Лишняя принцесса. Обреченная империя

Слухи, слухи ползут по Золотой империи. Пронырливыми мышами они снуют из дома в дом, запечными тараканами поселяются у добропорядочных жителей, навевают тревожные сны и сеют смуту в умах.

Обречена, обречена Империя. То ли боги от нее отступились, то ли демоны строят козни.

Ветер свистит, гнет голые осенние сучья, и в свисте его слышатся проклятия и недобрые предсказания — обречена Империя, рухнет величественный фасад, в тлен и прах обратится великая культура, запылают пожары и завоют обыватели, погребаемые под обломками.

И будут рыскать хищные люди по руинам в поисках, чем бы поживиться, но лишь пыль да черепки будут попадаться в их цепкие пальцы, ничего не останется.

Серое небо исходит дождем, словно слезами, и в шуме капель слышен погребальный плач.

Страшно и смутно жить в Империи. Последние времена настали.

А началось все с женщин: возомнили они, что и сами чего-то стоят, презрели вековые традиции и священные законы…
Дорогие читательницы, начинаю выкладку второй части книги. Ваши добавления в избранное, сердечки и комменты будут стимулировать меня писать быстрее. А если вы подпишетесь на автора, то я буду вообще счастлива до небес)

Миранда с восторгом вглядывалась в пейзаж за окном. Поезд подходил к предместьям Зеленой столицы. Девушка уже давно сидела как на иголках: у нее не было вещей, сбором которых можно было занять утро, свои роскошные светлые волосы она скрутила и убрала под платок, чтобы не бросались в глаза. В ванной нашлось достаточно косметических средств, чтобы замаскировать внешность. Теперь уже бывшая лишняя принцесса зачернила брови краской, изменила линию скул с помощью румян и слегка прибавила себе лет густым макияжем. Все эти меры предосторожности были приняты на случай, если кто-то все же заподозрит, что дочь императора не погибла в Мертвом городе, а посмела сбежать.

— Ух ты! — Рэй с восторгом посмотрел на маскарад возлюбленной, но целовать все же поостерегся.

Он что-то быстро писал на плотном прямоугольничке бумаги, стопка которой лежала на столике. Исписав листок с обеих сторон, Рэй сунул его в аккуратный конвертик и заклеил.

 Сойдя на перрон, беглянка ощутила легкое головокружение — вот оно, здание вокзала, виденное еще в детстве, вот суетливая толпа: все спешат, ищущим взором впиваются в многочисленные таблички или лица приехавших, прислушиваются к объявлениям, обнимаются, вскрикивают, покупают лимонад и мороженое. Привокзальная площадь кипела жизнью.

День выдался ясным, и так же солнечно было на душе у Миранды: вкус исполнившейся мечты пьянил, делая походку нетвердой. Сколько лет она ждала этой минуты, как долго, упрямо и отчаянно шла к своей невозможной цели… У нее даже получилось превзойти своего кумира — легендарная лишняя принцесса Анура не смогла вырваться из золотой клетки дворца, а она, Миранда, сумела. И пусть про нее не сложат легенд, передаваемых шепотом из уст в уста, не нужно ей это, пусть лучше думают, что ее больше нет. Разве что своим наставницам Тауле и Аурии бывшая воспитанница послала бы весточку — ведь это они научили ее, как постоять за себя, они снабдили чудесным амулетом и отравленными стрелами для карманного арбалета, которые очень пригодились для объяснения женихам, насколько они нежеланны… Но о таком и думать не стоит, это огромный риск, ведь все новости каким-то неведомым образом узнают всезнающие кухарки и разносят по всей женской половине…

Рэй тронул остановившуюся спутницу за руку:

— Пойдем?

— Куда мы?.. — спросила девушка просто так, с Рэем она пошла бы куда угодно — особенно после того, как, доверившись ему, пришла в самое логово Темных людей и ушла от них живая и невредимая.

— Ко мне, — ответил княжич.

— Во дворец? — спросила Миранда, подавив екнувшее в глубине чувство страха.

— Нет, — улыбнулся Рэй. — Во дворец еще успеем.

Рэй вместе со своей спутницей прошел прямо к стоянке экипажей, отлучившись лишь на минуту — опустить письмо в зеленый с белым узорчиком жестяной ящик городской почты. Этот узорчик неуловимо напоминал ползущих друг за другом улиток, и шутники порой прохаживались по быстроте работы городской почты. Почтовая служба, если судить по справедливости, вовсе не была такой уж медлительной, но в век высоких скоростей — когда конку вытесняют электротрамваи, а телефон перестал быть диковиной, доступной только членам княжеской семьи, — поневоле не успевала за прогрессом.

Быстро договорившись с возницей, княжич галантно открыл перед девушкой дверцу нанятого экипажа. Когда Мира устроилась на кожаном сиденье, Рэй приоткрыл шторку, чтобы девушке было удобнее смотреть на город, а сам взял на себя роль экскурсовода, попутно рассказывая обо всех интересностях, мимо которых они проезжали.

Экипаж остановился перед скромным с виду светло-желтым особнячком, фасад которого был украшен затейливой лепниной. Дом был окружен легкой кованой оградой и словно утопал в кустах роз: сливочно-белых, кремово-оранжевых и нежно-розовых. Арка ворот тоже была густо оплетена этими красивыми цветами.

— Это твой дом? — спросила Миранда, хотя и догадывалась, каков будет ответ.

— Ну да… это не домик на дереве, но сойдет, правда?

В голове у Миры вспыхнуло детское воспоминание — вот она, совсем девчонка, которой выпал неслыханный шанс — побыть несколько дней свободной, стоит, задрав голову, рядом с Рэем, еще даже не зная, что этот приветливый мальчишка — княжич. Тот славный домик на дереве показался ей волшебным чертогом.

— Тут чудесно, — просияла золотианка.

— Теперь это и твой дом, Мира, — тепло сказал Рэй, и то детское, дорогое воспоминание слилось с реальностью. — Добро пожаловать домой, любимая.
Они прошли под розовой аркой, и девушка не удержалась, чтобы не погладить один из цветочных бутонов.

— Ты так любишь розы? — спросила принцесса, слегка засмущавшись от нежного взгляда своего спутника.

— Теперь люблю, — ответил княжич. — Это все таланты садовника, когда я купил этот дом, здесь было всего несколько клумб. Но глядя, как под талантливыми руками Самара здесь зарождается настоящее розовое буйство, я решил не препятствовать. К тому же, — мужчина тоже слегка смутился, — я надеялся, что это придется тебе по душе. А, вот и он, главнокомандующий по цветам!

Действительно, у одной из клумб стоял на коленях седеющий мужчина со смуглой кожей, явно уроженец земель халифата. Он выдергивал сорняки и рыхлил землю маленькой ручной мотыжкой, а рядом, возле скамейки, лежал большой заступ.

— Самар, доброе утро!

— А, это вы, господин княжич, — Самар поднялся с земли и улыбнулся во весь золотозубый рот. — Здравствуйте, юная госпожа, — поклонился он Миранде, блестя черными глазами.

Миранда смутилась, не зная, что ей ответить, и ограничилась кивком. На ее родине прислугу приветствовать не полагалось, но здесь это, видимо, в порядке вещей? Надо будет спросить потом у Рэя…

— Госпожа Мира — моя гостья, — сказал княжич. — Ей пришлись по душе наши розы.

— Рад служить, юная госпожа, — снова улыбнулся садовник, — если вы хотите, чтобы я составил вам букет для вашей комнаты, только скажите.

Миранда снова кивнула.

Принцессе понравилось обиталище Рэя: убранство комнат было довольно простым и изящным, без броской золотианской роскоши и блеска. Мебель из светлых пород дерева, дорогая мягкая кожа миниатюрных кресел, огромные, почти до самого пола, окна, щедро пропускавшие солнечный свет, пушистые зеленые ковры, похожие на овальные полянки травы.

— А вот твоя комната, — Рэй сам распахнул дверь в очередное светлое и уютное помещение.

Покои Миранды была обставлена даже более просто, чем остальные комнаты в доме: небольшой, но светлый будуар с туалетным столиком, гостиная, немного похожая на кабинет из-за письменного стола и этажерки с несколькими книгами и фарфоровыми вещицами, и конечно, спальня с широкой кроватью, застеленной атласным покрывалом персикового цвета.

— Осмотри пока тут все, скоро пойдем завтракать, — Рэй задержал руку гостьи в своей и все-таки не удержался, привлек к себе девушку и поцеловал.

Оставшись одна, Миранда с восторгом принялась осматривать все: акварельные пейзажи на стене, чернильницу и стопку писчей бумаги на столе, книги на полке. Бывшая принцесса обошла вниманием баночки и флакончики на туалетном столике — очередная женская ерунда, — зато найденная на этажерке газета, священное мужское чтиво, увлекла ее настолько, что девушка не заметила прихода горничной.

Ее личной горничной теперь была юная девушка по имени Тара, почти девочка и почти хорошенькая, если бы не чрезмерно широкий рот, уголки которого словно норовили дотянуться до маленьких, аккуратных ушей. Тара, присев по всем правилам этикета, обратилась к госпоже вопреки этим правилам:

— Здравствуйте, юная госпожа! Я так рада вам служить! Вам тут нравится? Вы хотите посмотреть ваш гардероб?

Миранда отложила газету на столик (рука слегка дрожала, а щеки пламенели, словно ее поймали на горячем). «Это всего лишь горничная,» — напомнила она себе. Недостаточно вышколенная горничная, поскольку болтает без разрешения госпожи, но Миранда почувствовала, что ей нравится непосредственность этой девочки — в конце концов, разве не прекрасно, что даже прислуга может, не боясь наказания, открывать рот и задавать вопросы?

— Вот ваша гардеробная, — приняв молчание за согласие, распахнула неприметную дверку в спальне Тара, и Миранда приблизилась.

Там висело несколько платьев и пара элегантных брючных костюмов, стояли начищенные сапожки и туфельки, — вещей было совсем немного, на родине у нее было куда больше разных тряпок.

Словно подслушав ее мысли и поняв по-своему, Тара продолжала болтать:

— Господин Рэй заказал совсем мало одежды. Ее подгонят вам по фигуре, а потом вы сами закажете у портнихи все, что пожелаете. Что вы хотите надеть? — девочка снимала вешалку за вешалкой, восхищенно демонстрируя наряды.

Правда, выбор госпожи ее разочаровал. Имея возможность выбрать яркие, богато отделанные платья, девушка выбрала серый костюм с неброской вышивкой, потому что он сильнее всего отличался от привычных нарядов. Миранде инстинктивно хотелось окружить себя вещами, которые не напоминали бы ей о прошлой жизни. Под него полагалось надевать шелковую белую сорочку с вшитым гладким лифом и белый воротничок, украшенный шитьем.

— Мира, ты прекрасно выглядишь, — княжич, уже сидевший в столовой, галантно поднялся и усадил девушку напротив себя.

Рэй не лгал: в глазах влюбленного Миранде не требовалось украшать себя сверх меры, он и не заметил изъянов в наряде, который сидел не совсем безупречно. Мужчина видел, что его возлюбленная еле сдерживает радостный блеск своих глаз, а на щеках ее играет счастливый румянец. Горничная помогла Миранде стереть с лица лишнюю краску и красиво уложить спутанные волосы, так что выглядела принцесса свежо и мило.

Влюбленные позавтракали омлетом и бутербродами с различными начинками — от мясного паштета до нежной творожной пасты, выпили кофе с пирожными, и Рэй предложил выйти в сад.

— Мы можем взять экипаж и отправиться в город, — сказал княжич, — хочешь? Или ты бы хотела отдохнуть?

 — Я бы… прогулялась по саду, — ответила Миранда, словно пробуя на язык такое непривычное высказывание собственных желаний. Шумный, людный Новый город, увиденный из-за шторки экипажа, одновременно пугал и манил.

— Давай, — согласился Рэй.

Они прогуливались вдоль клумб, потом пили прохладный лимонад в тени увитой плющом беседки. Пили молча: Мира привычно помалкивала, а Рэй наблюдал за своей подругой, глядя поверх запотевшего стеклянного бокала. Теперь, когда они получили возможность разговаривать сколько угодно и о чем угодно, все слова куда-то пропали, остались лишь взгляды — то быстрые, скользящие, то долгие и пронзительные, но всегда неописуемо нежные и полные взаимного чувства.

Их губы, прохладные от напитка, потянулись друг к другу, руки сплелись, поглаживая пальцы. Рэй ощутил, как горяча кожа принцессы под его губами, как порывисто волнуется грудь девушки под неброской серой тканью костюма. А что, вокруг никого нет, да и беседка укрыта от чужих глаз, а любимая — вот она, немного смущенная, и в то же время ласкающаяся к нему с отчаянной смелостью сбежавшей из дома девчонки, им никто сейчас не помешает...

Мира не понимала внезапно нахлынувших на нее страхов: теперь, когда все самое жуткое позади, она кляла себя за скованность, за проклятый непослушный язык, который превращается в вату, как только требуется что-то сказать — так раз уж боится говорить, пусть будет занят поцелуями. В нахлынувшей страсти девушка искала забвения, защиты от этих страхов, не понимая, что человек, которого всю жизнь учили молчать, еще долго не сможет заговорить по собственной воле; что всю жизнь таскавший тяжелую поклажу раб не распрямит спину, едва скинув с себя тюки.

Пикантности ситуации добавлял и ее костюм — руки любимого не плутали в ворохе кружев и тяжелых складках шелка, бархата или парчи. Несколько простых застежек, и ткань послушно упала к ногам, обнажила все, чему стоило сейчас стать открытым ласковым мужским рукам, которые гладили и сжимали кожу — до умопомрачения.

Исчезли, растворились в удовольствии, утонули в страсти настырные страхи, сомнения и смущение, осталась только любовь — горячая, взаимная, первая и единственная…

Прижимая к себе раскрасневшуюся возлюбленную, Рэй думал о том, что мог бы провести целый день, перебирая ее шелковистые волосы, вдыхая ее аромат, смешавшийся с ароматом свежего воздуха, солнца и роз, и даже не заметил, как задремал вместе с ней.

Очнувшись от блаженной дремоты, девушка потянулась, встала, вылила себе в стакан остатки лимонада и замерла, поднеся его к губам. На нее смотрел слегка прищуренный и очень счастливый зеленый глаз. Мира резко опустила стакан, стукнув им о столик.

— Я тебя напугал? Извини, — улыбнулся Рэй, вставая. Взял покинутый стакан, с наслаждением сделал глоток и протянул Миранде, мысли которой снова лихорадочно метались, подсказывая, что теперь она должна была поднести господину прохладительный напиток, омыть его тело… а нечем, ничего не приготовлено, это же беседка, а не купальня!.. склониться, опустить взгляд…

— Держи, — в ее горячие пальцы ткнулось влажное, все еще прохладное стекло. — Хочешь пить?

— Да, — Миранда вскинула голову и отпила лимонад, испытывая благодарность к любимому. Усилием воли она загнала предательские мысли, подсказанные вбитыми на совесть уроками обольщения. К демонам всю эту науку, она больше не золотианка и будет делать то, что ей хочется, а хочется ей сейчас… а хочется…

Миранда шагнула к любимому и спрятала лицо на его груди.

Рэй отчасти отнес ее смущение на счет того, что им сейчас придется покинуть это уютное убежище и показаться на глаза людям — а хоть бы и прислуге, — немного растрепанными, раскрасневшимися, с блеском в глазах, который бывает только после жарких объятий. Не звать же сюда горничную, в конце концов, чтобы привести в порядок Мирину прическу.

«Наверное, это не самое приличное поведение с моей стороны, — подумал Рэй. — Но ведь мы с Мирой скоро станем мужем и женой!»

Мысль о свадьбе отозвалась в нем восторгом и радостным предвкушением. Княжич задумался, чем бы удивить возлюбленную, чтобы предложение руки и сердца стало для нее одним из счастливейших воспоминаний в жизни, о котором не стыдно и внукам рассказать. Хватит уж и того, что их первая ночь прошла наспех, прямо в вагоне поезда. Рэй вспомнил, как он нечаянно задел рукой ссадину на теле Миранды во время купания, и девушка слегка дернула уголком рта, скрывая боль.

В город они в этот день так и не выбрались. Мира не могла заставить себя отпустить руку Рэя, и они целый день бродили то по саду, то по дому, отвлекаясь на поцелуи и объятия.

Опьяненные друг другом, они не могли расстаться больше, чем на несколько минут, словно отыгрываясь за годы, проведенные в разлуке без возможности хотя бы писать друг другу письма. Один раз Рэй все же предложил своей возлюбленной поужинать в городе, но поездка не вполне удалась: слишком много людей знали Рэя, даже в небольшом тихом ресторанчике нашлись те, кто подошел поздороваться или перекинуться парой слов.

И если младшему княжичу это было привычным, то для Миранды стало источником бесконечного смущения.

Выросшая в атмосфере, где каждый мужчина — враг, девушка не была обучена искусству поддержать легкую приветливую беседу. Здесь было принято смотреть собеседнику в глаза, шутить, обмениваться легкими фразами. Миру смущали мужские взгляды, вольно или невольно оценивающие ее красоту, да и о себе она не могла сказать ничего. Кто она теперь? Бывшая лишняя принцесса. У нее осталось только имя, это драгоценное сокровище, но не было прошлого, на котором можно было построить прочное и счастливое настоящее.

Заметив, что рука возлюбленной слегка дрожит, Рэй ободряюще сжал вспотевшую от волнения ладонь, вежливо отделался от любопытного приятеля и увез Миру к себе.

-     Не переживай, скоро ко всему привыкнешь, — неустанно твердил Рэй, утешая девушку. Он решил пока не настаивать на выходах в свет, а дать бедняжке время освоиться.

Рэю в голову не приходило, что его храбрая возлюбленная, всю жизнь ходившая под угрозой оказаться на плахе, может так теряться в самых простых жизненных ситуациях.

“Это для меня они простые, — подумал он, успокаивающе поглаживая Миру по спине. — Я здесь вырос, это мои друзья, это моя отчизна. А ей все вчуже.”

Но несмотря на этот весьма логичный довод, Рэй не мог не удивляться тому, что его мирная, безопасная родина вдруг оказалась в чем-то пострашней Золотой империи, с ее жестокими обычаями и обитателями.

Больше всего времени Миранда проводила в комнате Рэя. Ей нравился этот уютный кабинет, соединенный с гостиной, и обстановка помещения была под стать хозяину: много света, стопки книг, ворохи бумаг, расставленные там и сям вещицы, привезенные из различных городов и стран — в том числе и с ее родины, картины на стене — неярких тонов пейзажи, которые, однако, хотелось рассматривать бесконечно, настолько живыми и объемными сделала их рука художника. На одной, где были изображена залитая солнцем поляна в лесу, так и хотелось раздвинуть ветви деревьев, чтобы увидеть что там, за ними, и в ушах чудился шелест листвы, трели соловьев и разные лесные шорохи. На другой осень играла всеми красками, и среди красочных пятен было нелегко рассмотреть притаившийся домик, хорошенький, словно обиталище доброго волшебника. Третья словно пахла весенней капелью, журчала ручьем, бьющим между осевшими грудами серого снега. Картины явно принадлежали кисти одного мастера, не хватало только зимнего пейзажа.

Кроме того, взгляд Миранды притягивали карты. Карт было много — самая большая изображала весь континент, с раскрашенными в разные цвета государствами. Паутинкой расползались по ней железные дороги, голубыми ниточками извивались реки, цветными треугольничками пестрели месторождения угля, железа и драгоценных металлов, а на областях, закрашенных зеленым, были искусно выписаны мелкие черные силуэты зверей и птиц, водившихся в отмеченных лесах. Целый мир, такой огромный, манящий и страшный, что дух захватывало, как бывает перед прыжком в воду с высоты. Рэй не уставал рассказывать ей обо всем, где ему довелось побывать и что видел, и даже чего не видел, а лишь читал в книгах. Рассказы перемежались поцелуями и ласками, вкусной едой, — одним словом, ленивым расслабленным существованием, и так продолжалось почти три недели, пока одним из таких уединенных вечеров Рэя не отвлек дворецкий, подозвав его к телефону.

— Ваше высочество, из княжеской резиденции изволят беспокоить, — доложил он.

— Ох, — Рэй поднялся, предчувствуя, что скорее всего, это отец. — Подожди, милая, сейчас вернусь.

— Сын. У тебя совесть есть? — отец, как обычно, не тратил время зря.

Рэй покраснел, хотя князь Эгберт не мог этого увидеть.

— Кажется, была, — сказал княжич в трубку весело. — Я же послал вам с мамой записку, как только вернулся.

— Из двух слов. «Вернулся. Рэй», — процитировал содержание целиком отец. — Тебе не кажется, что пора бы уже показаться матери, которая уже места себе не находит?

— Извини, пап.

— Примем извинения только лично, — отец пытался говорить строго, но Рэй уже почувствовал, что на него не сердятся.

— Сегодня же загляну, обещаю! — повеселевший Рэй улыбнулся.

— Ждем к четырем часам, — ответил Эгберт и попрощался.

— Буду, — пообещал сын.         

Вернувшись к Миранде, Рэй обнял ее, поцеловал, задышал в ухо:

— Я скоро вернусь — к ужину, наверное. Ты ведь не заскучаешь тут без меня?

— Нет, — ответила девушка твердо.

— Отлично. — Рэй еще раз поцеловал возлюбленную долгим поцелуем и весело зашагал к воротам.

Всю дорогу до дома молодому человеку было немного не по себе, поскольку он еще никогда так не скрывался от мира, вращаясь в круговороте разных житейских дел и хлопот. Да, этот небольшой уединенный особняк, который Рэй купил на собственные деньги, был для него местом отдыха и иногда — приема самого узкого круга близких и друзей, но все же слуги не могли припомнить, чтобы господин жил там безвылазно.

— Здравствуй, отец! — Рэй широкими шагами вошел в кабинет отца, который сразу же кивнул секретарю, и тот, вежливо поприветствовал княжича, покинул помещение.

— Здравствуй, здравствуй. — Отец выбрался из-за массивного стола и похлопал сына по плечу. Хотел держаться немного сухо, но не выдержал, порывисто обнял, вложив в это движение все волнение, которое Эгберт перечувствовал с тех пор, когда узнал о решении Рэя непременно участвовать в играх на право первой ночи с принцессой.

— Извини, пап, — еще раз виновато покаялся Рэй, почувствовав, как ему становится стыдно, что он так забыл о родителях. — Мама тут?

— Скоро подойдет, задержалась на собрании попечителей лицея, — ответил князь, губы которого против привычки растянулись в широкую счастливую улыбку: его сын жив, здоров и дома. — На самом деле я признателен, что тебе хватило догадливости хотя бы написать нам записку. По лицу вижу, что твоя возлюбленная совсем закружила тебе голову, и о ее легализации ты, конечно, не подумал?

По красноречивому выражению лица Рэя Эгберт понял, что попал в самую точку, и продолжил:

— Да-да, а ты решил, что будешь появляться с ней в светских кругах и никому не будет интересно, кто эта таинственная спутница, околдовавшая младшего княжича Зеленого двора?

— На самом деле, я подумал: мы собираемся пожениться, — начал было Рэй, но отец перебил:

— Рэй, я сейчас говорю как старый зануда, но влюбленность явно действует тебе на способность думать! Свадьба — дело серьезное, а не просто расписаться в книге о браке, и об этом уж точно напишут в газетах! Девушка без роду без племени и член княжеской семьи: кто она? Уж не авантюристка ли? Твоей Миранде нужно прошлое, нужен скромный титул, и желательно новое имя. Не думаю, что ее будут преследовать — из мужчин-дипломатов империи вряд ли кто-то знает ее в лицо, но осторожность не повредит.

— Я бы не хотел, чтобы Мира меняла имя, — признался княжич. — Мне кажется, ей оно очень идет.

— Значит, она станет Мирой вместо Миранды. В конце концов, имя Мира у нас не экзотическое. И титул пожалуем… да хоть бы баронессы, где-нибудь на границах с империей найдется деревенька, которую можно будет оформить на нее. Хорошо, что ее внешность не совсем типична для золотианки, меньше подозрений будет.

— Спасибо, пап, — искренне поблагодарил Рэй.

— Не стоит благодарности, — чуть-чуть ворчливо отозвался отец, — когда свадьба-то?

— Я еще не делал предложения, — слегка покраснел Рэй.

— Тогда я бы советовал не спешить со свадьбой, — рассудил князь Эгберт. — Дай девочке освоиться, привыкнуть к нашей жизни, да и к тебе тоже. Объявишь о помолвке на Весеннем балу…

 — Когда ты встретил маму, ты тоже столько медлил? — лукаво улыбнулся сын, прекрасно зная историю родительской любви.

Эгберт скорчил гримасу:

— Ладно, ладно, но это другое дело. Когда я встретил твою мать, я сразу понял, что мы созданы друг для друга…

— Я тоже! — запальчиво воскликнул Рэй. — Я тоже с самого начала почувствовал…

— Сын, я хочу только тебя предостеречь: молодости суждено заблуждаться…

— Когда ты встретил маму, ты был не старше меня!

— Мои мальчики ссорятся?

Появившаяся в дверях княгиня Мария с нежностью переводила взгляд с мужа на сына.

— Мама! — Рэй обнял ее.

Женщина ласково погладила сына по волосам, усилием воли подавив подступающие к глазам слезы. Она не меньше мужа, а пожалуй и больше, беспокоилась за сына и скучала по нему. И хотя Мария держала себя в руках, ее супруг чувствовал ее волнение без единого слова или жалобы. Именно поэтому он решил вызвать сына во дворец, даже вопреки словам жены: «Наш мальчик влюбился… Это нам он нужен, а мы ему сейчас нужны куда меньше, чем та, которой полно его сердце».

Тем временем в кабинет торжественно вплыл лакей с подносом, на котором красовался фарфоровый кофейник, чашки и булочки. Расставив принесенное на столе с таким важным видом, словно сервировал званый ужин, он удалился так же величаво, как и вошел.

Рэй вдохнул горьковатый, с ноткой ореха аромат кофе.

— Что нового, мам? — спросил он.

Вместо Марии ответил Эгберт:

— Кира чудит.

— Как это? — Рэй вопросительно поднял брови. Речь шла о его старшей сестре, пятом ребенке в княжеской семье. В отличие от Зары и Лары, она еще не 

вышла замуж, и потому позволяла себе вести себя немного ребячливо. Кира в свой двадцать один год словно не могла найти то, что ей по-настоящему по душе: то она одевалась почти по-мужски, то наоборот, начинала носить исключительно старомодные длинные платья с оборками, увешивала стены своей комнаты картинами малоизвестных живописцев, пробовала писать стихи и страшно стеснялась их показывать. Одно время родители пытались пристроить ее в Министерство искусств, но девушка не имела ни малейшей склонности к административным делам. Отец считал, что с возрастом Кира утратит эту детскую непоседливость, мать потихоньку вздыхала и корила себя, что мало внимания уделяла дочери, старшие братья и сестры относились как к большому балованному ребенку.

— Хочет поехать в Багровое графство, — сообщил отец, страдальчески задрав брови к потолку.

— А в чем проблема? — не совсем понял Рэй. — Если железной дорогой через Люс, то…

— Да не в дороге дело, — перебил князь. — Далеко это, да и небезопасно. Чем она там заниматься будет? У нее ветер в голове и миражи.

— Она хочет там жить, — пояснила княгиня ровным голосом, за которым скрывалось волнение, поселившееся в ее сердце с тех пор, как дочь заявила о своей последней мечте.

— Дети пошли, — проворчал отец шутливым тоном, выразительно глядя на Рэя, — так и норовят за границу удрать.

— Я, как видишь, вернулся домой, как и обещал, — отпарировал сын.

— Ну хоть тебе ума хватило, — отец подмигнул и снова вздохнул, — но ты все-таки мужчина, который умеет стрелять и драться, а Кира — совсем девчонка, сдался ей этот вороний край…

— Я с ней поговорю, — кивнул Рэй и откусил кусочек душистой, еще теплой булочки.

— Попробуй, — с надеждой в голосе произнесла княгиня. — А теперь расскажи нам про свою девочку…

Большое спасибо всем, кто подписался, добавил в избранное и нажал на сердечко! Книга попала в Горячие новинки, и это очень греет душу автора)))

Миранда, которой вскоре предстояло стать баронессой Мирой Марстон, сделала попытку пройтись, но отойдя от ворот особняка, ощутила легкую дрожь. Упрямо подавив подкативший к горлу страх, девушка долго занималась собственным туалетом, и выслушав неоднократные заверения Тары в его безупречности, вышла за ворота быстрым шагом, но не дойдя до конца улицы, повернула обратно.

Мире хотелось плакать с досады. Она воображала, что как только окажется за пределами родной империи, так сразу начнется новая, восхитительная, наполненная яркими событиями жизнь, которая закружит ее многоцветным вихрем. А на самом деле она даже не может без Рэя выйти пройтись, как свободная женщина.

Мира не догадывалась, что родину нельзя обрести быстро. У девушки была своя комната — но ощущалась как чужая. Комната друга, возлюбленного — но не ее, она всего лишь гостья здесь, и ее пребывание когда-нибудь закончится. Нет, твердила она себе, не глупи, это просто страх, просто с непривычки. Она будет с Рэем, она никогда больше не увидит дворца, в котором протомилась всю свою недолгую жизнь, никогда ее нога больше не ступит на земли империи.

Мира вернулась в комнаты, ожидая, что Рэй скоро вернется и как всегда прогонит ее беспокойство уверенными ласковыми словами и нежными объятиями, но возлюбленного все не было. Уже и часы пробили восемь, и к ужину ее звали, но бывшая принцесса отказалась. Миранда проследовала в комнату Рэя, расхаживала по ней взад-вперед, то и дело подходя к окну. Словно годы одиночества навалились на девушку, она вдруг почувствовала себя снова в клетке, пусть это было всего лишь очередным неприятным ощущением, вроде ноющего живота в женские дни, но Мира не находила себе места.

Под руку попалась упавшая со стола газета, и руки сами зашелестели страницами, словно перебирание шуршащей бумаги могло успокоить и отвлечь.

Взгляд сам упал на заметку. «Мертвый город проснулся?!» гласил заголовок. Журналист со смаком описывал дым от пожаров и грохот взрывов, строя догадки о мистических силах, о древнем зле, разбуженном неосторожными игроками-женихами, сожалел о погубленных храбрецах и красавице. Мира невольно фыркнула. Уж кому, как не ей знать, что там было на самом деле.

Подумать только, еще три недели назад она была в этом жутком месте.

Всего три недели она живет с любимым.

Всего три недели она вообще живет.

Мира содрогнулась, вспомнив самодовольное лицо Суграза, так сильно стиснувшего ей руки, что остались синяки. При воспоминании о подслушанной беседе братцев Нитаза и Нираза к горлу снова подкатила тошнота. И Кейран — нахальный, уверенный в своей победе, его последний взгляд, полный бессильной злобы.

Но даже это воспоминание не принесло девушке никакого удовольствия. Не в ее характере было упиваться местью. Негодяй получил по заслугам.

Чтобы отвлечься от назойливо лезущих в голову дурных мыслей, девушка снова обратила взгляд на полюбившиеся картины. Особенно ей нравилась та, осенняя, от которой веяло доброй сказкой. Так Миранда и лежала на диванчике, пока яркие пятна красок не расплылись перед глазами.

— Мира? Вот ты где!

Она встрепенулась и угодила прямо в объятия Рэя. За окнами было гораздо темнее — значит, она задремала.

— Прости, я опоздал, — повинился княжич. — Заболтался с родителями, сам не заметил, который час… Позвонил сюда, но дворецкий сказал мне, что тебя нет в комнатах, я забеспокоился, а когда приехал, мне уже доложили, что ты спишь у меня в кабинете.

— Да, я заснула… — Мира сладко потянулась, чувствуя, как от звуков родного голоса у нее стремительно теплеет на душе, и былая хандра растворяется без остатка.

— А у меня для тебя сюрприз, — зеленые глаза Рэя загадочно блеснули.

— Какой?

— Идем на балкон, и увидишь…

На просторном балконе с изящной кованой оградой, увитой плющом, был накрыт столик.

— Держи, — Рэй протянул любимой одну из стоящих там чашек.

— Это шоколад? — Мира ощутила дразнящий теплый запах и улыбнулась.

— Ага, горячий шоколад! — подтвердил Рэй. — Но это не сюрприз, хотя наша экономка готовит его просто божественно. А сюрприз — вот он, смотри, начинается!

Он обнял любимую за талию и подвел к краю балкона, показывая на небо той рукой, в которой была зажата источающая сладкий аромат чашка.

Августовское небо прочертила яркая искорка, затем — другая, и Мира ахнула.

— Сегодня — Летний звездопад. Такое бывает очень-очень редко, — пояснил Рэй. — Красиво же, да? А еще можно загадать кучу желаний!

Мира с восторгом вглядывалась в небо, едва не забыв попробовать кулинарное творение экономки. Десерт оказался потрясающим на вкус — в меру сладким, нисколько не приторным, а даже с приятной горчинкой.

— Так, одно желание я загадал, остается его исполнить, — Рэй повернулся к возлюбленной и нашел ее горячие, шоколадные губы.

У Миранды захватило дух от этого пьянящего, сладкого поцелуя, и единственным желанием, пришедшим в ее закружившуюся голову, было — всегда быть вместе с возлюбленным.

 Вечер плавно перетек в ночь, а влюбленная парочка — в комнату, потому что было невозможно закончить его иначе, кроме как сжимать друг друга в объятиях, целоваться до умопомрачения. Задетая неосторожной рукой чашка перевернулась, и брызги недопитого шоколада оказались на разгоряченной коже и даже на простынях...

— Мама говорила мне не есть в постели, — вздохнул Рэй, поддевая ногтем шоколадное пятно на покрывале, когда они лежали рядом, счастливые и расслабленные. — Боюсь, ее воспитательные меры пропали даром.

Мира тихонько засмеялась не столько шутке, сколько выражению лица любимого, уткнулась в него и закрыла глаза.

— А помнишь, как я обещал жениться на тебе, если ты растолстеешь от шоколада? — вдруг спросил Рэй. Внезапный порыв оказался сильнее намерений сделать все по правилам: на колене, с кольцом и букетом…

— Помню, — прошептала принцесса, не открывая глаз. Все тело млело от приятной расслабленности.

— Мира… — голос Рэя вдруг слегка дрогнул от волнения, — Мира, милая, ответь, станешь ли ты…

— Нет!.. — Ответ девушки вырвался быстрее, чем возлюбленный успел закончить фразу. Тело мгновенно напряглось, словно сжатая пружина, сонный мозг лихорадочно заработал.

Зеленые глаза Рэя слегка расширились от удивления.

— Почему?

— Я… — принцесса опустила взгляд. — Я не хочу замуж. Я никогда не выйду замуж.

— Милая, — Рэй был немного раздосадован ответом, но попытался понять ее, — ты опасаешься, что став моей женой, потеряешь свободу? Ничего подобного, я не стану тебе ничего запрещать, как это принято у вас.

— Все равно, нет!

— Ну, если передумаешь — дай мне знать первому, хорошо?

Она покраснела. Этот удивительный мужчина встретив такой решительный, грубоватый отказ, еще пытался шутить.

— Рэй, прости, — девушка виновато уткнулась ему в грудь, ища защиты от обуревающих ее страхов.

— Я люблю тебя, — ответил он, ласково поглаживая девичью спину.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала Мира едва слышно, и это не было ложью. Чувство вины разливалось по ее телу, словно река в весеннее половодье. Рэй, ее Рэй, самый лучший, самый достойный, понимающий и любящий, даже сейчас, когда он не гладить ее должен, словно котенка, а наказать и вышвырнуть вон, раз она ему перечит…

Когда девушка сонно задышала на его груди, отвергнутый жених аккуратно отстранил возлюбленную, заботливо укрыл одеялом и, накинув на себя халат, вышел в маленькую гостиную.

Ему было совершенно очевидно, что решительный отказ Миранды продиктован только страхом, взращенным на почве золотианского воспитания, но как преодолеть этот страх, было непонятно. Княжич вспомнил, как мать и отец не раз предупреждали его, что отношения с девушкой, выросшей в такой обстановке, не будут безоблачными, но только теперь Рэй осознал, насколько родители были правы.

Как бы ему ни хотелось поскорее заключить брачный союз, придется помедлить. Решительный и целеустремленный мужчина даже попытался подбодрить себя, что сложные задачи решать куда интересней.

Глава 2. Годовщина свадьбы

Ох, влюбился я по уши

В царскую дочь!

На кухне императорского дворца в Краммаре который день царило лихорадочное оживление, и дело было вовсе не в приготовлении праздничной трапезы на несколько сотен персон, знающих толк в самых изысканных блюдах.

-     Мертвый город сгорел! — шептались поварята и кухонная подмога.

— Совсем, дотла! — округляли глаза забегавшие в кухню служанки или рабыни.

— Говорят, ни один из женихов не уцелел! Бумкало так, что аж до Щедрых гор слышно было! — наставительно подняв палец, но с каким-то детским восторгом в глазах, повторяла всезнающая старшая кухарка Маура.

Таулу и Аурию, наставниц женской охраны, слухи не обошли вниманием.

— Не уцелела наша девочка, — горестно качала головой Аурия, считавшая, что непокорная принцесса предпочла устроить пожар, чтобы погубить всех игроков и не достаться никому.

— Ну уж, — хмурилась Таула. — Недаром я ей амулет отдала, помяни мое слово — что-то нечисто с тем городом. Может, и ускользнула Миранда, ловкая она.

— Амулет этот твой… побрякушка, — всхлипнула Аурия. Она была очень привязана к Миранде. — Нам хочется верить в чудо, а кому как не нам знать, что чудесам в нашей стране неоткуда взяться.

— А я вот на старости лет поверила. — Таула потерла задумчиво свой узкий подбородок. — Знаешь, я сон увидела, на следующую ночь, как девочку нашу увезли.

— Сон? При чем тут твои сны? — удивилась Аурия.

Таула прижала палец к губам и многозначительно повела глазами. Чуткое ухо Аурии тоже уловило едва заметный скрип половиц.

— Слышала я, что надзирательницу Ариму хотят заменить, — мстительно ухмыльнувшись, громко произнесла Таула.

— И за что? Неужто не угодила господам? Она ведь для них так уж стелется, иная наложница в постели так не старается, — подыграла Аурия, следя за тем, как бесшумно подкрадывается к двери напарница и резко распахивает ее.

Звучный треск удара по голове и неприличное слово, за употребление которого Арима раньше неизменно секла воспитанниц розгами, показали, что чутье старой охранницы было верным.

— Ох-ох-ох, — с притворной заботой заохала Таула. — Прости меня во имя смиренной Ирис, Арима! Видишь, какая я растяпа старая! Давай-ка схожу к Элии, пусть примочку даст, а то вон каким ты украшением обзавелась.

На лбу разъяренной Аримы, действительно, набухала и краснела шишка.

— Ах ты старая карга! — зло выплюнула уличенная в подслушивании надзирательница женской половины. Коричневые губы дрожали от бессильной злости: против Таулы, которая, несмотря на почтенный возраст, до сих пор ежедневно тренировала молодых охранниц, у Аримы не было ни единого шанса. — Да чтоб тебя вся дворцовая охрана пришла поиметь!

— Да пусть приходят, — усмехнулась наставница по боевым искусствам. — Давненько я против мужика не выходила, старые косточки разомну!

— Хотела бы я посмотреть, кто на такие подвиги способен, — фыркнула Аурия.

— А! Непочтение! — взъярилась Арима. — И про это доложу, будьте уж спокойны! Новый министр-то, господин Фаркухар, такого не потерпит.

— Иди уж лучше шишку свою полечи да седину подкрась, — миролюбиво посоветовала Таула. — А то ввалишься к министру с красным лбом, саму за непочтение посекут.

Багровая от гнева Арима, обиженно прошипев что-то угрожающее, удалилась по коридору.

— Тьфу! — плюнула Таула. — Вот делать нечего дуре, до седых волос дожила, а все с господами заигрывать пытается! Подслушивает, вынюхивает, заговорщиц ищет. Ее обязанности — следить, чтоб у воспитанниц порядок был, а она все выслужиться пытается, можно подумать, похвала ей выйдет или медалька!

— Может, не стоило ее дразнить, — с сомнением произнесла Аурия. — Донесет ведь, наплетет демоны не разберут чего…

— Да что нам сделают? — бесстрашно пожала плечами Таула. — Насильничать не будут, не молодки мы, куда нашим такой подвиг! Мужчины у нас со вкусом утонченным, им подавай свеженьких да юных, а как на морщинки наши поглядят, так у них между ног все мигом сморщится. А побить-посечь, выгнать? Ха! И кто им будет охрану готовить? Преемниц мы пока не воспитали.

— При Колхане, может, и не сделали бы ничего. А новенький этот — видно, что голова дурная, может и прислушаться к таким вот шептуньям. Новая метла-то круто метет...

Таула все же осталась при своем мнении. Хитрая старушка, несмотря на свой преклонный по золотианским меркам возраст, медлила с воспитанием достойной преемницы под разными отговорками.

Чувство прекрасного золотианских мужчин глубоко и искренне оскорблялось видом женских морщин, седых волос, недостаточно упругих ягодиц или грудей, но почему-то вполне терпимо относилось к проявлениям мужских несовершенств — будь то хоть прыщи, хоть пузо до коленок, или пожелтевшие зубы.

Что касается нового первого советника, тот своим видом совершенно не напоминал благообразного Колхана. Фаркухар был среднего роста, тщедушный, с чуть кривоватыми короткими ногами. Круглая голова сидела на тонкой кадыкастой шее; оттопыренные уши на медно-красном лице с выступавшей вперед нижней челюстью и черными жесткими бакенбардами придавали его лицу несколько обезьяний вид. Выражения, гостившие на этом неприятном лице, менялись от подобострастного до разгневанного, при котором казалось, что его обладатель вот-вот лопнет от злости.

Сейчас лицо Фаркухара блестело от пота. С отменным усердием он копошился в бумагах, белыми сугробами покрывавшими всю поверхность его широкого стола из красного дерева. Здесь были прошения и кляузы, отчеты и приказы. Пальцы поглаживали документы со страстью, с какой ненасытный любовник касается кожи своей женщины.

Фаркухар приближался к вожделенной должности лишь во время краткосрочной опалы Колхана, вызванной самовольным участием Кейрана в предыдущих играх на руку принцессы Лорианы. Всю свою придворную жизнь Фаркухар пытался подсидеть своего предшественника, но неизменно уступал тому в уме и искусстве интриги. И надо же, какая внезапная удача — Колхан оставил двор… Из ума выжил, что ли?

Сейчас новый первый советник корпел над текстом поправок к новому закону о запрете оплачиваемого труда для женщин. С этим вопиющим нарушениям нравственности — женской работой, — было бы наконец покончено, если бы закон, так гладко выглядящий на бумаге, оставался таким же в реальности.

Жизнь же, словно строптивая дикарка, не желала подчиняться суровым мужским рукам этого блестящего закона. Наместники наперебой жаловались на отсутствие рабочей силы, которой нужно заменить женщин на освободившихся рабочих местах. Крючкотворы заваливали министерство письмами, прося разъяснить, законно ли использовать неоплачиваемый женский труд, или платить жалованье не самой женщине, а ее супругу. Все эти вопросы предстояло решать Фаркухару и его многочисленным подчиненным, желавшим отличиться перед новым советником, который частенько засиживался на рабочем месте до глубокой ночи, ведь стремление скорее разрушить то, что годами создавал Колхан, было намного сильнее, нежели потребность во сне.

— Сынок, ты спишь? Можно войти?

Не дождавшись разрешения, входящий скрипнул дверью и нетвердыми, шаркающими шагами, стараясь не расплескать теплое питье из стакана в подрагивающей руке, приблизился к широкой кровати, расположенной у стены. Помещение было темным, даже мрачным, через плотные бордовые гардины едва просачивался яркий дневной свет, приобретая зловеще-красный оттенок.

Комната была довольно неплохо обставлена, правда, без кричащей роскоши, свойственной домам богатых сановников. Разве что мебель была немного старомодной, да на обоях были заметны овальные пятна от снятых и унесенных зеркал. Впрочем, хозяин дома уже не мог позволить себе шиковать, как в лучшие времена своей придворной карьеры.

— Сынок? — робко вопросил несчастный отец. — Я тебе лекарство принес, тебе нужно восстановить силы...

Вместо ответа из вороха подушек и одеял донесся недовольный вздох.

— Ну, я поставлю тогда тут, на столик, — заторопился старик. Немного жидкости все же пролилось и впиталось в салфетку, посетитель зашаркал непослушными ногами и вышел, притворив дверь как можно тише.

Минуту-другую в комнате было тихо, затем из-под плотного покрывала показалась мужская рука, перетянутая жирной от мази повязкой. Красные, в ожогах, пальцы сомкнулись вокруг стакана, подержали его на весу, и вдруг резко с постели поднялся сам хозяин этой жалкой, изуродованной руки. Стакан с лекарством звонко ударился о ближайшую стену, разлетевшись в мелкие дребезги, а содержимое дополнило узор на обоях и ковре живописными потеками.

— Да пошел ты… — захлебнулся истеричным визгом больной, — пошел ты со своей заботой!..

Молодой человек обессиленно рухнул в подушки, разметав по шелковым наволочкам спутанные, свалявшиеся от пота пряди неровно остриженных темных волос. Лицо его сморщилось, по изуродованным щекам, может быть, впервые с младенческих лет потекли злые, жгучие слезы.

— Кто тебя просил, — подвывал он. — Лучше б я сдох!..

...Мало кто узнал бы сейчас в этом сгорбленном и раньше времени поседевшем старике уверенного, подтянутого и не старого еще первого советника Колхана. Впрочем, вернее будет сказать “бывшего первого советника”, ибо этот высокопоставленный господин больше таковым не являлся, находясь в отставке.

Бывшая правая рука Золотого императора сидел, вернее, утопал в громоздком кресле с высоченной спинкой, а перед ним почтительно стоял плотный низкорослый мужчина в рубашке и шапочке лекаря. Выражение лица целителя было самое скорбное.

— Скажите мне всю правду, — слабым, прерывающимся голосом попросил Колхан. — Прошу вас, дайте мне надежду!.. Сделайте невозможное!... Я заплачу, сколько скажете…

— Мнэ-э-э, — промямлил врачеватель, — вы сами понимаете, но восстановить… э-э… детородную способность невозможно, и…

— Да черт с ней, с детородной способностью! — перебил взволнованный отец. — Он будет… жить? Он точно не умрет?

— Я могу вас в этом заверить, — кивнул собеседник, стараясь не слишком кривить лицо. Выжить-то пациент выжил, чудом, но что это будет за жизнь? Такого же мнения придерживался и дорогой столичный хирург: он добросовестно прооперивал знатного пациента, несмотря на чувство острой брезгливости и мужского превосходства. От былой безупречной красоты остались лишь воспоминания и парадный портрет. Лицо и тело молодого человека было обезображено ожогами, в области паха были получены страшные повреждения, из-за которых ему навсегда придется забыть не только о заведении наследников, но и о плотских радостях вообще, сам юноша надышался дымом, и это чуть не стоило ему самой жизни.

Не подоспей вовремя тайно посланный не находившим себе места от беспокойства советником отряд, Колхан бы лишился единственного сына. Дурное предчувствие мучило его с момента включения Кейрана в список участников Игр на право первой ночи с принцессой Мирандой, и не дожидаясь окончания Игр, Колхан послал в Мертвый город несколько элитных наемников. Однако ожидаемая подмога обнаружила охваченные пламенем кварталы и только двух выживших…

Колхан украдкой постоял у двери спальни сына, приложившись ухом. Услышав приглушенные подушкой рыдания, с трудом подавил желание войти со словами утешения, которые копились у него в душе, но злополучный отец слишком стеснялся произносить их вслух.

Бывший важный сановник, фактически державший в руках бразды правления империей, горько вздохнул еще и от тоски по былой должности: сейчас бы отвлечься работой, написать парочку отчетов, продраться сквозь казенный язык докладов мелких наместников. Но после категоричного приказа императора отправить Кейрана в Мертвый город что-то надломилось в душе верного советника, и Колхан оставил любимую должность и двор, поселившись в этом скромном особняке в предместьях Краммара. Желание остаться наедине со своим горем переплелось с инстинктом самосохранения: его величество Адам отнюдь не был в восторге от неожиданной отставки советника, к которому он привык с юных лет. Новым первым советником стал господин Фаркухар, давно жаждавший занять это место, но Колхан за весь срок службы почти ни разу не давал подкопаться под себя честолюбивому чиновнику.

Теперь Фаркухар мог торжествовать от такого подарка судьбы — бессменный Колхан все-таки удалился от дел, и новоиспеченная правая рука императора уже развивала бурную деятельность. Но даже отойдя от большой политики, Колхан внутренне был уверен, что новый советник долго не продержится.

В смятении Колхан уныло слонялся по комнатам, и его одолевали исключительно мрачные думы. На глаза попалась утренняя газета, что тоже оптимизма не прибавило.

Колхан был против закона о запрете женщинам работать и, обладай он прежним влиянием, нипочем бы его не пропустил. За долгие годы нахождения у руля власти, бывший первый советник не мог не понимать, какие потери для экономики повлечет за собой этот принятый в спешке, непродуманный закон: мало того, что придется искать рабочих, согласных трудиться за жалкие крохи, которые можно было платить безответным женщинам, так еще и казна недосчитается весомой части налогов. Денег поступало слишком мало, чтобы удовлетворить запросы жадно запускающих в казну руки многочисленных сановников, не говоря уже о расходах на содержание дворца, армии и прочих государственных расходов. При этом Колхан понимал, что еще большей ошибкой было устанавливать новый налог: поборы нельзя увеличивать бесконечно, а население Золотой империи год от года нищало, приближаясь к опасной черте, когда терять беднякам будет нечего, кроме ветра в дырявых карманах.

Фаркухар же и не подумал отговаривать императора от непродуманного решения и взялся за внедрение новых законов и налогов с усердием самоубийцы, мылящего веревку.

«Переезжать бы надо, где потише», — подумал старик и встрепенулся: вот оно, дело, которым можно отвлечься. И Колхан стал прикидывать места, куда можно бы удалиться, чтобы попытаться пожить спокойно. Оставаться в предместьях столицы, когда дело пахнет жареным, ему не хотелось.

 Спасибо всем, кто подписался и поставил сердечко)))

Это небольшое имение на самой границе с Бирюзовым королевством было настолько далеко от столицы, что до него еще не долетели известия о новых законах. Величественный фасад особняка обветшал, но внутри дом был еще вполне пригоден для жилья, а стараниями хлопотливой супруги его владельца даже уютным. Она наняла деловитую и добросовестную экономку, железной рукой державшую штат слуг. Под ее руководством были убраны комнаты, отмыты окна, заблистала кухонная посуда и заиграли яркими красками освобожденные от пыли портреты в «галерее предков» — немного темноватом широком и длинном коридоре. Все эти люди когда-то жили при дворе, и почти каждый из них имел награды за безупречную службу.

Однако хозяин дома давно вынашивал мечту о продаже своего фамильного гнезда.

— Как хорошо здесь, далеко от столицы! — вырвалось у Эйнама, сидевшего у камина прохладным вечером, какие нередки в этих широтах в конце лета.

— Ты правда не скучаешь тут? — спросила Лориана, молодая женщина с тяжелыми, темными волосами, подчеркивающими фарфоровую белизну ее кожи.

— Любимая, зачем мне скучать, — пожал плечами супруг, отрывая взгляд от языков пламени. Тон его был таким же теплым, как потрескивающий в камине огонь. — У меня есть ты и наши дочери.

— Но твое положение… Твои способности… Ты заслуживаешь большего, чем быть моим мужем. — Жена грациозно опустилась в кресло рядом, но муж требовательно похлопал по бархату дивана, и та охотно пересела поближе, с удовольствием ощущая тяжелую мужскую руку на своей талии и прикосновения его мускулистой ноги к ее бедру. Коже стало горячо, словно и не было между ними преграды в виде шелка ее платья и дорогого сукна его штанов.

— Я давно мечтал назвать тебя своей женой, и моя мечта исполнилась, — раздался в тишине гостиной голос Эйнама, и каждое его слово ласкало слух Лорианы, но окончание фразы встревожило молодую женщину. — Я бы уехал прочь из этой проклятой страны, продал бы этот дом за бесценок...

— Но, милый, разве ты не будешь жалеть? — Она подняла на него свои чудные синие глаза, в глубине которых муж всегда тонул, словно в омуте.

— О чем мне жалеть?

— В этом доме жили твои предки…

— Предки! — хмыкнул он, и в голосе прорезалась горечь, жгучая, словно халифатский перец: — Мои предки служили верой и правдой предкам одного неблагодарного ублюдка, который недостоин верной службы. Мои предки тоже виновны в том, что пришлось тебе пережить…

— Не нужно. — Она легонько закрыла ему рот ладонью. — Я счастлива, я твоя жена, и это главное.

Эйнам хотел договорить, но близость тонких, неуловимо пахнущих знакомыми духами пальчиков жены сделала свое дело, не пропустив злые слова, кипевшие в его сердце. Он прильнул к ее ладони поцелуем, сначала легким и ласковым, а потом более продолжительным. В груди разгорался огонь, не менее жаркий, чем в камине, горяча кровь, и отблеск этого огня блеснул искорками в его карих глазах. Лориана ласково улыбнулась, понимая мужа без слов.

— Девочки спят? — спросил он с легкой хрипотцой в голосе.

Она понимающе кивнула, и муж прижал ее к себе, целуя в шею, стягивая ткань платья с хрупких плеч — сегодня жена была именно в том, что он больше всего любил снимать с нее, — и осыпал поцелуями белую кожу, двигаясь к ключицам, а потом ниже, зарываясь в ложбинку между полных округлых грудей.

— Любимая…

И ее ответ:

— Любимый мой…

Эти слова казались слишком просты и недостаточно ёмки, чтобы вместить в себя все чувства, которые рвались из навечно влюбленных друг в друга душ, из глубин их настрадавшихся сердец; и все же не находилось других слов, приходилось довольствоваться этими, да еще и немым языком тел, прижатых друг к другу на мягком пушистом ворсе ковра, рук, сжимающих или гладящих, переплетенных ног, гримас, которые смотрятся нелепо всегда, кроме минут страсти, дыхания — сбивчивого, прерывистого, горячего.

Она заснула на его груди, а он, как всегда, любовался спящей женой, и взгляд его не мог насытиться. Как она хороша! Скоро их очередная годовщина, надо будет подарить любимой что-нибудь особенное...

Он увидел ее впервые — такой печальной и хрупкой, с бледной до прозрачности кожей, с таинственными глазами, чарующую синеву которых она прятала за тонкой кожицей постоянно опущенных век, за пушистыми черными ресницами, которые теперь так часто щекочут кожу на его груди.

Она должна была достаться в жены чужеземному принцу, а его долг состоял в том, чтобы охранять ее. Нарушил ли он долг, впустив девушку в свое сердце? Нет. Он нарушил долг тогда, когда заговорил с ней, когда, желая ее утешить, рассказывал ей о нравах Бирюзового королевства, где она должна была править, а она, которая могла бы блистать на далеком троне, довольствуется ролью хозяйки старого, полузаброшенного поместья его предков.

Когда она произносит его имя, слух словно ласкает волшебная музыка, какую не сыграет самый искусный музыкант, а ее имя в его устах оставляет на языке сладкий и хмельной вкус вина, которого не поставляют даже к императорскому двору.

Он едва не сошел с ума от радости, когда случилось невозможное — наследник Бирюзового короля увильнул от бракосочетания, и Эйнам не мог не попросить руки девушки у ее отца.

Он честно дрался за нее на Играх, но победа досталась самодовольному и подлому ублюдку, а другой ублюдок, хоть и император, даже не потрудился восстановить справедливость. Распорядился выдать хорошую сумму, словно от содеянного можно было откупиться деньгами. Пока сам Эйнам оправлялся от раны, эту сволочь Кейрана услали подальше из столицы, и между местью и помощью возлюбленной, Эйнам выбрал спасение бедняжки принцессы от позорной участи быть утехой завсегдатаям веселого дома. Эта страница их истории для Эйнама стала самой позорной. За что Лора любит его? Он ведь не смог ее защитить… А позднее она сама запретила ему искать Кейрана, проявив удивительную для послушной жены решительность и упорство. Боялась потерять его, потому что он — отец их общих детей.

Забрав девушку, со страхом ожидающую жуткой судьбы, Эйнам через своего поверенного продал дом в столице и уехал с нареченной сюда, почти к самой границе с Бирюзовым королевством.

Он помнил, как она оживала здесь, как впервые заискрился потухший было взгляд, как слабая улыбка превратилась в широкую, счастливую, уверенную, как она с упоением занялась хозяйством и как он терпеливо ждал, когда она разрешит ему войти в ее спальню. И — через несколько месяцев — как она стыдливо опустила его руку на свой живот, желая сообщить ему о том, что теперь их больше, чем просто двое.

Сама Лориана не любила вспоминать те времена и, став законной супругой Эйнама, словно вычеркнула свое прошлое из памяти. «Я начала жить только узнав тебя», — говорила эта женщина, хрупкая на вид, но стойкая и решительная. Она выносила и родила мужу двух замечательных дочек, во внешности которых гармонично слились черты отца и матери, она превратила этот унылый особняк в уютное гнездышко, наполнила жизнь мужа новым смыслом и радостью. Дочерей счастливый отец назвал на Бирюзовый манер — Линда и Магда, словно желая даже выбором имени оградить их от золотианской женской судьбы.

Эйнам поднялся и взял жену на руки, услышав легкий дремотный шепот — кажется, то было его имя, — и отнес ее в их общую спальню, раздражаясь каждой скрипящей ступеньке. Рухлядь!

И впрямь, о чем тут говорить? К чему жалеть? Этот дом будет продан какому-нибудь столичному толстосуму, а в Бирюзовом королевстве найдется симпатичная усадьба. В конце концов, Эйнам мог бы поступить на службу к королю Шинвелу, который наверняка помнит его с хорошей стороны.

 Так думал Эйнам, засыпая, уткнувшись в сладко пахнущие волосы любимой супруги.

В Черном поселке, представлявшем собой несколько улиц с одинаково убогими домишками, выстроенными специально для углекопов, наступило воскресное утро. Заира открыла глаза и потянула на себя тощенькое, залатанное одеяло, с грустью осознав, что очнулась от чудесного сна. Девушке не хотелось покидать свое не слишком удобное ложе, но холод, от которого не могла спасти сыроватая постель, заставил ее подняться и выйти в кухню.

Из комнаты слышался раскатистый храп ее мужа. Заира вздохнула и принялась растапливать плиту. Из остатков молока, последнего яйца и нескольких горстей муки она нажарила тонких кружевных блинчиков, а в голове уже и так, и эдак ворочалась задача почище арифметической — из чего приготовить обед и ужин?

И хотя и говорится с алтарей храмов, что заработок — это дело мужское, только не больно-то проживешь на это содержание. Те гроши, что с щедростью принца выдал ей супруг, кончились уже шесть дней назад, и все это время Заира проявляла недюжинную смекалку, которая отличается, пожалуй, любая жена, чей муж понятия не имеет, сколько уходит на хозяйство! Но любые ухищрения бесполезны, когда запасы провизии на исходе, дров и угля на зиму не запасено, а кожа на единственных теплых башмаках уже лезет клочьями, намекая, что эти шедевры сапожного дела вот-вот расползутся прямо на ногах.

 Заира тяжело вздохнула: а ведь сегодня будет три года, как она замужем, вроде бы праздник, а настроение — кажется, что об ее душу почесывает когти целая стая облезлых, голодных, бездомных кошек. Хорошо бы муж про годовщину не вспомнил, как в прошлый раз, а уж сама она больше и не заикнется, хватило прошлогоднего опыта: дорогой супруг потребовал праздничного ужина и прочих увеселений для своей драгоценной персоны. А как же она, Заира? Разве она недостойна хотя бы на один день в году забыть про все семейные и бытовые неурядицы…

Заира перевернула последний блинчик, предусмотрительно накрыла остальные тарелкой с выщербленными краями и обернула кухонным полотенцем, чтобы не успели остыть. Ну да, она грешна, осквернила свою женскую суть мужским занятием — работой, но ведь заработком всецело распоряжался ее супруг, а Заира, как и положено женщине, смиренно просила у него на свои нужды. Еще полгода назад было полегче: муж тогда еще не повздорил с начальником и приносил домой деньги, но теперь он сидел дома, мрачный, даже и не пытаясь подыскать себе хоть какое-то место, а накопления растаяли быстрее, чем вот этот кусочек сливочного масла…

Заира напряженно прислушалась: храп утих, из комнаты мужа слышалась возня, но все же девушка рискнула обмакнуть тот самый, последний блинчик в масло и быстро-быстро начала жевать. Успела вовремя: когда в кухне появился заспанный, с опухшим лицом супруг и господин, стол уже был накрыт, посуда от готовки вымыта, а причесанная жена стояла с блюдом в руках, опустив глаза в пол.

Не удостоив супругу пожеланием доброго утра, Ахир занял главное место за столом, отведал приготовленных женой блинчиков, допил молоко и обратился к жене лишь когда она подала ему чашку кофе:

— Что это за бурда?

Заира промолчала. Кофе и впрямь был не слишком хорош: дешевый, второй раз заваренный из гущи, но другого взять было неоткуда.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

— У нас нет денег, — кротко ответила девушка.

— Молчать! — рявкнул Ахир, треснув кулаком по столу так, что зазвенела злополучная чашка. — Куда ты деваешь деньги, женщина? Я дал тебе пять золотых на прошлой неделе.

— Три из них ушли за наши долги лавочнику… — не поднимая глаз, ответила Заира, но муж не дал ей отчитаться.

— Долги лавочнику! Это ж сколько еды мы покупаем? — завелся Ахир. — И куда она девается, раз в доме нет даже нормального кофе, даже хорошего мяса нет, блины ем с одним маслом! Все ты, небось, лопаешь, тайком от меня, пока возишься тут, на кухне, и куда в тебя только лезет? А все не впрок, тощая как щепка, подержаться не за что! — Муж презрительно фыркнул, показав два кукиша перед собственной грудью, намекая на почти мальчишескую фигурку жены.

Заира молча слушала расходившегося супруга, и привычная обида заполоняла ее душу. Хоть бы раз он заметил, как она старается: и по дому хлопочет, и готовит вкусно, несмотря на то, что валится от усталости, возвращаясь от шахты, и за собой следит, пусть грудь у нее маловата, зато волосы роскошные, рыжеватые, густые, тяжелые — сколько усилий нужно, чтобы их мыть, расчесывать и укладывать в затейливые прически, чтобы мужу не надоело однообразие...

Хоть бы раз Ахир обошелся с ней ласково, сказал бы ей, какая она красивая, какая хорошая хозяюшка, а еще лучше — нашел бы новую работу, а ей запретил бы даже приближаться к ненавистной шахте! Заира с удовольствием бы осталась на хозяйстве, а ведь ей еще повезло — в отличие от многих женщин, она не спускалась в удушливые, темные недра, не катала тяжеленные вагонетки, а всего лишь засыпала отборный уголь в ящики. В кончики ее пальцев уже въелась угольная пыль, ладони утратили нежность, загрубев мозолями от лопаты, а спина ныла каждый вечер.

Как следует отчитав жену, Ахир поднялся из-за стола.

— Чтоб к моему приходу сварганила чего-нибудь посущественней, — наставительно произнес мужчина и, надев рубаху и штаны поновее, отправился по своим делам.

Заира прибрала стол, надела свое единственное приличное платье и отправилась в поселок. У нее не было накидки, которой порядочные золотианки ограждали себя от взглядов чужих мужчин, потому что супруг этой весной продал эту необходимую вещь, а деньги проиграл в карты и кости в кабаке во время ярмарки в соседнем городишке. Впрочем, не только Заира обходилась без накидки, многие женщины Черного поселка не закрывали лиц душными капюшонами, особенно летом. Жрец храма Харада и жрицы Ирис Смиренной уже охрипли, порицая женщин за бесстыдство, но поделать ничего не могли: эти широкие накидки мешали работать, а работали тут почти все.

Черный поселок, получивший свое мрачное название из-за угольной пыли, пропитавшей здесь все, располагался в довольно живописной ложбине: на горизонте виднелась гряда гор, завораживающе красивых и опасных. В горах рыскали банды разбойников, пасли скот непримиримые варвары, а за горами начинались чужие земли, принадлежавшие Серебряному царю, чьи подданные регулярно совершали набеги на многострадальные рудники.

Если же посмотреть в другую сторону, взгляд упирался в огромный отвал, уже начинавший порастать лесом в наиболее старых местах. Шахта — сердце и стержень этого места, позволявший кучке бедняков и каторжников влачить жалкое существование, тоже не могла оставаться незамеченной. Высокая башня с паровой машиной, приводившей в движение подъемники, рельсовый путь, выходящий из насквозь пропитанного угольной пылью сортировочного сарая и еще несколько хозяйственных построек.

Сейчас, в воскресный день, все население поселка отдыхало от целой недели рабского, непосильного труда: в дверях убогих лачуг стояли, покуривая, мужчины, по улицам шлялась еще трезвая солдатня, выискивая, с кем бы переспать, выпить или подраться. Этих Заира обходила десятой дорогой. Даже ей, невзрачной худышке, регулярно доставалась вслед порция свиста и скабрезностей. Женщинам фигуристым приходилось отбиваться от назойливых ухажеров, да еще получать колотушки от мужей, чтоб не приманивали к себе других мужчин.

Навстречу Заире попалась Ханима, известная на весь поселок сплетница и щеголиха, — вот и сейчас румяная, пышногрудая толстушка с острым взглядом была одета в легкую пурпурную накидку, как бы невзначай выставив из под нее белое кружево платья. Ханима вроде бы приветливо кивнула девушке, однако при этом бульдожьей хваткой вцепилась взглядом в незаметную штопку на рукавах, в неприлично торчащие из-под коротковатого подола щиколотки. Заира против воли покраснела, ощущая жгучий стыд, перемешанный с обидой: ее ли вина, что в свои восемнадцать она еще не перестала расти, а подол платья уже два раза выпустила подлиннее. А штопка… Может, богатейки вроде Ханимы тоже скрывают штопку на платье, под накидкой-то незаметно.

— Гуляешь, Ира? — спросила Ханима, а глазки-гвоздики словно впились в собеседницу.

— Некогда гулять, — буркнула Заира. — В лавку иду.

— А я будто бы слышала, твой муж задолжал Саридану, — не желала так просто отпускать жертву Ханима.

— Вот и расплатиться иду.

— Вот как, — глазки-гвоздики заблестели, словно кольнули, — расплачиваться, значит…

Заира поспешно вытащила из кармана краешек розовой ленты, чтобы по поселку не разнесся слух, что она расплатилась с Сариданом натурой.

— Вот, ленты отдам в счет долга. Спешу, мужу еще ужин готовить надо. — И ускорила шаг, пока настырная сплетница не привязалась еще к чему-нибудь.

Ленты, из блестящего розового шелка, с капельками бисерной вышивки, украшали ее волосы в самый счастливый день для девушки — в день ее свадьбы. Продавать или закладывать их было жалко до слез, но ничего более ценного, чем можно было соблазнить лавочницу, у Заиры уже не имелось.

— А я такое расскажу! Разиза вчера с одним офицериком путалась, вот уж честное слово, бесстыжая! — не отставала Ханима.

— Некогда, Ним, честное слово. — И Заира торопливо продолжила путь, не оглядываясь.

Слушать про Разизу было неинтересно. Что с нее взять, с безмужней? Дочка спившегося, опустившегося углекопа, которого давно никто не величал по имени, да и сам он без обиды откликался на позорную кличку Шлак. Отец ютился с дочерью в пристройке к конюшне, где их держали из милости: Разиза помогала конюху чистить стойла, иногда получая за это скудные подачки. Пьянчужка Шлак часто поколачивал ее, а порой таскался за ней по всему поселку, униженно выклянчивая медяк-другой на “полечиться”. Ну, дошла до бесстыдства. А как тут не дойдешь? Порой и не хочешь, а попадешься пьяной солдатне, брр...

 Заиру передернуло. Ей-то пока везло, ее только щипали и тискали, но от этого уж не спасешься никак. Такова мужская природа.

Лавочница, госпожа Саридан, молодящаяся старуха с расплывшейся фигурой, пощупала ленты так, как будто на ее кончиках пальцев сосредоточились все возможные органы чувств. Во всяком случае, Заира могла бы поклясться, что за одно прикосновение Саридан не только пощупала, но и понюхала, и даже попробовала на вкус розовую глянцевитую ткань лент.

— Золотой прощу, — пожевав губами, сказала лавочница, не торопясь отдавать принесенное.

Заира принялась было торговаться, но не ей было тягаться в этом искусстве с госпожой Саридан. И все-таки, девушке повезло: когда она уже совсем отчаялась, лавочница неожиданно уступила, разрешив взять немного овощей.

Порывшись в ящике с подгнивающим товаром, Заира выбрала свеклу и морковь получше, но мясо пришлось записать в долг, а сметану Саридан дать отказалась. Заира открыла было рот для очередной униженной просьбы, но тут в лавку из внутреннего помещения вошел сам господин Саридан.

Лавочник, господин Саридан, высокий и тощий как жердь старик с орлиным носом и всегда сжатыми в узкую щель морщинистыми губами, был настолько богат, что единственный из всего рабочего поселка мог позволить себе содержать юную наложницу. Эту девушку, тоненькую, с бесцветным личиком, крайне редко видели на улице, а на любые окрики она пугливо вздрагивала, словно от удара кнутом.

Заира ужасно боялась Саридана и, пролепетав «спасибо, почтенная госпожа», вышла из лавки с покупками. За сметаной было решено отправиться к соседке Румине, та даст, у них с мужем своих две коровы.

Румине злые языки приклеили кличку Художница, поскольку ее муж — неслыханное для мужчины дело — порвал со своей семьей, не желая бросить свою страсть к искусству. Не блистая особыми талантами, Ремхан был желчен, самолюбив и нервен: его пальцы были неспособны создать шедевр, а чтобы писать более-менее сносно, ему не хватало упорства и терпения, и, загубив очередную картину, неудачливый живописец приходил в ярость и крушил все вокруг. Деньгами он не умел распоряжаться вовсе, но женитьба на дочери писаря Румине поправила дело: бережливая и рачительная жена умело вела хозяйство, чтобы хватало и на еду, и мужу на краски и холсты. Невероятными ухищрениями она способствовала, чтобы Ремхана не прогнали с места помощника писаря за сварливый нрав и недостаточное усердие.

Соседка приоткрыла дверь на щелочку и, отпрянув, прошипела:

— Заходи быстрей!

Заира юркнула в узкий проход и ахнула: на лице Румины красовался слой какой-то засохшей грязи.

— Тише ты, — прикрикнула Румина. — Это средство для мягкости кожи… у старой Хазимы выведала, не за так, разумеется. Не хочу, чтобы прознал кто.

Заира поклялась, что никому не скажет, и, не глядя в глаза, изложила свою просьбу.

— Свекловник хотела сделать… Годовщина у нас.

— Твоему Ахиру кукиш без масла надо, а не свекловник, — непочтительно фыркнула Румина, и засохшая маска пошла трещинами на лице. — Ненадежный мужичонка, уж простит Ирис за грешные жалобы… Сколько он без работы?

— С весны… — вздохнула Заира.

— Четыре месяца, — загнула узловатые пальцы Румина. — А сам требует, подай ему то свекловник, то мясца жареного… Сколько ты там на своей проклятой работенке зашибаешь — гроши! И сметану ты мне не отдашь, не на что, денег тебе не прибавят. А у Саридана сметана стоит, словно ее с императорского стола прямиком привезли, все никак не лопнет, кровосос. А твой Ахир знай жрет да жрет, нет бы работу найти…

Заира заерзала на стуле, потому что Румина неизменно попадала в больное место: каждый раз госпожа Ахир надеялась, что муж обрадует ее известием о новой работе. Но дни проходили за днями, миновали недели, месяцы, а Ахир что-то не торопился устраиваться на новое место.

«Сегодня наша годовщина, значит должно случиться чудо!» — подумала Заира и заторопилась со сметаной домой.

Ее ловкие руки быстро почистили и нарезали овощи, пока на плите готовился мясной бульон. Готовить Заира любила, по кухне просто летала, хоть ее и часто удручала нехватка тех или других продуктов. Вот бы снова воскресенье было завтра, подумалось ей. Вставать чуть свет и тащиться на ненавистную работу не хотелось, но Заира загнала тяжелые мысли подальше.

Свекловник был готов как раз к приходу мужа, и, увидев Ахира из окна, супруга бросилась накрывать на стол и даже успела быстрым движением поправить волосы. Заметив, что муж не такой, как обычно, принялась ухаживать за ним, ожидая услышать радостные вести.

Съев две тарелки, муж положил жирную ложку прямо на праздничную скатерть и выдавил из себя:

— Указ вышел — запретили работать бабам.

Заира заморгала глазами от удивления, а затем с визгом бросилась на шею мужу:

— Миленький! Вот радость-то! Слава Императору! Я теперь совсем-совсем грешить не буду, ну вот ни на столечко, буду хозяйство вести образцово, — частила она, не замечая, как на челе мужа собираются морщины.

Вот оно, чудо случилось! Ирис сжалилась над ней, теперь-то уж не надо больше идти в ненавистный сарай, глотать угольную пыль и грести лопатой с утра до ночи. Теперь Ахир уж точно станет работать, ведь им станет не на что жить. Все у них наладится, семья станет образцовой: муж — работает, жена — хозяйство ведет. Жрицы в храме Смиренной Ирис всегда говорили, что все несчастья в семье оттого, что женщины работают, забыв о своем предназначении. А поди-ка не работай, есть-то каждый день хочется, да и зимы неласковые, жадные до тепла и солнышка, зато щедрые до трескучих морозов и снегопадов.

Домывая посуду, Заира даже напевала. Чудеса случаются: с каторжной работой покончено, и после этого просить богов о ласковом слове или подарке от мужа было уже просто верхом наглости.

Первое, что он почувствовал, открыв глаза — запах мясной похлебки с чесноком. Орик настороженно обвел глазами незнакомое помещение: дощатые стены, завешенное льняной тряпкой окно с пробивающимися полосками солнечных лучей. Рядом на деревянном табурете стоял стакан воды и лежал кусок свежей лепешки.

Есть не хотелось.

Память услужливо подпихнула последние воспоминания: битву, удар, от которого в глазах померк свет. И дальше — хоровод странных видений, в которых и хитроумный придворный крючкотвор не разберет, где сон, а где явь.

Рассудок подсказывал, что скорее всего, Орик попал в плен, но плен — это каменный мешок или сарай, вонючая солома, грязь, крысы, вши, помои вместо хлеба, но уж никак не нормальная кровать и не запах чесночной похлебки.

— Здоров же ты поспать, — сказал кто-то насмешливым дребезжащим тоном.

— А? — Орик повернул голову.

На плетеном креслице восседал седой как лунь старик с щербатой улыбкой и жгуче-черными угольями вместо глаз: до того пронизывающий был этот не по-стариковски цепкий и бодрый взгляд, словно из легенды про героя Алимана, заточенного в тело одряхлевшего колдуна. Одет странный дед был в халат, такой пестрый от вышивки, что в глазах рябило. Рядом с ним лежали спицы с вязаньем, а нитка серого цвета уходила в носик глиняного чайничка, стоявшего на полу.

 “Это у него там клубок спрятан, — подумал Орик, словно не было ничего важнее на свете, чем вот эта серая мохнатая пряжа. — От кошки, что ли?”

Словно в подтверждение его догадки, на ручку плетеного кресла вспрыгнул здоровенный полосатый котяра и, громко заурчав, ткнулся старику головой в подбородок.

-     Вы вяжете? — брякнул Орик, потому что головная боль мешала соображать.

Старик разразился скрипучим смехом, словно кто-то прошелся по рассохшимся половицам:

— Вяжу! Глаза мои не те, чтобы вязать, парень. Да и терпения никогда не хватало. Дочка вяжет. Пошла вот на кухню, а меня попросила приглядеть за тобой.

— Где я? — наконец-то спросил Орик, окончательно запутавшись, откуда здесь взялась дочка и при чем здесь кухня.

— Знамо где, — снова ощерился улыбкой задорный старик. — В рабстве!

И пока раненый снова пытался понять хоть что-то в происходящем, в комнату вошла девушка с красно-рыжей шевелюрой, собранной в высокий лошадиный хвост. Крепкая, невысокая, в цветастом переднике, она произнесла что-то протяжно и напевно, Орик не сразу разобрал — это было приглашение к обеду.

— Есть будешь? Оно для соображалки пользительно, — “перевел” старик слова девушки.

— Не-а, — отказался Орик, но старик обратился к девушке:

— И ему налей черпачок.

Эти слова Орик разобрал. Язык варваров, оказывается немногим отличался от родного — слова почти все те же, только произношение непривычное. Дочка — если это, конечно, была дочка, поскольку возрастом вполне годилась во внучки, похоже, вряд ли была старше самого Орика, — вышла в кухню и вскоре вернулась с подносом для него: миска с горячей похлебкой, деревянная расписная ложка, салфетка. Пододвинула лепешку, хотела помочь сесть, но мужчина кое-как приподнялся сам. Произнесла что-то вроде: “Ешь, болезный” и вышла, а за ней, путаясь под ногами и взмуркивая, выскочил кот.

Орик нехотя погрузил ложку в варево и сунул в рот. Похлебка была вкусной и согревающей, и он сам не заметил, как доел свою небольшую порцию. Отложив миску на столик, закрыл глаза и почти мгновенно погрузился в вихрь странных, фантасмагоричных снов.

Проснулся Орик уже когда за окном краснел предзакатный свет. Рядом, на кресле сидела та самая красноволосая девушка и бойко пощелкивала спицами, переплетая серую нитку в узорчатое полотно. Кот, доселе спящий у раненого в ногах, изогнул полосатую спину и сладко, заразительно зевнул во всю клыкастую пасть домашнего хищника. Орик неуверенно протянул к нему руку, и пушистый зверь, обнюхав протянутые пальцы, снисходительно потерся о них усатыми щеками.

— Добрый вечер, — спохватился Орик, обращаясь к девушке.

— До-обрый, — произнесла она, неуверенно и протяжно, и тут же покинула кресло. Через несколько минут в комнату вернулся давешний улыбчивый старикан.

— Очнулся, парень? То-то.

— Как вас зовут? — вежливо спросил Орик. — Вы кто?

— Я кто? — Старика явно позабавил вопрос. — Я Темихай, хозяин этого дома. Здесь живу я и мои дочери — Ележа, Сулуйма и Бойрина, их детки — Морихай и Муран, и маленькая Жейлина, а еще вон тот Лентяй, который, вроде тебя, продрых весь белый день. — Он кивнул в сторону вальяжно потягивающегося кота.

Орик слегка потер бровь, не зная, что на это сказать. По правде сказать, он готов был спать еще с неделю, настолько тело казалось налитым свинцовой тяжестью.

— Встать можешь, на двор тебя проводить? Иль совсем силенок нет? — без тени издевки спросил старик. — Бойрина тебе тогда ведро принесет.

— Могу, кажется. — Орик сделал движение подняться. Несмотря на золотианское воспитание, почему-то не хотелось заставлять огненно-рыжую девицу приносить к его кровати ведро. А уж выносить тем более.

На чистом упрямстве и при поддержке старика, оказавшегося на удивление крепким, Орик все же сумел выбраться во двор, огороженный невысоким забором. Дом как дом, добротный, каменный, рядом хлев и курятник. Рядом с кустом белокопытника лежала собака, при виде чужака вскочившая было с рычанием, но старик издал какой-то присвистывающий клич, от которого лохматый сторож успокоился и лег снова.

Добравшись до своей лежанки, Орик рухнул как подкошенный.

— Ишь, упрямец, — фыркнул дед с некоторым одобрением в голосе. — Значит, не ошиблась Бойринка. Она у меня умница, красная голова.

— Красная голова? — не понял Орик, и Темихай нетерпеливо махнув рукой, пояснил:

— Ну, по-вашему говорят, как его… — повел глазами в потолок, пошептал губами, — светлая голова. Соображучая.

— А-а, — протянул мужчина, хотя еще больше запутался. — Значит, я теперь ваш раб?

— Ну да, — покивал Темихай. — На ближайшие лет десять ты наша собственность. Конечно, оно может быть и… того, — неопределенно продолжил хозяин дома. — Это уж как будет, так будет, от судьбы не  уйдешь, как говорится…

— Вот как? Даже не на всю жизнь? — недоверчиво отозвался Орик, не понимая последних заковыристых фраз, да еще и произнесенных с сильным варварским акцентом.

— А ты у нас остаться, что ли, хочешь? — покатился со смеху старик, словно фраза, произнесенная его собеседников, была превосходной шуткой. — Шу-устрый парниша ты, варвар! Давай-ка травок попей, и на боковую снова.

Орик послушно выпил поданный ему той самой красноволосой Бойриной целебный отвар и заснул, едва коснувшись подушки. Последней связной мыслью, мелькнувшей в сонной голове, была: "Ну вот это я попал..."