Лев и зимняя Роза

Холод. Он был повсюду. Не просто новогодний, «атмосферный» холод, который должен был выглядеть на кадрах уютно. Нет. Это был пронизывающий, злой мороз, который заставлял зубы стучать и пробирался сквозь белоснежный пуховик, подаренный дорогим брендом ради рекламы среди подписчиков.

Я стояла на жалком пригорке за домом, который Артем с пафосом назвал «идеальной локацией для вайба». В руках у меня были древние, покосившиеся санки, веревка от которых больно впивалась в пальцы даже через тонкие кожаные перчатки. «Аксессуар, Рози, это аксессуар!» — кричал он, когда я попыталась выбросить их из кадра. И вот уже пятый дубль…

— Мотор! Рози, поехали! Смех, радость, детство, ха-ха-ха! — голос Артема привычно резал тишину заснеженной деревни.

Я оттолкнулась, санки скользнули вниз. Я изобразила на лице что-то среднее между восторгом и легкой боязнью высоты. Щеки задеревенели от постоянной улыбки. В животе ворочался тяжелый камень усталости.

— Стоп! — раздалось, когда я даже ещё не съехала до конца. 

Артем уже бежал ко мне, размахивая планшетом.

— Опять этот взгляд! Куда ты смотришь? В камеру, блин, надо, в камеру! А не в снег под ногами! Ты же не дебит с кредитом сводишь, ты катаешься с горки! Еще раз давай, Рози, и чтоб с огоньком!

Я молча кивнула, поволокла санки наверх. «С огоньком». Где-то там, глубоко внутри, и правда что-то тлело. Но это был не огонек радости, а медленно догорающий фитиль, ведущий к пороховой бочке. И он становился короче с каждым дублем.

Чуть позже ко мне подвели лошадь. Большую такую, темно-коричневую, с грустными глазами. Ее привезли сюда специально, за полчаса до съемки. Она нервно переступала с ноги на ногу, пугаясь каждого резкого звука. Мне тоже хотелось переступать с ноги на ногу, но вместо этого мне выдали морковку.

— Подойди, покорми с руки, погладь. Умиление, единение с природой, вся эта фигня, — инструктировал Артем. — И не тряслись ты так, она не кусается. 

Но я тряслась. Лошади красивые только на картинках, а в реальности она мне запросто копытом голову проломить может. Не умею я с лошадьми. Моя природа — это студия с софтбоксами и городской парк, а не эта огромная, пахнущая потом и сеном тварь. Я протянула руку. Лошадь резко дёрнула головой, выхватывая морковь губами, между которыми отчётливо были видны крупные желтоватые зубы. Я взвизгнула от неожиданности и отпрыгнула.

— Камера! Снимаем! Естественная реакция! — радостно завопил Артем.

Лошадь от его крика тоже дернулась и наложила вонючих «яблок», а команда захихикала. Мое лицо, искаженное испугом, было увековечено оператором и памятью помощников. Потом пришлось делать еще парочку нормальных дублей «умиления».  «единения». Я гладила жесткую шерсть на шее, а внутри меня все выло. Я была клоуном в дорогой куртке.

После лошади пришел черед дров. Артем сверился с расписанием и деловито указал на охапку сырых, колючих поленьев.

— Их надо поднять и нести к той поленнице, да с таким видом, будто ты только что нарубила их своими ручками для милого рождественского камина. Хозяйка, понимаешь? Уютная такая вся, хозяйственная хозяюшка.

— В белом пуховике прям рубила? — Я скептически подняла бровь.

— Ага, — хохотнул Артём, — лакшери хозяюшка.

Поленья были тяжелые и грязные, а кора цепляла белую ткань на рукавах. Я видела все эти зацепки и грязные разводы и усиленно пыталась думать о мандаринах, как советовал Артем. Проблема была в том, что мандарины я уже ненавидела. А их липкий сладкий запах теперь навсегда будет ассоциироваться у меня только с этим адом сегодняшних съемок.

После каждого дубля Артем подлетал и совал мне под нос планшет с расписанием.

— Свет, Рози, свет! Солнце уже почти село! Быстрее надо!

Или:

— Больше энергии! Ты же спишь на ходу! Скоро же праздник, ё-моё!

И самое обидное:

— Взгляд у тебя, Рози, пустой, как у выпотрошенной рыбы! Наполни его смыслом! Думай о подарках! О любви! О чем угодно!

Я кивала. Кивала и думала, что мой взгляд – это и есть точное отражение моей внутреннего самообщущения. Пустота. Выпотрошенная рыба. Артем, как всегда, был прав в своей грубой, артемовской манере.

Когда мы закончили, я выдохнула, мечтая о спокойном вечере в номере местного отеля. И чтобы тишина, ванна с пеной и много горячего глинтвейна. Но нет. Артема напоследок «осенило», и он, сияя от собственной креативности, схватил меня за локоть и потащил к забору.

— Слу-у-ушай, Рози. Видишь сугроб? Пушистый, прямо как на открытке. Давай еще сделаем несколько кадров на фоне заката. Ты бежишь по улице, оглядываешься на нас, улыбаешься, потом — бац! — мило спотыкаешься и падаешь в него. Идеально! Естественно! Будто ты так радуешься зиме, что несешься сломя голову!

Я тупо посмотрела на сугроб. Он действительно был красивый. И высокий. А я уже промокла насквозь и чувствовала, как холод сковал ноги.

— Артем, я мокрая. Я замерзла. Давай сегодня уже без падений, а?

Мой голос прозвучал хрипло и слабо, почти умоляюще.

Его лицо помрачнело.

— Рози, не начинай. Это хайп! «Блогер упала в сугроб» — это же живенько, человечно! Все уже устали от гламурного глянца. Покажи, что ты живая, что с тобой можно вот так, по-простому! Один дубль, и все! Вся команда уже замерзла из-за твоих раскачек, не тяни!

В его голосе звучала привычная смесь уговоров и шантажа. «Вся команда». Я посмотрела на съемочную группу. Они кутались в куртки, переминались с ноги на ногу, смотрели на меня усталыми, ничего не выражающими глазами. Они тоже хотели поскорее закончить. Спорить было бесполезно.

— Ну хорошо, – сказала я безжизненно. — Давай.

— Отлично! Все, готовьтесь! Рози, на исходную!

Я отошла на несколько шагов и стянула шапку. Глубокий вдох. Морозный воздух обжигал легкие. Я представила, как должна выглядеть: легкая, счастливая, ветер в волосах. А внутри была только тяжесть и желание провалиться сквозь землю.

— Мотор!

Я рванула с места. Мои модные ботинки, абсолютно не предназначенные для снега, скользили по утоптанной дороге. Я пыталась изобразить на лице эту дурацкую, легкую улыбку, оглянулась через плечо на команду. И в этот момент нога на полном ходу угодила в невидимую под снегом колею. Все произошло слишком быстро и слишком реально. Я не успела сгруппироваться, не успела «упасть красиво», а вместо этого с размаху, шлепнулась в этот идеальный сугроб. Снег мгновенно забился за воротник, под куртку. Обжигающий холод добрался до кожи. Я лежала, зарывшись лицом в снежную массу, и слышала, как воцарилась тишина.

А потом пришел хохот и аплодисменты. Сначала одинокий смешок. Потом еще один. И вот уже все веселились — оператор, визажистка, ассистенты. Голос Артема, полный неподдельного веселья, прозвучал совсем рядом:

— Вау, вот это натурально получилось! Почти как в жизни!

Оператор защелкал фотоаппаратом. У меня же от этих звуков было полное ощущение, что меня не снимали, а расстреливали из винтовки. В этот момент что-то внутри перегорело, с очередных тихим щелком. Месяцы накопленной усталости, чувство, что я всего лишь марионетка, над которой смеются, когда нитки рвутся — все это слилось воедино. Система «терпи ради подписчиков и делай вид» дала сбой. Сервер отключился.

Я двинулась. Резко, некрасиво, отталкиваясь локтями от проваливающегося снега. Поднялась. Остатки сугроба сыпались с меня, куртка висела тяжелым, мокрым мешком. Волосы прилипли к щеке. Я не смотрела ни на кого. Просто стояла и отряхивалась, сбивая снег с рукавов грубыми, рубящими движениями.

— Вот классно вышло, молодец! Можешь же, когда хочешь, а? — Артем уже был рядом, его лицо сияло восторгом. Он не видел ничего, кроме удачного кадра. — А давай еще… 

— Всё.

Слово вырвалось тихим, хриплым выдохом. Я сама его почти не услышала.

Артем замер, улыбка сползла с его лица.

— Что? Что «всё»? Ты куда? Рози, дубль был классный, но можно же еще пару ракурсов, закат ведь…

Я обернулась и посмотрела на него. Не знаю, что он увидел в моем лице. Никакой злобы там не было. Только пустота, доведенная до предела.

— Я сказала — всё! — Мой голос сорвался. — Хватит!

Его глаза округлились от недоумения, а потом в них мелькнула знакомая раздраженная искра. Но я уже развернулась и пошла прочь. Не побежала. Побег — это для тех, кто боится. Я же просто шла. Быстрым, ровным, решительным шагом, сметая остатки снега с куртки. Я прошагала мимо замершей съемочной группы, мимо микроавтобуса с логотипом тура, мимо этой дурацкой лошади. Я шла, не разбирая дороги, и только свист ветра в ушах постепенно заглушал доносившийся сзади голос Артема:

— Рози! Рози, ты куда? Эй! Ты вообще слышишь меня?

Я слышала. Но это больше не имело значения. Единственное, что имело значение сейчас — это уйти.

Тишина разбудила меня раньше будильника. Не та напряженная тишина города, которая всегда чем-то заполнена — гулом машин за окном, шагами соседей сверху. А абсолютная звонкая тишина природы за окном. Ее нарушало только тихое, неравномерное потрескивание в печи — остывали вчерашние дрова, прощаясь с теплом. Я лежал с закрытыми глазами, не двигаясь. Холодный воздух спальни щекотал лицо, но под толстым одеялом, сшитым еще бабушкой, тело хранило уютное тепло. Я глубоко вдохнул. Пахло деревом, чуть морозной сыростью и… да, бумагой. Всегда бумагой. Этот слабый, пыльный запах старых страниц был фоном всей моей жизни здесь, в бабушкином доме.

Впрочем, все ухищрения оказались напрасными — Мотя впрыгнул на кровать и стал бодать меня в шею и плечо. Не знаю, как он это понимал — по дыханию что ли? — но ни разу у меня не получалось притворится спящим и продлить утреннюю негу. Да уж, время кормить кота!

Я скинул одеяло, сел на край кровати. Пол под босыми ногами был ледяным. Я нащупал грубые шерстяные носки, аккуратно натянул их, сначала на одну ногу, потом на другую. Я не зажигал свет, пройдя по знакомому маршруту из спальни в небольшую прихожую, а оттуда — в главную комнату, служившую и гостиной, и кухней, и библиотекой. Мотя старательно мешался под ногами и басовито урчал. Окно, затянутое ночным бархатом, постепенно проступало из мрака, очерчивая квадрат чуть менее черного пространства. Рассвет ещё только намечался.

Я достал ручную мельницу, насыпал горсть зерен…

— Мяф! — недовольно пробасил Мотя, вставая на задние лапы и вытягиваясь во всю длину своего мохнатого рыжего тела. 

— Да, приятель, неправ спросони, — ухмыльнулся я, почесывая представленную голову. — Сейчас исправлюсь.

Молоко перекочевало из холодильника на стол, и вскоре Мотя самозабвенно лакал его из миски.

— Теперь после важных кошачьих дел можно и к человеческим глупостям приступить, — сообщил я вслух. И кот мурлыкнул что-то одобрительное в перерывах между чавканьем.

Ручка мельницы вращалась с глухим, размеренным скрежетом, наполняя тишину ритмичным живым звуком. Запах — сначала еле ощутимый, сухой, потом, по мере помола, насыщенный, горьковатый – разлился по комнате.  Всыпав порошок в турку, я добавил щепотку соли, долил холодной воды из кувшина и поставил на самый маленький огонь. Теперь оставалось ждать.

Прислонившись к притолоке, я смотрел в окно. Сначала в стекле отражалась только моя темная фигура и оранжевый язычок пламени. Но постепенно, минута за минутой, чернота за окном начала меняться. Она стала глубокой, бархатно-синей, затем по краю горизонта проступила тонкая сиреневая кайма. Снег, укрывавший двор и дальнее поле, из черной пустоты превратился в синее марево, а потом, когда сиреневое зарево поползло вверх, в розовое, перламутровое покрывало. Я наблюдал, как всегда, за этим преображением, чувствуя, как вместе со светом возвращается спокойствие, ощущение контроля. Здесь, в этой тишине, я был хозяином своего мира. Никаких неожиданностей. Только я, кофе и наступающий день.

Когда кофе начал подниматься пеной к самому краю, я снял турку, дал ей секунду отстояться и перелил в толстую керамическую кружку. Тепло первого глотка разлилось по груди. Я взял с полки потрепанный блокнот и откинул обложку.

— Что у нас сегодня? Деревня Ключи — «Крутые наследнички» Донцовой для тете Лиды и «Тимур и его команда» для ее внука, Сергея. Село Горелово — томик Мандельштама для Семёныча…

Мотя запрыгнул на второй стул у стола и принялся самозабвенно умываться. Я протянул руку и почесал его за ухом.

— …и хутор у озера Медовое — «Удивительное путешествие кролика Эдварда» ДиКамилло.

— Мяф? — удивился Мотя.

— Поверь мне, ты бы не хотел попутешествовать вместе с тем кроликом, — хохотнул я. — Жизнь его нещадно потрепала.

После кофе я ещё раз сверился с блокнотом, проверяя полки в кладовке, и вытащил нужные книги. А затем вышел во двор. Воздух укусил за щеки, обжег легкие — свежо, резко, по-настоящему. Морозец. Я обошел потёртый фургончик, попинал колеса — все в порядке. Взяв метлу на длинной ручке, смахнул снег насыпавшийся за ночь, открывая надпись «Старая книга» на зеленом боку. 

Иногда мне заказывали книги, и я, конечно, доставлял нужные издания с оказией — вот как сегодня тете Лиде в Ключи и остальным. Но в основном продавал то, что было в наличие — расставлено на полках, которые я собрал и разместил внутри фургончика. В небольших областных деревушках и сёлах не было книжных магазинов — в лучшем случае продуктовый магазин, почта, отделение сбербанка. Так что перебравшись в бабушкин дом я придумал себе такое занятие — ездить по маршруту и продавать старые книги, которые заказывал у букинистов. Кое-где правда были пункты доставки вездесущих маркетплейсов — но их услугами пользовалась в основном молодежь, да и цены на новые книги кусались. А за мои старые издания я много не просил, в конце концов это был не основной мой источник заработка.

Я счистил с фар и лобового стекла тонкую, игольчатую наледь и сел за руль. Ключ повернулся с привычным скрежетом. Двигатель кашлянул, затрепетал и завелся с низким, ворчливым урчанием. Я дал ему прогреться, глядя на панель. Рядом со спидометром — маленькая черно-белая фотография. Отец улыбается за рулем грузовика. Я дотронулся до холодного картона фотографии подушечкой пальца, на удачу, как всегда делал.

— Ну что, поехали? — пробормотал я и включил первую передачу.