Ло. Петрова и КОТ

Петрова

– Любимая, просыпайся.

Не-воз-мож-но! Невозможно глаз открыть. Я на автопилоте села и свесила ноги с постели.

Если ваш парень булочник, то будьте готовы к разным вещам. Например, к тому, что утро будет начинаться в три. Что мир надежно покроется белой тоненькой пылью, насквозь пропитается запахом корицы и ванили. А также кориандра, тмина, миндаля, марципана и те де, список бесконечный. А если еще родня парня терпеть вас не может до уровня ледяной ненависти, то подъем в три утра обеспечен, как условие выживания.

– Смотри, я приготовил тебе и твоему другу на завтрак ванильные крендельки, – бормотал мой парень, натягивая на меня последовательно трусы, майку, лётный комбез, ботинки и куртку, – и вчерашний пирог с телятиной.

– Твои сестры – самые жестокие отроки во Вселенной, – бормотала я с закрытыми глазами, ныла: – они молятся всякий раз, чтобы я сгинула на Дальних Рубежах. Сломала шею или хотя бы палец. Вместе с кнопкой пуска двигателей.

– Хорошо, – большой теплый булочник обнял меня, нахлобучивая шлемофон: – тогда давай объявим о свадьбе в воскресенье, и ты войдешь в мой дом как хозяйка…

– Ты с ума сошел! – я моментально растопырила глаза от испуга, схватила бумажный пакет с пирогом и крендельками, – спасибо, малыш. Ты лучший! До вечера.

Я приотворила дверь, тут же резко захлопнула. Раздался грохот и плеск воды.

– Дорогим сестрицам привет! – рассмеялась я, обходя ведро и лужу на полу. Застучала каблуками по лестнице вниз.

Веселые девчата, обхохочешься! Вот только фантазией обделила их Всеблагая. В третий раз один и тот же неудавшийся номер исполняют, надо бы их проучить, да ссориться неохота.

Апрельское солнышко уже показало розовые пальцы из-за моря. Мой дом от булочной в трех шагах. Я шла, насвистывая, с пирогом под мышкой.

Жизнь определенно удалась.

КОТ

– Вот гляди, брат, – Питер гордо показал лапой.

Дыханье перекрыло, в смысле, сперло. В самом углу основательно заброшенного сада стоял самолет позапрошлого века выпуска. «Дрэгонфлай» в простонародье прозванный Стрекоза. Участок территории, предназначенный под взлет, короткий и узкий, весь изрыт кроличьими ходами-выходами. Председатель Ассоциации Кролов смотрел гордо невозможно.

– Ты когда-нибудь в жизни звездолет видал, Питер?

– Но девчонка летает на этой штуке куда хочет.

– Да куда она хочет? На Правый берег в школу? – я задохнулся от возмущения и бессилия что-либо объяснить, – эта рухлядь атмосферная. Самолет! Дрэгонфлаю лет двести не меньше! Антиквариат, ему место на кладбище!

– Я хотел, как лучше, никаких других космолетов у нас нет. А кому место на кладбище – это вопрос спорный, – обиделся заслуженный кролл.

– Ладно, брат, я ничего плохого сказать не хотел, – я похлопал по спине старинного приятеля.

Когда-то мы вместе начинали в одной секретной лаборатории, я пошел потом по силовой линии, а он по размноженческой. Кто мог подумать, что лопоухий дойдет до кресла Председателя?

– Говорю тебе, брат, девчонка летает на самолетике куда угодно! Сам видел. А тебе зачем на планету Тихую? – кролл Питер округлил глаза до невозможности.

Провинция! Нифига в башке не держится.

– Не Тихая, а, – тут я понял, что сам забыл название. Вылетело.

Я уставился на бело-черного крола. От старости его мех словно побила моль. Тут и там виднелись проплешины.

Дальше медлить нельзя, иначе старый пень решит, что у меня Альцгеймер.

– Ну? – с нетерпением глазел Пит. Уши подрагивали от нетерпения

– Тип Хо, – родил я как мог.

– Азиаты, – со знанием дела кивнул согласно старик Пит,-, вечно у них названия дурацкие. А чо там?

– Я в отставку выхожу, – я сделал паузу для солидности, в отставку вышел еще два года назад, – хочу квартирку себе присмотреть для жизни. С садиком и чтоб хозяйка не старше тридцати. Ну и этаж не ниже двухсотого…

Я прикрыл глаза веками, замечтался. Еще неплохо было бы…

Рядом раздалось мелкое кхеканье. Я посмотрел. Древний председатель местной банды садовых грызунов деликатно хихикал, прикрывшись лапой.

– Что? – рыкнул я.

– Ничо-ничо, не смею сбивать тебя, тропер, с приятных мыслей. Желаю, чтобы все тридцатилетние хозяйки Обитаемого Космоса встали в очередь, дабы предоставить тебе стол и сад. Я все сделал для тебя, что мог. Советую убраться в кусты малины.

И Питер крол буквально растворился в воздухе. Смылся в узкой норе. Я нырнул за шпалеру. И заметил, что люк багажника дрэгонфлая не задраен до конца. Может быть, упасть на хвост девчонке?

Петрова

Дом, в котором я живу, очень старый. Его хозяин, неудачливый метеоролог, могучий дворцовый аналитик и мой лучший друг, получил «халабуду» в наследство. Сад вокруг дома, по-моему, еще древнее. Там живут семейство кроликов и нахальные кроты. С ними никто не борется, потому ведет себя эта компания как пожелает. Например, роет ямы и норы, особенно обожает взлетную полосу моей Стрекозы. В конце сада я держу свой самолет А-37. Машина была сначала коллекционным экземпляром. Но я сделала штурмовику турбоэфирный апгрейд. Летаю теперь, куда хочу.

У каменного крыльца исторического особняка стоял полноразмерный лимузин. Из тех монстров, что брачующиеся обожают заказывать на свадьбы. Чтобы обвешивать ручки дверей воздушными шариками и лентами, потом мотаться по городу, высовываться в потолочный люк, размахивать фатой и орать всякую фигню. Терпеть не могу!

Баронские гербы на дверях сообщали, что к мукам бракосочетания автомобиль отношения не имеет.

Из машины вышел водитель.

Я переложила пакет с выпечкой из правой руки в левую.

Водитель вынул из салона даму. Наталья Кей-Мерер, баронесса-мать собственной персоной. Многодумная маменька моего бывшего. Мы никогда дружны не были.

– Доброе утро, мадам, – вежливо сказала я. И присела в книксене. С пакетом в руках и в летной форме вышло не очень.

Но вельможная дама явно не имела настроения считать мои светские промахи.

– У нас ЧП, дорогая! Ты обязана нам помочь.

Баронесса уцепилась за мой свободный локоть и повела вокруг дома. Некоторым людям, чтобы выговориться, необходимо ходить.

Я знаю эту женщину давно. Мало что может выбить Наталью Кей-Мерер из седла. Но в этот раз ее младший сын и владыка здешней планерной системы постарался.

Самая младшая из сестер барона (у всех есть сестры на этой планете, куда не плюнь) принесла откуда-то щенка. Всегда крошка Камилла мечтала о собаке. Ухаживала за малышом, старалась.

– Позавчера какая-то нелегкая вынесла барона в коридор. Босиком! Скажи мне, моя хорошая, зачем ходить по главной галерее босиком? Макс попался сначала в лужу, потом в какашку. Всеблагая! Какая может быть какашка у животного размером с ладонь? Кей-Мерер орал так, словно вляпался в слоновью кучу! Я не могу ходить в своем доме как хочу и куда хочу! я не хозяин в своем доме! Я дома не в безопасности! Ужас! Пришлось собачку отослать на конюшню. Камилла не плакала, ни боже мой. Ни о чем старшего брата не просила. Настоящая баронесса. Всегда после завтрака или обеда складывала кусочки сырка или колбаски в тарелочку и относила маленькому любимцу на конюшню.

Мы остановились за домом. Глядели друг на друга, слезы наворачивались на глаза от грустного дворцового мимими. Баронесса достала из жемчужного ридикюля кружевной платок.

– А вчера ребенок пропал! – взрослая женщина разрыдалась, – как ушла после завтрака, так никто не видел бооооольшеееее!

Я изумилась:

– А собака?

– И щенок тоже исчез. Перевернули все денники и каретные сараи. Самолетный ангар весь облазили. Помоги нам, дорогая. Ты всегда выручала семью. Мы ведь тебе не чужие, – мадам Кей-Мерер промокнула слезы и посмотрела на меня, как на родную.

– Я готова, Наталья, конечно, я всегда любила маленькую Кам…

– Вот и хорошо, – моментально взяла быка за рога баронесса, – вылетай сейчас же в замок. Там позавтракаешь, Генри тебя обожает и позаботится. Макс заперся у себя в кабинете. Ни с кем не желает общаться. Поэтому ты вряд ли на него нарвешься, девочка моя. Всеблагая! Почему у тебя тут так воняет?!

Я вздрогнула на последний пассаж вельможной дамы и огляделась.

Воняло и вправду гадостно. Не сказать, чтобы старым трупом или заслуженными носками, но рядом.

Мы подошли к Стрекозе. Багажный люк не заперт. Вонь усилилась.

– У тебя в трюме кто-то сдох, – приговорила Наталья Кей-Мерер, – захлопни! В замке прикажешь, чтобы вымыли машину, как следует! Помнишь, как я выиграла штурмовик у тебя на пари в том году?

Она глянула на меня горделиво, прижав к носу платок.

– Строго говоря, это я его выиграла, – я напомнила несостоявшейся свекрови, как дело было. Захлопнула с треском дверку багажного отсека.

– Ничего подобного! Не придумывай, Петрова! Это мой Максик вернул тебе самолет. Как он тебя любил тогда…, – опытная, все на свете знающая женщина закатила глаза к небу, – но не суть! Приступай к делу, дорогая!

КОТ

Ну баба! Да у меня шерсть поднялась дыбом на хребте, когда услышал ее визгливый голос. Пила, тупая и ржавая. Воняет ей! Чем, спрашивается? Нормальный взрослый котовий запах. Да все кошки от Дальних Рубежей и до этого захолустья, когда чуют его, готовы идти за мной на край земли! И не только кошки.

А девчуля-то бедная! Боится эту тетку, прям слыхать, голосок сразу задрожал. Сразу на все соглашается, мяу против не сказала, бедолажка.

Я зацепил когтем дверку между салоном и багажником. Открыл. Хотел летчика рассмотреть получше. Ничего, нормальная. Блондинка. Я блондинок люблю, особенно пухляшек мягоньких. Эта, по человеческой моде, тощая, как хворостина, но личико ничего. Беленькое. Зовут-то как? Я повертел головой. «Петрова, летчик 3-го класса» мелкими буквами напечатано на карточке. Да. Я грамотный парень.

Мелкая вибрация внезапно сотрясла все. Двигатели? Я прижал уши, законно ожидая рева. Тишина. Мои когти – они сами лучше знают, что делать. Впились в ноль в покрытие на полу. Прыг-скок, трррр и секундная невесомость. Р-раз и пол стал стенкой, а потолок оказался напротив. Неназываемый! какая удача, что окошек тут нет! обблевался бы сразу. Что она вытворяет с машиной, эта робкая трусишка? Оййййй, бочка, что ли? Резко кидануло вперед и секундный провал в земном притяжении раскорячил в воздухе кабины. Хрясь! Сила тяжести очнулась и впечатала мое грешное полосатое тело в сиденье второго пилота. Я вогнал в его кожу когти насмерть.

Глаза у девчонки-пилота сделались, как плошки. Симпатичная! Ей идет.

– Неназываемый! ты кто?

КОТ

Девчонка быстро взяла себя в руки.

– Брысь в багажник, животное!

Чтооо? Мне брыськать?! Мои когти проросли в кожу кресла и пустили корни. Я ухмыльнулся:

– Там швыряет от стены до потолка, я не хочу.

Летчица, видать не ожидала, что я базарю на ее языке. Бровки подняла. Но в тему впадать не стала. Скомандовала:

– Пристегни себя ремнем.

Я нахально осклабился и вытащил кончик языка наружу:

– Может быть, ты видишь у меня руки? Чем пристегиваться?

Она ткнула в кнопку автопилота и повернулась в кресле ко мне.

– Ты зачем в Стрекозу залез, шаромыжник?

Я задохнулся от возмущения!

– Кто я?! я КОТ!

– А воняешь, как портовая гопота…

Мы препирались какое-то время. Летучая барышня настаивала, чтобы я убрался с кресла пилота, но прикасаться ко мне не желала, брезговала. Что еще раз доказывает бронебойную непрошибаемость настоящего котовьего запаха.

Потом она иссякла, выдохлась, вытащила бутылку с водой и напилась. После жаркой перепалки я бы тоже не отказался.

– Дай водички, Петрова, – я мирно попросил.

Она крепко завинтила крышку на бутылке и запустила в меня. Думает, что самая тут умная! Я поймал пластиковый флакон одной левой. За секунду взрезал когтем верх и отбросил его в сторону. И напился небрежно и влет. Девчонка пялилась во все свои прекрасные глазки. Они кстати у нее разного цвета: голубой и зеленый. Всегда мне нравились восторженные разноглазки. Ммм!

– Мерси, дорогая! – я метнул в нее пустую баклашку обратно.

Шустрая! Успела башку кудрявую пригнуть.

– Через десять минут посадка. Ноги в руки и чтоб я забыла, как ты выглядишь навсегда. Особенно, как пахнешь, – заявила кудрявая умница. Уселась в своем кресле прямо. Пристегнула ремни.

Даю левую здоровую лапу на отсечение, она хотела меня довести. Опозорить! Тварюга турбоэфирная! Она резко направила свой смешной самолетик верх к солнышку, зависла там на пару секунд и уронила носом вниз. Неназываемый! вся жизнь пронеслась перед глазами. Да я лично видел глаза мужика на дворцовой башне, когда штурмовик выровнялся и пролетел над флюгером. У меня были такие же. Нет. больше! Когти сами втянулись от ужаса, боясь врюхаться в кровлю. Незаметно пощупал кресло под собой. Сухо. Неназываемый! если Петрова заряжает такой финт каждый раз при посадке, то я не знаю! И как они ее еще не убили, эти придворные бедолаги?

– Убить тебя мало, – сказал я честно, когда шасси штурмовика зашуршало по широкой аллее дворцового парка, спросил: – тебе напарник не нужен, детка?

Петрова

Я равнодушна к животным. Особенно к вонючим, наглым, старым, облезлым, болтливым. Вонючим. Напарник! Нафига он мне? вонючий. Я взяла с полки для парашютов лошадиный стек. Не помню, откуда он там, пригодился. Показала коту:

– Убирайся подобру-поздорову.

Он мяу не сказал в ответ. Сполз с кресла и, сильно припадая на правую переднюю лапу, побрел назад к багажному люку. На жалость давишь, плешивый? Ага! А как ты бутылку вскрыл в одно касание? А? нечего было выпендриваться, никто тебе тут не поверит.

Я с грохотом захлопнула фонарь Стрекозы. Проверила замок на грузовом отсеке. Кот нырнул под живую изгородь. Я направилась к боковому крыльцу. Встретиться нос к носу с хозяином дворца и государства мне совсем не улыбалось.

– Добро пожаловать, мадам! – проговорил старый Генри, встречая меня на крыльце.

Всегда камердинер барона звал меня «мадам». Всегда был на моей стороне. Я обняла преданного слугу. Он честно вытерпел мое панибратство.

– Я накрыл вам завтрак, мадам, на малой веранде, – говорил Генри, показывая рукой направление движения, – сегодня чудесное утро. К тому же соловей поселился в саду на первой линии вишен. Исключительно приятная новость, мадам.

Я удивленно посмотрела на старика: соловей?

Генри улыбнулся чуть-чуть уголками глаз:

– Он звал любимую все раннее утро. Только недавно замолчал.

Я недовольно повела плечами. Что нашло на него? На камердинера.

– Расскажите мне лучше, что случилось.

Слуга снял блестящие колпаки с тарелок. Пышный омлет с лесными грибами, овсянка с пармезаном, шарлотка с ананасами, взбитая сметана с сахаром, панкейки с медом и вареньем, печеночный паштет холодный и сырное суфле горячее. Кофейник на спиртовке.

– Не многовато? Или ждем еще кого-то к завтраку? – я красиво улыбнулась.

– Повар соскучился по вам, – поклонился Генри.

Солнце грело. Вишни цвели и пахли. Я опустила вилку в омлет.

Со стороны деревьев раздался треск, топот, нечеловеческие вопли. Я отложила еду и помчалась на шум.

Кот сидел на вершине авокадо и швырялся оттуда недозрелыми плодами. Два дюжих садовника с военной сноровкой кружили вокруг и ловили ранний урожай синими пластиковыми корзинами. За поясом под фартуками у них угадывалось огнестрельное оружие. Подошел третий, самый внушительный, в руках он держал длинный шест с петлей на конце.

– Вот! Вот она! Это летчик Петрова! Я с ней! Мы вместе работаем, я ее напарник! Я не бродяга, у меня пенсионное удостоверение… Не смейте ловить меня удавкой, тупорылые свиньи! – вопил котяра неприятным голосом, шустро перебегая от ветки к ветке.

Пассаж про свиней явно не зашел охранникам. Один поднял с земли твердый как камень авокадо и метнул в нарушителя. Попал. Хам-пенсионер заорал и полетел вниз. Ребята ловко поймали его одним ажурным ведром, а вторым накрыли. Воцарилась тишина.

– Что происходит? – раздалось в саду, как гром с ясного неба.

Все участники, включая кота в корзине, уставились мне за спину. Я медленно обернулась.

Максим Август Отто Кей-Мерер был красив в шесть часов здешнего утра, как бывают прекрасны только бароны. Особенно, если они голубоглазые блондины двухметрового росту, прекрасного телосложения и двадцати пяти лет от роду. Легкая грусть в сердитых очах с длинными черными ресницами добавляет интересную нотку в образ безупречного владыки.

Мой бывший сверлил светлыми зенками исподлобья и молчал. Ждал ответа.

Пауза затягивалась. Охранник саданул шестом по корзине. Кот громко зашипел.

– Ну?! –сдвинул брови барон.

– Доброе утро, Макс, – я улыбнулась безмятежно их сиятельству, – небольшое недоразумение.

Я махнула небрежно лапкой в сторону громко шипящего пленника. Признавать, не признавать, сдать охране и забыть, как дурно пахнущий сон?

– Охранники приняли моего напарника за бездомного и устроили детские игры с погонями. Спасибо, что не пристрелили в служебном зашоре. Ребята, отпустите знаменитого спеца, не позорьте мундир.

КОТ

Я скатился на траву. Гады! Дуболомы несчастные. Подбили мою бедную правую. А левая не работает почти. Как мне великого спеца изображать? От стола печенкой гусиной тянет и сметанкой. Что ж мне на брюхе до них ползти?

Ну девчонка! Во дает! Не зря я всегда предпочитал блондинок-разноглазок. Самые лучшие они на свете. Петрова подхватила меня ладонью под пустой живот и понесла.

– Если ты сейчас же не смоешь с себя эту вонь, я утоплю тебя в фонтане.

Девушка рычит сквозь зубы. Но несет! И прямиком к столу тащит, к паштету и каше…

– Ты посадишь это за стол? – говорит высокомерно красавчик в домашних тапочках, – ты в своем уме?

А сам глаз от моей девчонки не отрывает. И как пялится! То ли задушит, то ли залижет насмерть, Все с ним ясно. Вмазался пупсик-барончик в летчика третьего класса по самые эти. Забыл! Опять забыл! По самые яблоки? Нет. По самые персики? Не то, все не то…

– Если господин кот обещает вести себя благоразумно, то гигиенические процедуры много времени не займут, и он успеет вернуться к столу.

Старикашка, с прямой, как палка, спиной отобрал меня у девчонки, усадил в кресло-каталку и повез, совершенно не интересуясь, а вдруг я против?

– Его сиятельство не в духе, не советую его раздражать, – равнодушно договорил слуга.

И тут я вспомнил! Помидоры!

– Ваш барон вмазан в Петрову по самые помидоры! – торжествующе объявил я.

Старик быстро накрыл мою башку полотенцем:

– Тссс! Это государственная тайна, господин КОТ.