Лесной лорд и солнечная заноза

Мама сказала, что если я ещё раз опоздаю доить Бурёнку, то мне лучше вообще не возвращаться.

Я решила последовать её совету.

Не то чтобы я была героиней или что-то в этом роде. Просто, когда тебе восемь лет, а единственная тёплая фраза за день — это «отойди, не вертись под ногами», лес за околицей перестаёт быть страшным. Он становится просто... другим местом. Другим, чем дом, где пахнет кислыми щами и вечным маминым недовольством.

Бурёнку я всё-таки подоила. Назло. Полное ведро, без единого комочка. Поставила в сени и ушла, прихватив со стола краюху хлеба и отцовский заточный брусок. Сама не знаю, зачем брусок. На всякий случай. Инструмент в хозяйстве — штука полезная, даже если ты собралась умирать в лесу.

Щека, куда мать зарядила черпаком за то, что я «снова смотрела не в ту сторону», всё ещё горела. Я трогала её языком изнутри — солёный привкус крови почему-то успокаивал. Значит, живая. Значит, чувствую.

Деревня осталась за спиной. Я даже не обернулась. Зачем? Чтобы увидеть, как мать уже выходит к соседке хвастаться, какая она несчастная с такой никчёмной дочерью? Или как отец чешет в затылке, прикидывая, сколько дров я могу нарубить за вечер, если вдруг вернусь? Нет уж.

Я шла прямо. Туда, куда даже взрослые мужики ходят только толпой и с факелами. В Лес Скорби.

Врать не буду — сначала было жутко. Ноги подкашивались, а в животе сидел холодный ком размером с кулак. Ели здесь росли такие тёмные, будто их солнце обходило стороной. Ветки цеплялись за подол, норовили укусить, а где-то в глубине ухало и вздыхало. То ли ветер, то ли зверь, то ли кто похуже.

Но чем дальше я заходила, тем... спокойнее становилось.

Странное дело. Лес будто дышал. Медленно, глубоко, устало. И в этом дыхании не было злости. Скорее — равнодушие. Ему было всё равно, кто я и зачем пришла. Не то что дома, где каждый мой вздох вызывал либо раздражение, либо приказ.

Тропа, если это можно было назвать тропой, виляла между стволами и уводила всё ниже. Солнце здесь уже не просвечивало совсем — только серый, сумеречный свет, от которого глаза быстро уставали. Но я упрямо шла, пока не упёрлась в огромный, замшелый валун, наполовину вросший в землю.

И тут я поняла, что дальше дороги нет.

Только лес, валун и тишина. Такая плотная, что уши закладывало.

Я села прямо на мох, прислонившись спиной к холодному камню, и впервые за весь день позволила себе разрыдаться. Тихо, чтобы звери не услышали, но горько — до всхлипов, до слёз, которые текли по щекам и капали на узелок с хлебом.

— Ну и ревёшь ты противно, — сказал голос.

Я дёрнулась так, что стукнулась затылком о валун. Перед глазами поплыли искры, но сквозь них я всё равно разглядела его.

На поваленном дереве, в трёх шагах от меня, сидел человек. Высокий, очень бледный, в тёмных одеждах, которые, казалось, впитали в себя весь окружающий мрак. Волосы длинные, чёрные, прямые, падали на плечи. Лицо острое, красивое, но такое... пустое, будто он смотрел внутрь себя и не находил там ничего интересного.

Глаза у него оказались тёмными, как этот лес, и такими же равнодушными. Он смотрел на меня без злости, без любопытства, без всего. Как на муху, которая случайно залетела и скоро сдохнет.

— Ты кто? — выдохнула я, вытирая слёзы рукавом. От страха они почему-то мгновенно высохли.

— Я тут живу, — ответил он таким тоном, будто это всё объясняло.

— Один?

— Один.

— И не скучно?

Вопрос вырвался сам собой. Просто если я за день в деревне сходила с ума от одиночества среди людей, то каково ему — совсем одному в этом мраке?

Он моргнул. Всего раз, медленно, как сова. И в его глазах... мне показалось, или там что-то дрогнуло?

— Скучно, — сказал он после долгой паузы. — Постоянно.

Я кивнула, принимая это как факт. Подумаешь, странный дядька в лесу. У меня отец тоже странный, когда напьётся. Разные люди бывают.

— А есть у тебя что-нибудь? — спросила я, развязывая узелок. — Я поделюсь, если хочешь. Только хлеб чёрствый. Мать свежий на полку прячет, для отца.

Я протянула ему краюху. Он посмотрел на неё так, будто я предлагала ему камень.

— Мне не нужно.

— Всегда всем нужно есть, — наставительно сказала я, отламывая кусок себе. — Даже волки едят. А ты вон какой худой.

Он хмыкнул. Коротко, сухо. Не смех — так, тень смеха.

— Я не волк.

— А кто?

— Долго объяснять.

Я пожала плечами. Жевать чёрствый хлеб было трудно, но я старалась. Главное, что слёзы прошли. И страха почему-то не было. Сидит какой-то мрачный тип в лесу, ну и пусть сидит. Может, ему тоже одиноко. Может, он тоже убежал от кого-то.

— А ты чего сюда пришла? — спросил он вдруг. — Детям тут не место.

— Детям вообще нигде не место, — буркнула я, прожевав. — Дома мешаю, в поле мешаю, даже когда просто сижу и дышу — и то мешаю. Мать сказала, чтоб не возвращалась. Я и не вернусь.

— Совсем?

— Совсем.

— Умрёшь здесь.

— Ну и ладно.

Он замолчал. Я тоже жевала, глядя, как серый свет медленно угасает за деревьями. Становилось холодно. Я поёжилась, но виду не подала. Замёрзну — значит, судьба такая.

— Глупая, — сказал он наконец. И в его голосе прорезалось что-то, похожее на... раздражение? — Жить всегда лучше, чем не жить. Даже если кажется, что нет.

— Тебе-то откуда знать? — огрызнулась я. — Ты сидишь тут один, в темноте, и даже хлеб жрать отказываешься. Тоже мне, умный нашёлся.

Он посмотрел на меня. Впервые — прямо, в глаза. И в этом взгляде мелькнуло что-то живое. Какая-то искра, которую я не сразу разглядела.

— Я не отказываюсь, — сказал он тихо. — Мне просто не надо. Я... другой.

— Все мы другие, — вздохнула я, заворачивая остатки хлеба. — Ладно, дядька. Темнеет. Мне бы шалаш какой или нору. Ты тут все места знаешь?

— Знаю.

— Покажешь?

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

— Покажу, — сказал он, и мне показалось, что в его голосе проскользнула нотка, похожая на удивление. Удивление самим собой.

Он встал. Оказался ещё выше, чем я думала. Достал бы до нижних веток, если б захотел. И пошёл вглубь леса, не оглядываясь.

Я догнала его в три прыжка. Идти рядом было неловко — он делал огромные шаги, а я семенила, как воробей за грачом. Но молчать было страшновато.

— А как тебя звать? — спросила я.

— Морван.

— Красивое. А я Лилия. Мать говорит, что имя дурацкое, как и я. А мне нравится. Цветок такой есть, белый. Красивый.

— Знаю.

— Ты много знаешь?

— Много.

— И про цветы?

— И про цветы.

— А про грибы?

Он остановился так резко, что я врезалась носом ему в спину. Твёрдый, как доска.

— Что про грибы? — спросил он, обернувшись.

— Ну... съедобные там, несъедобные. Где растут. В лесу без грибов никак. Я вон только хлеб принесла, а его надолго не хватит.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах теперь явно читалось что-то странное. Не гнев, не скука. Любопытство? Нет, слишком сильное слово. Скорее — замешательство.

— Ты пришла в лес умирать, но думаешь о грибах? — спросил он медленно, будто проверяя, не ослышался ли.

— Ну, — я пожала плечами, — умирать я, может, и не буду прямо сегодня. А есть хочется всегда. Ты вот не ешь, а я — ем.

И тут случилось невероятное.

Он улыбнулся.

Криво, едва заметно, одними уголками губ. Но улыбнулся. Так, будто давно не делал этого и забыл, как мышцы работают.

— Идём, — сказал он. — Тут недалеко есть поляна. Там грибы. Даже в темноте видно.

— Как это — видно в темноте?

— Увидишь.

Он пошёл дальше, а я за ним, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Не от того, что он улыбнулся. От того, что разговаривал со мной. По-настоящему. Спрашивал, отвечал, даже пошутил вроде. Впервые за долгое время кто-то говорил со мной не как с пустым местом.

Поляна и правда оказалась недалеко. И когда мы вышли на неё, у меня отвисла челюсть.

На земле, на пнях, на стволах деревьев росли грибы. Много, целые россыпи. И они светились. Мягким, голубовато-зелёным светом, как будто кто-то рассыпал осколки звёзд.

— Ничего себе... — выдохнула я.

— Люминесцентные, — сказал Морван равнодушно. — Есть можно. Не очень вкусно, но сытно.

Я подошла к одному, самому большому, и протянула руку. Шляпка была тёплой и бархатистой на ощупь. Пальцы окрасились в слабый, светящийся цвет.

— Красота какая, — прошептала я. — За такое на ярмарке, наверное, кучу денег дадут.

Морван, стоявший за моей спиной, издал странный звук. Не то кашель, не то смешок.

— Ты опять про деньги?

— А что? — я обернулась. — Грибы как грибы, только светятся. Люди за всякую диковинку платят. Если б у меня таких было много, я бы продала и купила дом. Свооой. Отдельный. Чтобы никто не гнал.

Я сказала это и вдруг поняла, что говорю правду. Не мечту, а план. Первый план в моей жизни, который придумала я сама.

Морван молчал. Стоял в тени, и светящиеся грибы бросали на его лицо причудливые блики. Он выглядел... задумчивым. Очень.

— Садись, — сказал он наконец, указывая на поваленное дерево у края поляны. — Жди здесь.

— А ты куда?

— Принесу, чем укрыться. Замёрзнешь ведь.

— Я не за...

— Замёрзнешь, — перебил он твёрдо. — Сиди.

И растворился в темноте. Просто исчез, будто его и не было. Я даже не испугалась — только удивилась. Вот это да. Прямо как настоящий лесной дух из сказок.

Я села на бревно, поджав ноги, и стала ждать. Смотрела на светящиеся грибы, жевала хлеб и думала. О том, что, наверное, не зря сбежала. О том, что странный дядька Морван, кажется, не такой уж страшный. И о том, что если здесь правда столько грибов, то, может, и не зря я прихватила отцовский брусок. Пригодится.

Он вернулся через несколько минут. Бесшумно, как тень. В руках у него была огромная охапка сухого мха и каких-то длинных, гибких веток.

— Спать будешь здесь, — сказал он, ловко сооружая из веток каркас, а из мха — подстилку и покрывало. — К утру не замёрзнешь.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул. Снова сел на своё бревно, напротив, и уставился в темноту.

— А ты? — спросила я. — Ты где спишь?

— Я не сплю.

— Совсем?

— Почти.

— Как это?

— Долго объяснять. Спи давай.

Я забралась в моховое гнездо. Было мягко, тепло и пахло лесом и чем-то ещё — сладковатым, древесным, уютным.

— Морван, — позвала я сквозь дрёму.

— М?

— А ты завтра здесь будешь?

Тишина. Я уже думала, что не ответит.

— Буду, — сказал он наконец. — Я всегда здесь.

— Хорошо, — прошептала я, закрывая глаза. — А то мне одной... страшно немного.

Он ничего не сказал. Но когда я уже засыпала, мне показалось, что тени вокруг сгустились чуть плотнее, укрывая поляну со всех сторон, как заботливые руки.

Я спала впервые за долгое время без снов. Только тепло и чувство, что кто-то рядом. Кто-то, кому нет до меня дела — и всё-таки он здесь.

***

Утром я проснулась от того, что надо мной склонилась чья-то тень.

— Вставай, — сказал Морван. — Есть будешь?

Я села, протирая глаза. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими лучами, и поляна при дневном свете выглядела почти обычно — серые грибы, мох, камни.

— А грибы? — спросила я. — Они только ночью светятся?

— Только ночью.

— Жалко. При свете не так красиво.

— Красота не всегда видна сразу, — сказал он, протягивая мне что-то, завёрнутое в лист лопуха. Я развернула — там лежали ягоды. Спелые, крупные, каких я в нашем лесу никогда не видела.

— Где взял?

— Тут есть места.

Я принялась есть, поглядывая на него. При свете дня он выглядел... обычнее. Всё такой же бледный, с тёмными глазами и длинными волосами, но уже не пугающий. Просто уставший. Очень.

— Слушай, — сказала я с набитым ртом. — А чего ты такой грустный всё время?

— Я не грустный.

— Грустный. Сидишь, молчишь, в одну точку смотришь. У нас в деревне дед Кузьма так же сидел, пока не помер. Только он ещё икал постоянно.

Морван посмотрел на меня. Долго.

— Я не помру, — сказал он.

— Все помирают.

— Я — нет.

— Врёшь.

— Не вру.

Я доела последнюю ягоду и вытерла руки о подол.

— Тогда ты кто? Дух? Колдун? Леший?

— Вроде того, — уклончиво ответил он.

— А чего один? Духи должны в компании жить, я в сказках читала. У них там лесавки, водяные, кикиморы...

— Не сложилось, — сказал он, и в его голосе мне почудилась горечь.

Я встала, отряхнулась и подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову — высокий, зараза.

— Слушай, дядька Морван, — сказала я серьёзно. — Ты меня приютил, накормил, спать устроил. Я в долгу не останусь. Хочешь, я тебе компанию составлю? Ну, пока меня родители ищут. А они долго будут искать, я знаю. Мать обрадуется сперва, что меня нет, а через пару дней забеспокоится, что корову доить некому. Так что у нас времени навалом.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах происходило что-то странное. Будто он видел меня впервые — и не мог понять, что за существо перед ним.

— Ты... предлагаешь мне дружить? — спросил он так, будто это слово было из мёртвого языка.

— Ну да. А что такого? Ты один, я одна. Вместе веселее.

— Я не умею дружить.

— Научишься. Я научу.

Он молчал долго-долго. А потом вдруг опустился на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и спросил тихо:

— Ты не боишься меня?

— А чего тебя бояться? — искренне удивилась я. — Ты страшный только с виду. А так — обычный. Грустный и одинокий. Таких бояться нечего, их жалеть надо.

И я протянула ему руку.

— Пошли, покажешь, где ещё ягоды растут. А вечером — грибы собирать будем. Я тебе план расскажу, как мы с тобой бизнес наладим.

— Бизнес? — переспросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, подозрительно похожее на смех.

— Ну да. Торговля. Грибы эти светящиеся — жутко дорогие, наверное. Продадим — и заживём! Я себе дом куплю, а тебе... тебе компанию обеспечу. Чтоб не скучал.

Он посмотрел на мою ладонь. Потом на моё лицо. И вдруг уголок его губ дёрнулся в той самой кривой улыбке.

— Ты невозможна, — сказал он.

— Знаю, — кивнула я. — Мать сто раз говорила.

И он взял мою руку. Холодные, длинные пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и я почувствовала, как от них идёт лёгкая, приятная вибрация. Будто невидимый ток.

— Ладно, солнечная заноза, — сказал он, поднимаясь. — Пошли. Научу тебя отличать съедобные грибы от тех, от которых вырастают уши на пятках.

— Уши на пятках? — засмеялась я. — Врёшь!

— Не вру. Сам проверял.

— А ну покажи!

И мы пошли вглубь леса — высокая тень и маленькая девчонка с упрямо вздёрнутым носом и полным узелком планов в голове.

Я не знала тогда, что этот день станет первым в долгой череде дней, которые изменят всё. Что грустный дядька Морван окажется тем, кого боятся целые деревни. И что через много лет я вернусь сюда уже не как сбежавшая девчонка, а как та, кого он ждал всё это время.

Но это будет потом.

А пока мы просто шли по лесу, и впервые за долгое время мне не хотелось плакать. Я была нужна. Пусть странному, пусть молчаливому, пусть не совсем человеку — но нужна.

И этого было достаточно.

Ну что, дорогие читатели, узнаёте нашу любимую парочку? 😉

Да-да, тот самый «вечно скучающий меланхолик» Морван когда-то был просто «грустным дядькой» в лесу, который совершенно не ожидал, что в его мрачное существование ворвётся восьмилетний ураган по имени Лилия. И ворвётся буквально — с краюхой хлеба и бизнес-планом по продаже светящихся грибов.

Теперь вы знаете, почему в первой книге Морван так спокойно отнёсся к появлению «невесты». Почему не удивился её наглости и деловой хватке. Почему с самого начала смотрел на неё не как на жертву, а как на... возвращение.

Помните его слова в конце 11-й главы?

«Я так долго ждал тебя, солнышко. Твоя душа... всегда помнила дорогу».

Это не фигура речи. Это правда.

Он действительно ждал. День за днём, год за годом, век за веком. Смотрел на звёзды, которые раньше не замечал, и надеялся, что маленькая девочка с шишкой на лбу и безграничной верой в то, что «вместе веселее», всё-таки вернётся. Или хотя бы пришлёт кого-то похожего. Кого-то, кто не побоится его тени, а предложит дружить.

Эта история — о самом начале. О том, как в холодном, промозглом лесу, где даже птицы не поют, зажглась первая искра. О том, как «солнечная заноза» застряла в сердце Тёмного Владыки и отказалась оттуда выходить.

Приятного чтения! Дальше будет ещё теплее, ещё смешнее и, конечно, немного грустнее. Ведь детство — оно такое: светлое, но быстротечное.

Люблю вас, мои грибные феечки! 🍄💫

Подписывайтесь, чтобы не пропустить, как Лилия будет учить Морвана отличать съедобные ягоды от галлюциногенных, а он её — колдовать с тенью! 👻📚
А продолжении их истории живет