, а ушлые торговцы заодно и подробно расскажут, как с теми игрушками обращаться, чтобы побольше монет с доверчивых горожан стрясти.

Хозяин с дружками уговаривали третий бочонок пива. Под прилавком столько не помещалось, значит, успели сбегать в погреб, не поленились. Я глубоко и шумно вздохнула, вложив в это привычное действие все свое неодобрение, но никто из них даже не повернулся. Если они продолжат посиделки, вечером придется закрыть лавку вместе с ними. Я живо представила, как аккуратно перешагиваю через неподвижные тела, игнорирую храп и борюсь с желанием треснуть кого-нибудь из них за то, что не помогли унести остатки товара в холодный погреб. Есть все-таки в жизни стабильность!

У окна со скучающим видом примостился Арни и завистливо поглядывал на пиво. Рядом с ним на лавке лежала черно-белая кошка с драным ухом, она так же завистливо посматривала на куски ветчины на столе. Вместе они составляли хоть и жалостливую, но очень милую картину, мне даже расхотелось издеваться, и я закрыла рот, так и не спросив, за что их, бедных, обделили. Меня к столу тоже никто не пригласил.

Вообще-то Арни был неплох, просто женщин им с отцом в семье недоставало. Мать мальчишки умерла при родах, отец так больше и не женился, а сына воспитывал по принципу: глаза есть, вот пусть и смотрит, сам научится. Арни и смотрел, только зачастую, как говорится, через одно место, не понимал, чего от него хотят, врал вместо того чтобы признавать ошибки, и охотно сваливал вину на других. А «другими» чаще всего оказывалась я.

Арни повернулся на звук, жалобно посмотрел на меня, будто ожидая чего-то похуже, чем пустой желудок, и я дружески подмигнула ему, чем, кажется, напугала еще больше. Недоверие у него на лице на пару мгновений сменилось страхом.

Я вздохнула, подошла к столу, нагло протиснулась между мужиками и сгребла на тарелку ветчины и хлеба. Эб заерзал на стуле и протянул свою руку к моей, я приготовилась отбивать добычу, но тот с меланхоличным удивлением посмотрел на меня и ничего не сказал, заставив, однако, меня задуматься, кого он увидел на моем месте. Я плюхнулась на лавку рядом с Арни и поставила между нами тарелку. Пока он решался и оценивал, не успела ли я отравить ветчину, пока несла ее от стола, черно-белая кошка лениво вытянула лапу, прихватила одним когтем самый большой кусок хлеба, потянула его по тарелке к себе, прижала уши и прикрыла глаза, чтобы ее преступления точно никто не заметил.

— Дурная ты девка, — посмеялась я над ней. — Хлеб от мяса не отличаешь?

Кошка замерла, но кусок из когтей не выпустила. Видимо, решила последовать старой мудрости: если не уверен, то не начинай, а если начал, то иди до конца. Я оторвала край ветчины и засунула ей в рот, который кошка от неожиданности открыла. Обычно она предпочитала не брать ничего из рук. Арни не выдержал и утащил ту самую ветчину, что моей волей осталась без края. Решил, что кошку я травить не стану, значит, и ему не повредит. Вот ведь глупый. Глупый, но упорный. Люди, которые следовали своим убеждениям, всегда вызывали у меня восхищение, даже если убеждения их были такими… наивными.

Большая часть мяса, которое с утра выставили на продажу, пропала, из чего я сделала вывод, что с клиентами на сегодня покончено. Может, и забредет кто-нибудь за кусочком на ужин, расплатится в следующий раз. Воровать в мясной лавке — гиблое дело, второй такой в Хюрбене не было, если хозяин прогонит прочь, останется только самим скот разводить. А на болотах, со всех сторон окруженных лесом, скотоводство было очень хлопотным, а для многих и вовсе неподъемным делом.

Я выбрала из оставшегося мяса пару кусков получше, завернула и запихала в сумку. С сомнением посмотрела на третий. Нет, хватит с Альбы и этих, она меня на ужин все равно не оставит.

— Вернусь через пару часов, — крикнула я на всю лавку.

Никто, кроме кошки, даже не проводил меня взглядом.

Альбин дом стоял в середине Хюрбена, почти у самой площади. Строго говоря, это был дом моего брата, но моя дражайшая невестка Альба занимала собой столько пространства, что иногда от ее вездесущности становилось дурно. Сначала она мечтала о постройке этого дома, да так, что едва не слопала все мозги у новоиспеченного муженька. Потом — проклинала дом, потому что строить начали не с края города — «как принято» — а в центре, где после пожара освободилось место. Со временем невестушка успокоилась, но выражение «Альбин дом» прочно вошло в речь всех, кто помогал его возводить. Она хотела, чтобы все в нем было правильно, но сама никак не могла объяснить, что имеет в виду. Альба истерила, муж нервничал, а я закатывала глаза. Может быть, это маленькое, толком ничего не значащее действие и стало виной тому, что Альба меня возненавидела, хоть иногда и старалась этого не показывать. Впрочем, я была уверена, что досаждала ей всегда — хотя бы просто тем, что существовала в их жизни. Без меня они с братом могли бы пожениться гораздо раньше, теперь Альба считалась староватой и успела выслушать пару сотен шуток о том, что засиделась в девках. Гордая и правильная, она старалась не показывать своих чувств по этому поводу, но близкие все равно замечали, а муж переживал.

Я перевязала ладонь чистым платком, подняла сумку с мясом повыше к груди, перехватила поудобнее, чтобы можно было как бросать, так и прикрываться, и постучала в дверь. Альба знала, что я приду. Этот ритуал повторялся у нас каждый третий день, и, казалось, она ожидала меня у входа — так быстро открывалась дверь.

— Давай не сегодня. — Невестка застыла в проходе, уперев руки в бока. Рыжие волосы были собраны в тугую косу, из которой не выбивалось ни пряди, на черном платье красовался тошнотворно белый передник, пояс утягивал и без того тонкую талию, хотя, пожалуй, чуть выше, чем нужно. Маленькая идеальная Альба умудрилась сделать что-то неправильно. Хорошо, что в нашем лесу давно нет волков, а то бы они все передохли от удивления.

— И тебе здравия, — отозвалась я и пихнула сумку с мясом ей в грудь. — Держи подарочек.

На сумке красовалось темное пятно, протекла кровь. Альба недовольно скривилась, но мясо подхватила, отчего потеряла все оборонительное преимущество, и возмутилась:

— Ты мне одежду испачкаешь!

— А ты отойди, может, тогда я промахнусь.

— Еще чего, — вспомнила Альба, на чем остановилась. — Иди, не до тебя сегодня.

— Я это каждый раз слышу.

— Слышишь, да не слушаешь.

— Ладно, считай, что послушалась, — покладисто согласилась я и протянула руку к сумке. — Тогда отдавай.

Альба замялась. Я знала, что дела у них шли не очень хорошо с тех пор, как мой брат больше не мог работать. Родители Альбы не были бедняками, потому она получила хорошее приданое, которого хватило бы на пару лет сытой жизни, а если экономить, то и на все десять. Увы, «сытой» не означало «вкусной», и позволить себе такую хорошую вырезку брат с женой могли, только когда та самая вырезка делала со мной ноги из лавки. Мне же нужно было позаботиться о брате. Если мы с Альбой в чем-то и сходились, то только в том, что ему требовалось очень много сил. Долги я отработаю когда-нибудь потом, если мне вовсе придется это делать. Я никогда не брала того, что еще можно было продать, да и не скрывалась. Если бы хозяин захотел завести счет, чтобы потом предъявить его мне, ему бы ничто не помешало. Но он только кивал и не возражал: возможно, решил, что это плата за штопанье дыр на рубашках.

Стоять на крыльце мне порядком надоело, солнце припекало макушку, а спиной я чувствовала взгляд какого-то зеваки, желающего выяснить, почему меня так долго не пускают внутрь. Альба же все никак не могла выбрать.

— Ладно, забирай, — милостиво разрешила я, показательно закатила глаза и пошла на таран, протискиваясь между ней и косяком.

— Давай ты завтра придешь, я тебя сразу пущу, — предложила она моей спине компромисс.

— Да что не так? — Не выдержав, я развернулась и уставилась на нее. — Хочешь мне что-то сказать — так говори!

На лице у Альбы было написано, что хочет она меня как минимум утопить.

— Хуже ему от тебя.

Я громко фыркнула.

— Ты уходишь, а он потом не спит, — продолжала она. — Лежит, в потолок глядит. Не ест.

— Прям-таки из-за меня? Ты еще расскажи, что это я его чем-то заразила, да не просто так, а специально, чтобы тебе хуже сделать! Только об этом и пеклась!

Альба опустила руки, прислонив сумку к переднику. Казалось, что ее вдруг перестало заботить то, как быстро белоснежная ткань впитает кровь.

— Фрея, солги ему, — попросила она, проигнорировав мой вопрос. — Скажи, что ты замуж идешь. Что нашла уже. Что в столицу поедешь. Что тебе не нужно ничего. Что он может спокойно…

«Умереть», — повисло между нами.

— Рано ему еще — спокойно, — ответила я, потому что не смогла бы выдавить ничего другого, и отправилась в дальнюю комнату. К моему удивлению, Альба, любительница подслушивать под дверью, следом не пошла.

Брат полулежал на больших пышных подушках, глядя в окно. На звук шагов он повернул голову, улыбнулся запоздало, как будто не сразу рассмотрел, кто пришел. Черные полосы, что причудливыми узорами разрисовывали его кожу, уже добрались до век, как будто по щекам брата тянулись вверх тонкие кривые пальцы неведомого существа. Болезнь отнимала зрение.

На тумбочке рядом с кроватью стояла кружка с остатками травяной настойки.

— Фрея, — в голосе брата послышались довольные нотки, — у тебя нет?

— У меня нет, — заверила я его и быстро поправила платок на ладони, как будто брат еще мог что-то заметить.

С этого вопроса начиналась каждая наша встреча. Никто не знал, чем болен брат и как заразился, никто не мог сказать, была ли под угрозой вся семья. Признаться, я думала, что Альба вышвырнет мужа из дома или сбежит сама, но она осталась и взяла на себя уход за больным, несмотря на всю возможную опасность. С тех пор она похудела, осунулась и выглядела уставшей, но черные полосы у нее не появлялись, и это воодушевляло.

— Как ты? — Я помогла брату усесться и примостилась рядом.

— Отлично, — улыбнулся он. — Что мне сделается? Отдыхаю весь день, пора начинать мемуары писать.

Я фыркнула.

— Ты за свою жизнь ни одной книги до конца не прочитал.

— Ну и что? Я же не читать собираюсь. Альбе на память останется.

«Альбе это очень надо, — подумала я. — Вот если бы мемуары продать можно было дорого, тогда да».

— Не особо ты, говорят, и отдыхаешь. Сегодня она меня совсем пускать не хотела.

— Знаю. Она против моей затеи. Надеется, что до завтра передумаю.

— Такая плохая затея? — Я хихикнула и приняла делано серьезный вид. — Тогда я тоже против!

— Ты же еще даже не послушала! — засмеялся он.

— Видишь, как сильно я уважаю мнение моей любимой невестки!

В соседней комнате предательски скрипнула половица, я зажала рот руками, а брат засмеялся. Он знал, что шутила я беззлобно.

— Монти, у меня к тебе дело, — наконец собралась с мыслями я.

— Когда я становлюсь «Монти», приходит время начинать бояться. Фрея что-то учудила, — усмехнулся он. Жутко захотелось стукнуть его в плечо, но я боялась сделать брату больно, хоть он и утверждал, что черные полосы не вызывают никаких ощущений. Моя тоже не вызывала, она просто была, но отчего-то это не убеждало.

— Еще не учудила, — открестилась я и тут же призналась, — но собираюсь. Слушай, я подумала, что моя помощь тут никому сильно не нужна. Урожай собрали, в лавке я скорее для украшения интерьера, чем для пользы. Поеду я по тракту, поспрашиваю. Поищу колдуна.

«Настоящего», — мысленно добавила я. Спасибо чужаку за идею. Я сомневалась, что брат меня поддержит, поэтому не стала упоминать, что одного подозрительного колдуна уже нашла. К тому же мне действительно хотелось вырваться из городка на несколько дней, пока не началась зима.

Брови Монти поползли вверх.

— Колдун-то тебе зачем? Знаешь, как это опасно? А поймают вместе с ним за чем нехорошим, сожгут за компанию, даже разбираться не станут, кто в чем виноват!

— Не поймают, — заверила я и тут же прикусила язык. — То есть, я хотела сказать, что ни во что нехорошее ввязываться не буду, честное слово.

Мне показалось, что Монти сейчас засмеется.

— И вообще, колдун нужен не мне, а тебе.

— Спасибо, — тихо и серьезно ответил он. — Но мне не поможет.

— Почему? — удивилась я. Голос брата звучал так, словно он точно знал, что говорил.

— Фрея, я чувствую, что не дождусь твоего возвращения. Сколько мне осталось… дней? Хочу, чтобы вы все были рядом. И Альбе ты нужна…

— … в последнюю очередь, — закончила я за него. В награду мне Монти все-таки улыбнулся.

— Брось, Фрея, вы могли хотя бы попробовать подружиться.

Я представила маленькую идеальную Альбу, которая играет со мной и Арни в покер в мясной лавке, и сдавленно захрюкала. Монти понял это по-своему:

— Рей, мне тоже есть что сказать.

— Когда я становлюсь «Рей», — процитировала я его, — значит, Монти что-то учудил.

Брат посмотрел в окно, словно собираясь с мыслями, и я вдруг поняла, что солнце, которое безжалостно било в комнату, совсем не мешало Монти. Так плохо было дело с его глазами.

— Фрея, я хочу, чтобы ты вышла замуж.

— Не новость. А что, очередь стоит? — засмеялась я, но брат протянул руку, нашел мою ладонь и сжал ее.

— Я обо всем договорился.

Слова застряли у меня в горле. Он говорил просто, уверенно, но мне чудилось что-то невидимое, невесомое — умоляющее.

— С кем?

— Беон возьмет тебя в жены даже без приданого, он согласен. Нравишься ты ему, примелькалась уже, как родная. А там… свыкнется.

Мясник?!

— Но я не хочу, — вырвалось у меня.

От неожиданности я взмахнула свободной рукой, кружка с травяным настоем полетела на пол и со звоном раскололась. Я вскочила с кровати и принялась собирать куски, бурча под нос невнятные извинения, скорее предназначенные Альбе, чем Монти.

Сжав осколок в руке, я вдруг поняла: так вот с чего они там в лавке так ужраться решили! То ли праздник, то ли поминки устроили!

Монти смотрел на меня грустно, но без капельки раскаяния. Как слизавший половину хозяйской сметаны кот.

— Ты уже сказал, что я согласна, так?

Он кивнул.

Я выдохнула и, разжав ладонь, подняла руку выше. Она была в крови, осколок впился в кожу между средним и безымянным пальцем, как извращенное подобие обручального кольца. Боли я не чувствовала.

— Сейчас уберу.

— Фрея, оставь, — крикнул Монти, но я уже выскочила из комнаты.

Мне нужно было подышать. Я выкинула осколки, налила травяную настойку в новую кружку (Альба всегда заваривала много). Я почувствовала себя лучше, рассудок возвращался на место.

Вернувшись в комнату, я аккуратно поставила настойку на тумбочку. Монти взял ее: без теплого питья его мучил кашель.

— Постой, кружка в крови испачкалась, дай вытру. — Я не придумала ничего лучше, чем использовать как тряпку подол собственной юбки.

— Оставь, — отмахнулся Монти. — Не страшно.

Вид у него был очень усталый. Зря я отнимала у него столько времени.

— Так насчет свадьбы…

— Арни будет в восторге от такой мамаши, — пробормотала я первое, что пришло в голову. Очень сомнительное извинение, но и предложение казалось мне слишком абсурдным.

Нет. Оно было взвешенным. Рациональным. Брат умирал, и ему не на кого было меня оставить. Вот только он не знал, что этого не потребуется. Разница состояла лишь в том, что болезнь застала его врасплох, началась с маленькой черной точки и разрослась незаметно. У Монти была надежда на исцеление. Надежда на то, что это — мелочь, которая вскоре пройдет сама. Я же стала невольным свидетелем прогрессирования заразы, поэтому прекрасно представляла, что именно меня ждет и чем все закончится. Платок на ладони служил мне якорем и опорой, а в минуты отчаянья напоминал, что я не могла, не имела права рассказывать брату о том, что скрывалось под этой маленькой тряпкой. Я не должна была позволить Монти винить себя еще и за это, ведь он, несомненно, стал бы, а потом унес бы с собой еще и этот крест.

Монти не торопил меня, терпеливо ожидая ответа. Он знал, как далеко сейчас блуждали мои мысли. Мне всегда требовалось хорошо подумать перед тем, как сказать, иначе первый ответ выйдет грубым и отравляюще честным.

Мы оба знали, что честность сейчас ценности не имела.

— Он мне не сказал, — наконец выдала я.

— Я попросил его повременить, пока сам не поговорю с тобой, — улыбнулся Монти. У меня больно кольнуло в груди. Слишком хорошо брат меня знал.

— Я бы его убила на месте за такое предложение, — призналась я.

Монти опустился на подушки. Долго сидеть он не мог: кончались силы.

— Сделаешь, как я прошу?

— Сделаю.

— Верю, — сказал брат и прикрыл глаза. Короткое слово резануло меня тысячами осколков. Им одним Монти поставил точку, швырнул последний нож в спину моей еще трепыхавшейся воле. Он знал, что я не смогу обмануть единственного человека, который в меня действительно верил, — больше, чем я сама.

Альба проводила меня до двери, не промолвив ни слова. Она, конечно, давно была в курсе разговора, Монти не смог бы сам встретиться с мясником. Впервые в жизни я мысленно поблагодарила ее за что-то, пусть даже за такую мелочь, как вовремя удержанный за зубами язык. Альбе эта идея не нравилась: ведь она, как женщина, могла меня понять.

Наплевав на лавку и мужиков, я побежала домой, забралась в постель, дрожа, казалось, каждой клеточкой тела, но совсем не от холода. Зубы стучали. Я свернулась калачиком и смотрела в окно, а мир темнел, пока садилось солнце. Перед моим взором стоял шрам на бледной щеке и зеленые глаза чужака — такие яркие и такие манящие.

Ночью я проснулась от волчьего воя.

Сна будто и не бывало. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Сердце бешено колотилось в груди, висках и ушах одновременно, ступни и ладони замерзли, а лоб нагрелся, можно было не проверять, и так знала наверняка. Почувствовала, как капелька пота, сбежав по скуле, оставила на коже невидимую дорожку. Я со злостью потерла щеку рукой, чтобы избавиться от навязчивого ощущения. Не помогло. За окном в соседних дворах драли глотки собаки, видно, спорили о чем-то важном, что никак не могло подождать до утра. Чего им, безмозглым, не спится?

Я не запомнила, что мне снилось. Решила бы, что и не было ничего, если бы не стоял до сих пор в ушах волчий вой, реальный до дрожи. Волков у нас давно не водилось, ушли далеко в леса, туда, где проще было утолять голод, но я хорошо помнила их из детства. Раньше волки считались местным проклятием: они то и дело задирали пасущийся скот. Пропали лесные убийцы резко, словно выгнал кто-то или колдовством отвел. Неизвестно, правда, что из этого хуже будет, волки хоть и хищники, но понятные, от них подвоха ждать не приходится, а вот пришлых ведьм да колдунов еще пойди разбери. Впрочем, я была совсем не против отсутствия хищников: по лесу гулять стало спокойнее.

Вот только непонятно, с чего бы мне такое приснилось? Я перебрала в памяти события последних дней, погрустнела, но ничего, что могло быть связано с волками, не вспомнила. Значит, не предсказание.

Я треснула себя по лбу, звонкий хлопок прозвучал чересчур громко для моей маленькой комнатушки. Предсказание? С каких пор я начала верить во всякую чушь? Мысли то и дело возвращались к незнакомцу в плаще и домику знахарки, укрытому колдовской защитой. Это чужак виноват, что мне теперь чудеса из всех щелей мерещатся. А вот защита-то на домике была вполне настоящая…

Я яростно потерла лицо ладонями: верный способ стереть с себя и мира все, что мне не нравилось.

Вой повторился.

Протяжный. Голодный. Злой.

Я резко села — да так и замерла. Нет, никакого сна мне не снилось. То, что выдернуло меня из беспамятства, оказалось намного хуже сновидений. Оно было материальным, живым, с острыми когтями и большими зубами. Еще хуже было то, что на зов никто не ответил.

Волк, который защищает свою стаю, опасен, особенно когда вынужден охотиться в незнакомых землях, чтобы прокормить волчат. Но он не уходит слишком далеко от стаи. Одинокий волк, который отбился от своих, потерялся или видел, как его семья проиграла в страшной борьбе с голодом, — не просто опасен. Он сравним с умалишенным человеком, для него нет границ и запретов, у него почти нет смысла даже защищать себя. Он становится злее каждый раз, когда на его зов никто не отвечает. Злее и безрассуднее.

У Хюрбена не было даже городских стен.

Незапертая ставня качнулась с едва слышным скрипом. Я с ужасом взглянула на открытое окно. Я никогда не запирала на замок входную дверь: красть у меня было нечего, а если и залезут воры, так пускай: может, оставят чего из жалости. Однажды даже сработало — нагадили в углу. Тетушка, опять же, поесть принесет, хотя ее-то ни один замок не остановил бы, она приняла бы запертую дверь за приглашение поскорее узнать, что я за ней вздумала скрывать. Не то чтобы я не могла ничего себе купить — просто не видела необходимости, все равно скоро замуж, в чужой дом, а то старье, в котором мы с братом выросли, даже за приданое выдать не получится, разве что насмешить людей. От мысли о замужестве меня передернуло, но зато я смогла очнуться.

Вой приближался. Казалось, что источник его был уже прямо на нашей дороге. Если не под моим окном, то точно совсем близко, всего в паре домов южнее. Лес там редкий, до нового тракта недалеко, для зверя — так вовсе не долгий путь. Деревья облезлые, живности мало, распугали всю. Неужели волк так оголодал, чтобы по дороге — и прямо в город? Это же насколько он озвереть должен был, чтобы так страх потерять?

Я подбежала к окну и поскорее закрыла его. Показалось, или впрямь на дороге мелькнула серая тень? Я задвинула щеколду и отступила. Лишь бы не учуял мой запах, пусть идет себе мимо. Живность была почти в каждом втором дворе, было чем поживиться и без моих косточек. Но в сознании упорно стучала мысль, что вчера днем я слишком много времени провела в лесу. Уж не по моим следам ли волк сюда пришел? Не по мою ли душу?

Все собаки стихли, не рисковали больше подать голос, не смели высунуться из будок. Настоящему голодному волку они не противники, особенно те, которых держали на привязи: развернуться будет негде, убежать некуда.

«Бедняги, — подумала я, — вот уж кому совсем не оставили выхода: будку на щеколду не закроешь, а трусливые хозяева домой не пустят, побоятся даже дверь приоткрыть».

Где-то рядом в одном из соседних домов истошно надрывался младенец, которого волки интересовали в последнюю очередь. Доказывал, что жизнь шла своим чередом и не стоит отвлекаться по мелочам. Наверное, мать была слишком занята, чтобы хотя бы закрыть окно. Одна из тех, кто мечтал доходить брюхатой до праздника, а вместо этого получила слишком ранний подарок.

Но были и другие звуки. Едва различимое шуршание опавших листьев под мощными лапами, тяжелое сопение, посвистывание, с которым втягивается в широкий нос воздух. Я не могла сказать, слышала ли это все на самом деле или мозг играл со мной в жестокие игры, поддавшись самообману и волне панических мыслей. С удивительным упорством разум уверял меня, что за окном поджидает монстр, который пришел только за мной. Пристрой показался мне хилым и ненадежным.

Я попятилась к лежанке, чудом не шлепнулась, бесшумными, крадущимися шагами обошла ее и так же медленно двинулась к двери. Мне показалось, что пролетела целая жизнь, пока я наконец заперла замок, а после прислонилась спиной к стене и сползла по ней на ледяной пол.

Так я просидела до самого рассвета, вслушиваясь в обычные ночные звуки, наполняющие вновь уснувший город. Все ждала и ждала ответа на волчий зов.

Хозяин склонился над прилавком и скрупулезно пересчитывал монеты. Стоило мне появиться в лавке, он поднял голову и развернулся — видимо, ждал кого-то. Судя по выражению его лица — не меня. В другой день я бы не упустила случая поинтересоваться, сильно ли у него болит после вчерашнего голова, но новость, которую мне преподнес Монти, отбила всю охоту не только развлекаться, но даже вести себя хоть сколько-нибудь вежливо. Я знала, что это несправедливо, что брат хотел мне только добра, а Беон проявил невиданную щедрость, когда согласился на такое невыгодное предложение. Реши он жениться, к нему выстроилась бы очередь из зажиточных вдов, которые были бы не прочь завладеть единственной в Хюрбене мясной лавкой. Еще неизвестно, кто получил бы больше выгоды.

— Фрея, — констатировал он и задумался, как будто «радость» встречи выбила из головы все мысли. Я терпеливо стояла, рассматривая его раскрасневшееся лицо. Беон был раза в полтора старше меня, но выглядел бы моложаво, почти подтянуто, если бы не пивное брюшко, которое в прошлом году начало скромно выпирать над поясом. Первая ранняя седина скорее украшала мясника, чем портила, на сильных руках проступали мускулы, накачанные бесконечной работой с топором да лопатой. — Там мясо на продажу принесли, сходи проверь.

Мне показалось, что Беон собирался сказать что-то другое: видимо, догадался, что я успела поговорить с братом. Впрочем, мне и самой не хотелось торопиться с объяснениями.

— Кто? — Я бросила шаль на лавку и потерла холодные ладошки друг о дружку. Мысленно прикинула, кто мог в такой день заявиться в лавку, но вспомнить не могла. Сегодня никого не ждали.

— От плотника ребятишки принесли, с южного края. Попросили перепродать.

«Ребятишки» жили в паре домов от меня. Плотника я знала в лицо, но никак не могла запомнить его имени, поэтому регулярно краснела, когда приходилось здороваться с ним при встрече. Не то чтобы для обычного приветствия так сильно требовалось имя, но мне при одном взгляде на плотника уже становилось стыдно, что я опять не вспомнила его. Странным же было другое: ни плотник, ни его ребятишки в число наших поставщиков отродясь не входили.

Обычно мы чужого мяса не покупали, резали то, что хозяин разводил, да иногда от знакомых забирали. Хотя другие жители продавать и не стремились: живность своя, кому зарезать — есть, таким наши услуги не требовались, как и заготовки впрок. Брать мясо у незнакомых было совсем уж опасно, они ведь честно не признаются, отчего скотинка-то полегла. А вдруг больная, просто сверху не видно? Потравятся в городе, а пальцем на нас покажут: в лавке, мол, подсунули.

— А взяли-то зачем? — возмутилась я.

В голове мелькнула непрошеная мысль, что раз меня уже за спиной сосватали, то можно было бы к жениху и на «ты» начать обращаться. Впрочем, я очень сомневалась, что Беон оценит: тем более если такая перемена свалится на него без предупреждения. Может, оно все и неплохо сложилось. Хозяйкой лавки стану, уважаемым человеком. Вон как командовать научилась…

— Сказали, что для праздничного ужина зарубили, потом что-то там с родней не поделили, да так знатно погрызлись, что ужин сам собой отменился. Теперь, мол, девать некуда, столько не съедят. Принесли продать. Жалко мне их стало, вид был такой, будто отец назад не примет, если с тушками вернутся.

— Ну, так а я чего теперь проверю? — удивилась я. — Смотрели же, когда брали.

— Смотрел, — буркнул он, и я поняла, что голова у него прямо сейчас болела знатненько, просто признаваться в этом бабе, особенно мне, он совершенно не желал: я же потом припомню пару раз, как говорится, для профилактики. Еще и комната, небось, перед глазами-то расплывается? Потому и взял чужой товар так легко под свою ответственность, в другой день послал бы «ребятишек» самих продавать. Мало ли чем им то мясо не угодило, а у нас — репутация. Ишь какой жалостливый стал…

— Нюх у тебя хороший, — добавил он и снова начал пересчитывать монеты. Сначала.

Делать теперь было нечего: назад мясо не всучишь, а заплатили за услугу, похоже, прилично. Значит, на мясе больше заработают. Сколько же там его?

Я многозначительно хмыкнула, украдкой проследила, с каким старанием хозяин проигнорировал этот звук, и пошла проверять. Спустилась в погреб, оглядела сваленные на низкие подставки туши — две свиньи и козленок. Выглядели они отлично, несмотря на свою незавидную участь, пахли не тухлятиной, а свежим мясом и кровью. Я попыталась перевернуть их, чтобы посмотреть с другой стороны, но смогла лишь чуть-чуть приподнять одну тушку. Надрываться не стала, посчитав свой долг исполненным. Эх, жаль, какой ужин у кого-то пропал! Пригласили бы меня, я бы там враз всех помирила только ради того, чтобы посмотреть, как эти тушки вертятся над огнем.

— Мясо как мясо, — доложила я, выбралась из погреба и захлопнула за собой дверцу. Хозяин с облегчением вздохнул, сгреб деньги в карман и ушел расплачиваться с «ребятишками».

— Может, не надо заранее-то? — крикнула я ему вслед. — Продадим, потом рассчитаетесь?

Но Беон меня не услышал.

«Слишком он иногда честный», — подумала я и недовольно поджала губы.

Черно-белая кошка вернулась с прогулки, забралась на стол и разлеглась возле чайника. Глухо мяукнула, словно приглашая обратить на нее внимание.

— Попьем? — спросила я, и она подмигнула мне круглым зеленым глазом. Таким же зеленым, как у приезжего чужака.

День тянулся медленно, хозяин возвращаться не спешил. Пару свиней быстро забрал трактирщик, который снова рассчитывал на вечерний ажиотаж: жители соберутся обсудить появление волков. Я и сама подумывала, что неплохо было бы заглянуть и послушать. Тушку козленка забрала малознакомая баба с северного конца города — заходила она редко, видно, чаще за нее кто-то другой за покупками прибегал. Она долго и нагло торговалась, пока не выпросила весомую скидку. Избавиться от козленка требовалось побыстрее, а то пропадет, поэтому спорила я чисто из принципа, а после ухода покупательницы выдохнула с облегчением: теперь все в лавке было правильно, то есть так же, как и всегда.

Облегчение не продлилось долго.

Вернулась баба через час в сопровождении грустного мясника, которого повстречала на улице к вящей неудаче последнего, — судя по оживленным крикам, возмущалась она давно, всю дорогу, и успела хорошенько войти в раж.

— Вот она, она мне его продала, — с порога принялась она тыкать в меня пальцем. — Вы не знаете? Да вы только посмотрите на эту наглую рожу, ей же совсем, ну ни капельки не стыдно! Посмотрите, какая довольная! А ну, возвращай деньги!

Я постаралась не дать своей наглой роже превратиться в удивленную, тем более в напуганную, сложила на груди руки и посмотрела на хозяина. Он пожал плечами, болезненно скривился: видать, головная боль плохо сочеталась с криками. Следом за ними молодой парнишка втащил знакомую мне тушку козленка и бросил на прилавок.

— Отравить меня хотела? Это она специально, я все вижу!

— Отдай, — буркнул хозяин, а пока обходил вокруг меня, шепотом добавил: — Это жена Эба. Хуже будет.

Меня мгновенно заполнила жалость к несчастному сутулому ворчуну, у которого напрочь отсутствовало доверие к женскому полу.

Баба не унялась, даже когда получила назад деньги. Она проворно копалась в складках пышной юбки в поисках потайного кармана, но, увы, не отвлекалась настолько, чтобы хоть на секунду заткнуться.

— Да зачем мне вас травить? — не выдержала я, хотя помолчать, пока она не уйдет, было бы лучшим решением. — Чем?

Жена Эба прищурилась, ее рот растянулся в противной сладкой улыбке, словно она только что поймала меня на краже.

— Ты мне мясо порченое продала? Продала! Еще и вон как забрать-то уговаривала, аж цену вполовину сбросила! — Она зыркнула на мясника, проверила его реакцию: поверил ли?

— Конечно, так уговаривала, что чуть лавку не разорила, — огрызнулась я. Все равно уже влипла с этой бабой по полной. Такая запросто ославит на весь Хюрбен, если ее вовремя не заткнуть.

— Ах ты ж, подлая девка… — разразилась баба порцией незаслуженных проклятий.

Я развернулась к прилавку. Хозяин осматривал козленка с таким видом, словно для него не существовало в мире ничего важнее. Я начала подозревать, что он просто заснул над тушкой, даже глаза закрыть не потрудился.

Мясо и правда было порченым, но совсем не так, как я ожидала. По одному боку козленка тянулись драные раны от крупных когтей, на ребрах не хватало клочка шерсти с кожей: сюда пришелся укус.

— Посмотрите, какая погань! — оживилась баба, едва заметила, что тушку перевернули. — Кто его грыз, а? Кто слюни туда ядовитые пускал, а? Чай, не зарублен ваш козел, а загрызен. Отравить хотите? Бешенством заразить? Со свету сжить?

«Бешенством заражать тебя уже поздновато», — уныло подумала я. Вот поэтому обычно мы чужое мясо и не брали. Признаваться в том, что я вообще не видела этой раны, было ни в коем случае нельзя. В другой ситуации я бы разоралась, что они сами подрали его после того, как купили, и пусть доказывают, что это не так. Но утром я действительно не проверила тушки снизу.

— Не собиралась я вас травить! — театрально приложила руки к груди и попыталась натянуть на лицо очень обиженное выражение. — Какие же это слюни? Кто его грыз? Никто его не грыз! Вилами задели случайно! Вот и пришлось зарубить, чтоб не мучился! Вон в полосках земля видна, с зубьев попала. Вы бы помыли и радовались, что так дешево взяли, а не придумывали.

Последнее предложение я сказала зря. Баба шумно набрала в грудь воздух и приготовилась давать отпор, но тут хозяин прокашлялся, махнул на нас рукой и молча ушел в дом. Видимо, понадеялся, что обвинения обойдут его стороной, пока баба тратила их исключительно на меня. Без зрителей запал у жены Эба резко поубавился, она подошла к тушке, прищурилась и брезгливо осмотрела ее. Старательно делала вид, что минуту назад так и собиралась поступить, а вовсе не закатывать очередную драму.

— Все равно не возьму.

Эх, не быть мне хозяйкой мясной лавки.

Я кое-как выпроводила бабу, а в процессе еще минимум дважды поклялась, что не собиралась травить лично ее, да и никого другого тоже, и заперла дверь. Хватит на сегодня покупателей. Через десять минут жена Эба вернулась, потопталась под дверью, побубнила, но так никого и не дождалась. Видимо, по дороге домой вспомнила новое оскорбление, которое никак не могла оставить при себе.

Наконец-то наступила тишина.

Мы с кошкой как раз допивали чай, когда из дома через лавку прошмыгнул Арни, который явно намеревался побыстрее скрыться, но не ожидал подвоха в виде замка на двери. Повозился с запором, пока мы обе делали вид, что не замечаем его присутствия, и сбежал.

Обнимая чашку ладонями, я выглянула в окно. Дождик, который моросил с самого утра, прошел, по земле клубился не слишком густой туман. На дороге Арни не появился, пришлось присмотреться, чтобы заметить, как он крался вдоль соседнего дома.

Куда это тебя понесло, балбес? Так у меня скоро слежка в дурную привычку войдет.

Я поставила чашку, схватила шаль и поспешила следом.

В разведку с Арни я бы не пошла, шпион из него получился бы дерьмовый, это еще если вежливо выражаться. Своей странной конспирацией, которая состояла только в том, что его, как пьяного, то и дело прижимало к стенам, он привлекал даже больше внимания, чем если бы просто слонялся, как обычно. На самом деле ему жутко повезло, что он не натолкнулся на какую-нибудь сердобольную дамочку, которая кинулась бы выяснять, что не так с ребенком, кто его обидел и куда помочь дойти. Такая не отстанет, пока не передаст дитятко прямо в руки папочке. У меня и самой руки чесались поймать мальчишку и проверить, не нахлебался ли он сдуру остатков отцовского пива, от которого его на подвиги и понесло.

В городе было мрачно и уныло. Начинало темнеть, улицы пустели, жители разбредались по домам и питейным заведениям, молчали напуганные с ночи собаки, пахло болотом и подгоревшим у кого-то ужином.

Мое внимание Арни привлек вовсе не своим побегом: я ему пока не мамочка, чтобы ловить и возвращать на место. Нет, меня заинтересовало то, как забавно Арни прижимал левый локоть к боку, где под одеждой был спрятан небольшой предмет. Сам по себе тот даже не выпирал, можно было бы и не заметить, но бедный Арни слишком сильно перекосился, стараясь его скрыть. Я очень сомневалась, что несносный мальчишка взял вещь с дозволения отца, и заранее знала, чем закончится эта выходка. Как только мясник обнаружит пропажу и прижмет сынка к стенке, тот начнет юлить и обвинять меня, больше-то в доме — никого, а мне на сегодня скандалов хватило. В моменты, когда Арни начинал публично выкручиваться, я пыталась понять по лицу мясника, верит он сыну или остальным. Или мне. Так и не удалось разобраться. Лицо Беона при этом выдавало слишком мало эмоций, несмотря на то что в другие моменты он обладал довольно живой мимикой. И меня посещало неприятное ощущение того, что находишься в нескольких мгновениях от несправедливо влепленного клейма и ничего не можешь с этим поделать. Беспомощность я ненавидела больше всего. Особенно — свою собственную.

Пока мы с Арни брели по улице, совсем стемнело — да так быстро, что я удивилась. Обычно в это время года вечерами на улице было светло, на окна выставляли свечи, некоторые жители подвешивали лампы на дома и вдоль заборов. А уж праздники тем более полагалось встречать ярко. Сегодня же туман, как бесплотный монстр, душил источники света, превращал их в меркнущие точки, которые не могли побороть надвигавшуюся темноту. Тьма накрывала город, казалась живой и ощутимой: в центре улицы — меньше, за домами — плотнее.

Я поежилась, укуталась в шаль. Мы миновали еще с десяток домов. Арни ни разу не обернулся, чтобы проверить, что творилось у него за спиной, а я глядела на это безобразие и думала, не дать ли ему пару уроков по скрытному перемещению и проверке «хвоста». Конечно, закончится это тем, что виновата буду я, и неважно, как Арни приложит свои новые умения. Но для разнообразия обвинение действительно окажется правдивым, а для мальчишки когда-нибудь выйдет прок.

Я хмыкнула себе под нос. Мне недоставало приключений: раньше мы с братом всегда что-нибудь затевали. Раньше — до дома, до Альбы, до болезни, до всего. Если бы мне дали шанс вернуться назад, я… нет, не сделала бы лучше и правильнее, просто устраивала бы еще больше веселья. Мне казалось, что вместе с последними осенними листьями пропадает, «опадает» и моя прошлая жизнь. Следующей весной все станет совсем по-другому. Хюрбен будет стоять на своем месте, жители — заниматься привычными делами, земля — просыпаться ото сна. Никто не заметит потери, только я соберу подснежников в старую вазу и выставлю на окно.

Арни завернул в узкий переулок между домами, чем резко выдернул меня из тяжелых мыслей. Я уже почти забыла, зачем вообще брела по улице, просто держалась взглядом за спину мальчишки, пока она не пропала из виду. Во мне снова поднялось любопытство: куда же этого оболтуса понесло? Если бы Арни хотел уйти в поля или в лес, то вряд ли выбрал бы такой дальний поворот: мог бы и прямо за лавкой завернуть. По крайней мере, сама я так бы и сделала. Больше за домами ничего не было, значит, цель Арни лежала в самом переулке.

Или стояла и ухмылялась в два рта.

Я услышала их вовремя, успела сбавить шаг и не залететь прямо за балбесом Арни в переулок. Прошла мимо, лишь коротко глянула направо, недовольно сморщила носик, как любила делать тетушка, если заставала нас с братом за игрой в неположенном месте, но не могла придумать хорошей причины запретить и прогнать. В переулке на мгновение замолчали, но подозрений я не вызвала, и разговор тут же продолжился — словно тем, кто стоял за поворотом, от переизбытка эмоций не хватало сил удержать языки за зубами. Шпана, двое. Знакомые лица. Арни за ними увивался, но что-то у них не срасталось, мальчишка плохо вписывался в компанию, да и лет ему не хватало: этим было на троечку больше, а может и на пяток. Ему с ними было весело, а им с ним возиться не хотелось. С ровесниками Арни и вовсе не повезло: в год его рождения и пару лет после него бесконечные дожди не давали вырастить и собрать урожай, над Хюрбеном висела угроза голода, и рожать детей мало кто решался. Поэтому чаще всего одинокий Арни сидел и скучал дома, пока его утешала черно-белая кошка с драным ухом.

Шпана мне никогда не нравилась. Особенно эти двое: оба из приличных семей, но с гнильцой внутри, что-то мерзкое незримо витало вокруг них. Первого я мысленно окрестила Длинным, второго — Синим: нос у него обычно был именно такого цвета, то ли от рождения мерз, то ли был неудачно сломан. Поинтересоваться их именами мне никогда и в голову не приходило.

Меня не покидало нехорошее предчувствие. Я завернула за дом с другой стороны, прокралась позади и остановилась у поворота.

— Молодец, мелочь, — прошепелявил Длинный. Ему не хватало пары-тройки зубов, а потому узнать его говор было легко.

— Вот теперь уважаю, — подхватил Синий.

Арни молчал, но я легко представила, как он заливается краской от смущения и не может выдавить ни слова, только похлопывает губками, словно большая удивленная рыбка.

Что ж ты спер, гаденыш?

Я попыталась выглянуть из-за угла, но моя юбка с шуршанием терлась о стену, так что пришлось замереть. К счастью, заговорщики были слишком увлечены, чтобы меня услышать.

— Красота. Что тут за заклятия? Как пользоваться, выяснил? — спросил Синий.

Арни тоненько ойкнул, но быстро нашелся, включив режим несносного трепла:

— Конечно, выяснил. Ничего знать не нужно. Все уже само сделано, ну, то есть наколдовано. А, тьфу, зачаровано. Поразит любую нечисть, главное — бить в сердце! Его делали против той ведьмы, что в лесу жила, отец говорил, что им и убили. Даже шанса не было.

Синий присвистнул.

— Морду набью, если соврал, — пообещал Длинный.

— Угу, — обреченно согласился Арни и чуть не уложил меня следующим вопросом: — Так мы волка пойдем ловить?

— Волка, волка, — прошипел Длинный.

— Только мне потом вернуть надо, пока не обнаружили, — неуверенно то ли сообщил, то ли попросил Арни, получив в ответ ехидное гыгыканье.

— Вернешь, не дрожи.

Судя по звуку, Синий похлопал его по плечу.

«Зараза же ты, Арни», — подумала я.

Некий знаменитый ножичек у мясника действительно имелся, сама видела. Да и Беон любил на посиделках им хвастаться, особенно когда доходил до нужной кондиции. Ножичек — вернее, кинжал — был красивый, острый, а рукоять украшал затейливый орнамент. Работа была не местная: возможно, кинжал привезли издалека еще в те времена, когда торговцы часто у нас гостили. Такие вещи берегли как семейные реликвии, неудивительно, что со временем они обрастали легендами. Увы, никакой магической силы кинжал не имел, а если когда-то и был заговорен, то точно не против нечисти, а как лучшее оружие для любого вора — на удачу. Хозяин будет в ярости, если он пропадет.

— Идем? — нервничал Арни, которого в планы явно не посвятили.

— Скоро.

— Жди знака.

— А какого? — наивно поинтересовался Арни.

— Рано еще, — снизошел до пояснений Синий. — Сейчас народ закончит бродить, и он придет.

— Волк?

— Успокойся уже со своим волком, — процедил Длинный. — За волка героем не станешь.

— Ну-у, — протянул Арни. И заткнулся.

До меня начало доходить. Ножичек вам, от нечисти заговоренный, да геройскую славу подавай? Уж не за приезжим ли колдуном вы тут охоту-то устроили, голубчики?

Я поудобнее прислонилась к стене и приготовилась к долгому ожиданию. Оторвала сухую травинку, которая попалась под руку, и принялась крутить ее в пальцах. Я-то думала, что Арни в чью-то голубятню полезет или еще какую ерунду придумает вроде бросания тухлых яиц в чужие окна, — проверю, и домой. И что он мог потащить с собой потащить для такого дела, кроме веревки или другой мелочи? Теперь же я не могла оставить мальчишку одного, хотя и была уверена, что, когда Арни поймет правду, то струсит и сбежит сам. Не мог же он действительно настолько хотеть втереться в их компанию, чтобы согласиться напасть на человека? Или мог? Я прикусила губу от досады. Насколько я знала Арни, он мог выкинуть все что угодно.

Из трактира, который по закону подлости находился совсем недалеко от нас, вкусно пахло едой. Я с грустью вспоминала брошенного бабой козленка. Кому он теперь такой нужен… кроме меня. Совсем ведь протухнет, пока я тут время трачу.

— Вон он, смотри, — раздалось в переулке, и я чуть не высунулась из своего укрытия вместе со шпаной. Может, и правда стоило напугать их, пускай себе бегут? Увы, Арни это от следующих попыток не удержит, а мне хотелось покончить с проблемой за один раз.

Шуршала одежда, чуть слышно чавкали по тонкому слою грязи сапоги, пока нетерпеливо переминались с ноги на ногу их хозяева.

— Ты уверен, что он колдун? — спросил Синий.

«Нет», — мысленно ответила я, но Длинный не поддержал:

— Уверен. У него метка на морде, сам видел.

Тьфу, так вот как у нас в колдуны записывают! Это вы еще Монти не видели. Шутка была мерзкая, но меня странным образом приободрила.

— Мы хватаем за руки, а ты бьешь в сердце, понял?

— А почему я? — испугался Арни.

— А кто? — нервно прошепелявил Длинный. — Ты его удержишь? Он, небось, вырываться будет. Смотри не промахнись, мелочь. Сразу шум поднимем, люди помогут.

— Так, может, сразу — людей?..

— Ты героем хочешь быть или нет? Пошли.

«Вот ведь ублюдки», — подумала я и скользнула в переулок за ними.

Все трое выскочили на дорогу, я остановилась у края стены, старалась не попадать под свет из окон. А чужак уже приближался: размеренным, прогулочным шагом он брел откуда-то с юга. Мне почему-то стало неуютно от мысли, что он шастал около моего дома. Чушь, он и понятия не имел, кто я и где живу.

Парочка остановилась у дороги, о чем-то перешептываясь. Арни маячил за ними, горбился и не поднимал головы. Кинжал небрежно торчал у него из-за пояса — немного удачи, и я могла бы незаметно его стащить.

Чужак почти поравнялся с ними, я заметила, как парни дернулись, но тут же замерли на месте. Он повернулся к ним, остановился. На груди ярким пламенем засиял круглый медальон, окрасив зловещими алыми бликами лицо под капюшоном. Чужак взмахнул рукой, и два дружка грохнулись на землю. Я смотрела как завороженная, не в силах отвести взгляд.

— Бежим, — тонко пискнул Длинный, и они, едва успев вскочить, кинулись прочь по улице.

Арни оказался перед чужаком без «прикрытия». Мне показалось, что голова под капюшоном качнулась, склонилась набок: чего ты-то, мол, не убегаешь?

И тут Арни рванулся вперед. Выхватил кинжал, нелепо вздернул руку вверх и бросился на чужака. Я выскочила из-за стены.

Кинжал остановился в нескольких сантиметрах от цели. Казалось, будто Арни врезался в невидимую стену и вот-вот сползет по ней на землю.

Чужак поднял руку — но заметил меня. Замер, словно наблюдая за увлекательным представлением. Я схватила оседающего на землю Арни и грохнулась вместе с ним на колени. Мой взгляд уперся в черные сапоги чужака, удивительно чистые для дождливой поздней осени. Как будто милости просить опустилась…

Я перевела взгляд на Арни. Он часто-часто хлопал глазами, как будто пытался понять, где находится и что случилось. Я влепила мальчишке пощечину, не рассчитывая, что она пойдет ему на пользу, — но, шрат его задери, хотелось! Кожа у Арни была холодная, побледневшее лицо приняло синюшный оттенок, губы потемнели, — такое я видела только у стариков, которые маялись болями да теряли сознание в плохую погоду. Ничего страшного, быстро пройдет.

— Твой крысеныш? — поинтересовался чужак. Я взглянула на него, едва успев заметить, как погас медальон на груди. Теперь было даже не догадаться, что он там есть.

— Сейчас — мой.

— Забирай, — разрешил чужак тошнотворно милостивым тоном.

Я поднялась на ноги, рывком за шкирку поставила Арни рядом с собой, отобрала кинжал, влепила еще одну пощечину и прошипела приказ убираться домой. Стоило мне разжать пальцы, как Арни сдуло.

— А спасибо сказать? — развернулась я к чужаку.

— Спасибо — за что? — усмехнулся он, а в голосе послышались заинтригованные нотки.

— Как за что? — удивилась я, пряча кинжал под мышкой и складывая руки на груди. — Я же тебя только что спасла от ужасного нападения!

Незнакомец беззлобно засмеялся, принимая эту маленькую игру. Что-то человеческое в нем все же существовало: сейчас он не пытался казаться таким противным, как вчера утром в лесу, а голос его снова стал приятным, проникающим в самую душу.

— Ужасное нападение. Ужасно негостеприимный город, — наигранно посетовал он.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Спасительница хочет платы за свои услуги? — спросил чужак, но не дал мне времени ответить.

Он без труда забрал у меня кинжал и поднес его к лицу, внимательно рассматривая рукоять.

— Отдай, — неуверенно попросила я и добавила: — Пожалуйста.

— Он не твой, — то ли высказал очевидное, то ли упрекнул меня чужак.

— Хозяйский.

Капюшон качнулся, голова под ним склонилась набок, мне послышался тихий смешок.

— И не «хозяйский». Твой хозяин лишь украл его.

— Или купил, — вступилась я за Беона.

— Или купил у того, кто украл, — согласился чужак, пожал плечами. — Не имеет значения. Он мог принести пользу только своему настоящему владельцу. Теперь это только красивая безделушка.

— Тогда чей же он? — нагло удивилась я. Представила, как прыгаю на чужака, висну у него на шее и пытаюсь отобрать чужую собственность.

Он тихо посмеялся мне в ответ.

— Этот кинжал был изготовлен по специальному заказу очень далеко от этих мест и совершил длинное путешествие, чтобы попасть сюда, в руки своей настоящей владелицы, а потом хранился в ее семье. Чары на него накладывались в самом королевском дворце, я чувствую их остатки даже сейчас: это работа лучших магов своего времени.

— Для чего?

— Чтобы побороть любую тень.

Я недоверчиво уставилась на него. По крайней мере туда, где должны были находиться его глаза. Пришла нелепая мысль, что капюшон у чужака тоже необычный, зачарованный от лишних взглядов. Слишком уж темно под ним было даже для ночи, черты лица не разглядеть, подбородок — иногда, и то лишь тогда, когда сиял медальон.

— Получилось? Побороть?

— Не знаю, — усмехнулся он и указал рукой на соседний дом. — Я все еще вижу тени, а ты?

— Да ты надо мной издеваешься! — воскликнула я. Чужак тихо засмеялся.

— Немного.

— Какая милая честность!

Я сделала было вид, что обиделась, но ненадолго: мне хотелось услышать историю до конца, даже если чужак только что выдумал ее.

— Что же случилось потом? С владелицей кинжала?

— Им ее и убили.

На мгновение я растерялась, будто и впрямь ожидала, что сказка будет со счастливым концом. Ответить не успела. Чужак схватил меня за запястье и ткнул острием кинжала в мою ладонь. Я позорно взвизгнула от неожиданности, но держал он крепко и вывернуться не давал.

— Что ты творишь?

Кинжал тем же неуловимо быстрым движением вернулся в мою свободную руку. Чужак достал откуда-то из-под плаща крошечный бутылек с какой-то жидкостью, ловко провел его горлышком по моей ладони, собрал пару красных капель. Поболтал, рассмотрел, поднес к самому лицу. Прошептал что-то. Вспыхнул и погас медальон у него на груди.

Чужак протянул мне бутылек, а я безропотно взяла.

— Не слишком надейся, что это поможет, — тихо сказал он, и мне почудилось сочувствие в его голосе.

— Спасибо, — удивленно ответила я.

Губы отказывались шевелиться. Конечно, такую награду я и хотела получить, но не ожидала, что выйдет так просто: он ведь прогнал меня в прошлый раз.

Чужак слегка сдвинул капюшон. Я опустила глаза и поспешно спрятала бутылек в один из тайных карманов на юбке, боясь, что чужак передумает и отнимет снадобье.

Теплые, чуть сухие пальцы мягко и до странного нежно погладили меня по щеке, замерли на подбородке, подняли мою голову. Дрожь прошла по всему телу, когда я посмотрела в удивительные зеленые глаза. Они пристально изучали меня, а на губах чужака появилась улыбка — не злая, не ехидная, не ядовитая. Добрая, ласковая, словно ею можно было погладить душу.

Мои ноги сделались ватными, потом налились тяжестью, дыхание сбилось. Незнакомец был так близко, что становилось страшно от того, какие мысли возникали у меня в голове. До сих пор я ни разу не целовалась… И мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы это произошло не с Беоном, не на празднике, не по указке брата. Если бы только чужак наклонился еще совсем чуть-чуть…

Но он не сделал ничего из того, что я, краснея, успела себе представить. Вместо этого он поднял мою безвольно висевшую руку и поцеловал тыльную сторону ладони. И ни на миг не сводил взгляда с моего лица.

— Вам спасибо, моя благородная спасительница.

Голос обволакивал меня, как по колдовству, проникал внутрь, туда, где пропустило удар мое глупое сердце.

Не дожидаясь ответа, чужак поклонился и отправился прочь, бросив меня посреди улицы в одиночестве.

Арни оказался в лавке: я заметила его в окне, подходя к дому. Он одиноко сидел в темноте, видимо, не решался перебраться в дом и случайно разбудить отца. Хоть иногда и казалось, что Беон мало интересовался мальчишкой, а воспитывать и вовсе не пытался, к шалостям сына он относился строго и наказание на них следовало быстро и неумолимо. Арни, которого я вполне искренне считала балбесом, отцовские уроки запоминал, поэтому одна и та же провинность случалась редко. Тут он проявлял настоящие чудеса изобретательности. За воровством у чужих его уже разок ловили, а вот на краже из собственного дома — никогда. Влететь за это должно было даже сильнее.

Стоило мне приблизиться к окну, как лицо Арни с приплющенным носом отлипло от стекла и пропало. Мальчишка явно ждал моего возвращения, но очень не хотел этого показывать. Сейчас примет свою самую жалобную позу. Ребенок.

В лавке было тепло, почти душно, но мне это и нравилось. Моя взмокшая после пробежки одежда противно прилипла к спине, я замерзла так, что постукивали зубы, а пальцы с трудом сжались на массивной ручке двери. Зажигать свечи я не стала, луны и света с улицы вполне хватало, чтобы передвигаться по лавке. К тому же я прекрасно знала, что выслушивать нотации в темноте гораздо легче: не надо думать о том, куда спрятать взгляд и как сильно покраснели щеки. В детстве Монти любил развернуть меня лицом к окну, чтобы усваивалось получше.

Арни вскочил мне навстречу, да так и остался стоять, подбирая слова. Смотрел жалобно и заискивающе — значит, ожидал, что я сейчас устрою шум, разбужу его отца и приступлю к публичной порке. Я мысленно фыркнула. Неужели ни на что другое его фантазии не хватало? Мало в детстве сказками пугали про монстров, которые утаскивают непослушных детей далеко в чащу? Стоило бы признать, что мне действительно хотелось так и поступить — не в лес утащить, а устроить шум. Но, к счастью Арни, мне переполох тоже не был нужен. Возвращать мяснику кинжал в мои планы не входило — по крайней мере, до тех пор, пока я не узнаю, действует ли лекарство чужака и является ли ножичек одним из «ингредиентов». Мало ли на что он там зачарованный, вдруг кровь-то нужно только с помощью него получать. Не зря же чужак так распинался, доказывая мне, что кинжал давно стал бесполезной игрушкой. Странно, что вообще вернул его: я уже почти попрощалась с вещицей, потому что отобрать ее точно не смогла бы. В памяти всплыли другие слова чужака: о том, что такое проклятие не снять. Он отказывался даже попробовать. Хотела бы я знать, что именно изменилось, — помог ли кинжал, соврал ли чужак тогда, обманул ли меня сейчас и подсунул мне в качестве снадобья обычную воду с моей собственной кровью. А я поверила. Какая мерзость!

«Побороть любую тень», да? Я еле справилась с желанием посмотреть на ладонь. Не стоило показывать Арни полосу на ней. А ведь полоса тоже была чем-то похожа на тень…

Я уткнула кулаки в бока и сурово посмотрела на Арни. Снизу вверх.

— Спасибо, — наконец выдавил он, глядя куда-то мне под ноги. Поклялась бы на чем угодно, что несносный мальчишка покраснел с головы до пят. Впрочем, я хорошо представляла, как сложно далась ему настоящая благодарность, особенно высказанная мне. Поступок был почти героическим.

— К вашим услугам, — как можно более угрожающе процедила я. Арни шлепнулся на лавку, свесил плечи и сцепил опущенные на колени руки. — И все? Больше ничего не хочешь сказать?

— Да понял я, понял, — тихонько загундел он, косясь на дверь в дом. Боялся разбудить отца за стеной. — Больше не буду.

— Дурак ты, — вздохнула я. — И ради чего? Ради двух кретинов, которым целыми днями заняться нечем? Таким же хочешь быть? Почетно, да?

Арни не ответил, но это и не требовалось, и без того все было понятно. Я надеялась, что не только мне. Должен же он выносить хоть какие-то уроки из своих идиотских выходок!

— Убийцей решил стать вместе с ними? И повесили бы тебя тоже вместе с ними! За компанию! — Я едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик, хотя это как раз хорошо помогло бы снять напряжение. — Не бу-у-удет он больше.

— Они говорили, что это не убийство.

— А что тогда? — удивилась я.

— Ну, что он волк, а не человек, значит, избавить от него город — это хорошее дело.

— Погоди, погоди, ты сейчас о ком? Что-то я в том переулке не слышала таких речей.

Арни искоса зыркнул на меня. Неужели он и правда решил, что я оказалась в переулке по чистой случайности?

— Да нет, я это у трактира слышал.

— От кого?

Мальчишка поерзал по лавке.

— Не выдумывай интересных версий, — предостерегла его я. — Давай как есть.

— Не знаю, от кого, — развел Арни руками для убедительности. — В капюшонах были. Трое. В переулке. Я как раз помогал трактирщику мясо заносить.

— И уши заодно грел, — процедила я.

Арни снова показательно развел руками.

— Так что хотели-то?

— Один говорил, что хочет себе голову волка на стену мастерской повесить и что заплатит очень много тому, кто ее, ну, открутит. — Арни стыдливо пялился в пол, по которому выводил круги носком сапога. — Говорил, что все только рады будут, когда увидят, кого нам на самом-то деле со столицы привезли, пока он еще больше дел не натворил.

— А что, уже натворил?

— Ругался со всеми, — пожал плечами Арни. — На Управляющего напал. Говорят, угрожал кому-то, то ли смерть обещал, то ли проклятие. В общем, те мужики у трактира договорились, что передадут весть каждый дальше по своим людям. Желающих выполнить заказ на голову волка много будет: как бы еще не передрались, кто первый.

— Ага, — отозвалась я. Надеялась подбодрить мальчишку, а вышло слегка угрожающе, как будто я наконец поймала его на вранье.

Арни явно подумал так же.

— Да так все и было!

— Верю, верю. А ты решил, что это отличный повод пойти на дело со своей новой потрясающей компанией, а заодно и превратиться в их любимчика, поэтому быстренько побежал и рассказал все этим двум шалопаям?

— Ну, — протянул Арни, — почти. То есть да.

Он окончательно скис. Я прошлась по комнате до дальней стены и обратно, переваривая услышанное. Обогнула стол, на ходу постукивая по нему пальцами. Арни неотрывно следил за моей рукой. Луна, казалось, светила все ярче, в комнате было видно каждую мелочь.

— А кинжал спереть тебя кто надоумил? — сощурилась я и развернулась к мальчишке.

— Они сказали, что волка обычным ножом не зарежешь, ну, я и вспомнил, что у отца заговоренный есть. Им все равно никто не пользуется, а тут вроде как хорошее дело.

— Балбес, — заключила я. — Тебе-то по заслугам надавали, а мне ни за что досталось, за компанию.

Что именно мне досталось, я уточнять не стала. Судя по лицу Арни, он вполне справлялся с придумыванием вариантов сам, и они выходили намного ужаснее, чем все, что всплыло у меня в голове за последнюю пару секунд.

— Извини, — выдал он еще одно слово, которое я даже не мечтала услышать от него при жизни. Разве что в воспоминаниях, когда у него на старости лет наконец-то мозги отрастут. — Только не говори отцу, пожалуйста.

Арни кивнул на стену, из-за которой доносился равномерный храп. Я только руками всплеснула от негодования. Тебя лишь это волнует, зараза ты мелкая?

— И что мне за это будет? — хитрым тоном поинтересовалась я. Пусть не думает, что может меня разжалобить одним извинением, так и репутацию потерять недолго, а он хоть и валил на меня свои грешки, но в лицо перечить побаивался. Теперь он мне еще и своей шкурой обязан: мало ли что тот чужак сделать собирался, когда второй раз руку поднимал…

— Я буду тебя защищать и… любить. Ну, как рыцарь даму, — неуклюже пообещал Арни. Похоже, это предложение он отрепетировал заранее, знал, что больше откупиться ему нечем. В бледном свете из окна мне показалось, что мальчишка зажмурился, ожидая гадкого ответа или не менее гадкого смеха.

Мне стало грустно. Такой была моя публичная маска, так меня воспринимали люди. Как что-то мелкое, ехидное и гадкое, не такое плохое, чтобы прогнать, но достаточно неприятное, чтобы не приближаться. Арни был просто невольным зеркалом, и в его глазах сейчас отражалась моя сущность. Я никого не винила: я сама создала себе такую славу. Так было проще — без контактов, без людей, без тех, кто мог участливо поинтересоваться здоровьем Монти или, что еще хуже, спросить, почему я постоянно наматываю на руку платок и где получила царапину, которая неделями не проходит. Я нуждалась в людях и при этом отчаянно не хотела иметь с ними ничего общего. Наверное, я просто никогда не умела общаться — этот вариант мне нравился больше, потому что снимал с меня ответственность за то, что я могла оказаться просто неприятной личностью. В чем-то Арни походил на меня: он тоже был одинок и тоже — не совсем по своей воле.

— Хорошо, защищай, — разрешила я и, не удержавшись, добавила: — От колдуна тоже?

Под мой беззлобный смех Арни пробубнил в ответ нечто короткое и грубоватое, что не слишком сочеталось с заявленным рыцарством.

— Чего тебя на него понесло-то с этим кинжалом? Бежать надо было вместе с остальными!

Этот вопрос мучил меня весь вечер. Арни снова заерзал по лавке.

— Не знаю. Получилось не специально.

Я поняла, что в полутьме он не видел моих грозных взглядов, и уточнила:

— Как это — не специально?

— Это не я, это ножик, понимаешь? — В голосе Арни отчетливо слышался страх, несмотря на то что он нес откровенную чушь. — Знаю, что ты мне не веришь, но это правда. Ты должна была все видеть. Он сам. Он просто взял и… и полетел. А я не мог… не мог разжать пальцы.

«Интересненько», — подумала я, вспомнив, что поза при нападении на чужака у Арни и впрямь была довольно нелепая. Ножичек против ведьм сам притянулся к колдуну?

— Знаешь байку о том, кто все время врал, а потом…

— Я не вру, — перебил меня Арни. — Я не хотел.

— Ладно, верю.

Я достала из кармана кинжал и покрутила его в руках. Ничего в нем особенного не было, орнамент на ручке красивый, и все. Острие как острие. Самой проверить? А вдруг балбес не врет? Кто тогда меня от мести колдуна спасать будет?

— Надо его отцу вернуть, — прервал мои размышления Арни.

— Верни.

Я протянула кинжал. Арни подскочил, вжался спиной в стену и бочком отодвинулся подальше к краю лавки, отчаянно мотая головой.

— Не, нет. Я его больше не возьму!

— Смотрю, урок и правда хорошо усвоен. Ладно, тогда, думаю, ты не будешь против, если мы повременим с тем, чтобы его возвращать?

— А почему? — Любопытство не подводило Арни даже в безнадежных ситуациях.

— Попробую разузнать, что в нем особенного, — туманно пояснила я. К счастью, вдаваться в детали Арни не захотел, только гордо разрешил, как будто кинжал принадлежал ему:

— Забирай. Только потом не забудь на место положить, а то, если отец спросит, где он…

— То ты возьмешь вину на себя, потому что только что торжественно пообещал меня защищать? — засмеялась я.

Арни глубоко вздохнул и отвернулся к окну, а я засунула кинжал в один из потайных карманов на юбке и отправилась по-новому, неожиданному делу.