Ломбард - дело тонкое 2

“Смотри, Аглая! Внимательно смотри!” 

Она послушно смотрела. Силилась понять, где она и что делает, но не могла. Туман, самое обычное в городе на берегу Финского залива явление в это время года, застилал глаза. Аглая видела туман и, казалось, могла даже пощупать его - таким он был плотным и будто скатанным из ваты. Странный туман, неправильный. Но на что она должна смотреть?

Зажмурившись, Аглая снова раскрыла глаза, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в молочно-белом пространстве бесконечной нереальности. Снова сон? Испугалась. Опять, опять приступы - не то болезни, не то дара! После задержания и истории со шкатулкой Аглая вызвала на дом доктора Голдштейна, и он принёс ей пилюли для сна. Успокоительное не сработало. Она наверняка на крыше, наверняка ходит вместо того, чтобы спать в своей постели, как благопорядочная девушка…

“Смотри!”

Перед глазами будто шаровая молния мелькнула - до рези! Аглая вскрикнула и вдруг увидела. Словно прозрела после долгих лет (или минут) белого тумана. В нём появились подобно стрелам, выпущенным из невидимых луков, какие-то следы в виде тончайших изогнутых нитей. Вот ярко-алая. она пронизала туман, скрывшись в нём, а потом белая мгла рассеялась, и перед Аглаей появился город. Крыши города. И в одну из этих крыш приземлилась красная звездочка, – или игла? – связав её нитью с другой крышей – той, что покрывала серое неприметное здание в самом центре столицы. Аглая удивлённо смотрела на это явление, а из серого здания МПН вдруг выстрелила другая звезда – уже зелёная и намного больше первой, уйдя высоко в тёмное ночное небо, упала куда-то за Адмиралтейство. Но куда? Что там? На это ли Аглае предписано смотреть?

Вскоре нитей было уже с полдюжины, и они радугами зависли над крышами, расходясь, будто лучи, из серого здания МагПотребНадзора.

Зрелище оказалось завлекательным, и Аглая любовалась на красоту с несколько минут, а потом вдруг подумала: почему МПН? Связано ли это с письменным прибором? Куда ведут нити? Ведь не случайно они указывают на крыши других домов, ой не случайно!

Так, стоп. Вот эта, жёлтая нить явно ведёт в район, где расположены лавки и родной ломбрад. А та, багряная в оранжевый, уткнулась кончиком куда-то в район Исаакия. И Эрмитаж, конечно же, не избежал участи быть указанным ярко-лиловой нитью… А что это за петля? Серая нить, временами вспыхивающая белым пунктиром, выходила из здания МПН и в него же возвращалась. 

Загадочно-то как!

Как завороженная, Аглая шагнула было вперёд, забыв об опасности, и вдруг проснулась, как будто её ударили. Как будто собиралась упасть, но до момента удара о землю вернулась из сна в реальность…

Она действительно была в своей постели - смятой, влажной от пота, сидела, вцепившись белыми пальцами в край одеяла, и смотрела на стену, где висело распятие. А ведь только что она видела там город, опутанный магическими нитями…

***

Кабинет Череповцева мало чем отличался от того, который занимал Богдан Казимирович Лазовецкий. Разве только письменный набор на столе был малахитовым и полным, да стульев вдоль стен стояло не пара, а с десяток. На одном таком и сидел сейчас начальник отдела движения магических артефактов.

– Вы поймите и меня, Богдан Казимирович, ну не могу я оставить без внимания пожелание…, – начальник кивнул на портрет государя. – Никак не могу. Графиня и баронесса имеют влияние при дворе и немалое. Обе сейчас обивают пороги приемных Её Величества и Её высочества, сеют раздор в императорском семействе. Не хорошо это.

Граф Лазовецкий и сам понимал, что нехорошо привлекать внимание к себе правящего семейства, а тем более их молодых и непредсказуемых отпрысков. Но что он мог поделать? Ультиматумы обеих дам – и графини Лазовецкой, и баронессы де Бюсси – месяц назад он оставил без внимания, а теперь пожинает плоды их надуманных обид. Одна – матушка, чтоб ей прекрасно жилось в имении под Тулой! – решила во что бы то ни стало женить его на воспитаннице Коробиной, а вторая – испортить карьеру, раз не получилось испортить жизнь, женив на себе. И ни угроза оставить без достойного содержания первую, ни четверка вороных в отступные второй не смогли угомонить дам.

– Милейший мой граф, повлияйте на собственную матушку и договоритесь, наконец, с госпожой де Бюсси. Я понимаю, что при нынешних обстоятельствах это будет не так просто, но постарайтесь как-нибудь. Иначе мне придется делать запись в вашем деле, а мне этого совсем не хочется. 

– Я постараюсь, Савелий Ильич.

– Вы уж постарайтесь, – весь разговор Череповцев не смотрел на Богдана прямо, как будто стеснялся или не считал себя вправе отчитывать Лазовецкого, вторгаться в его семейные дела. Такого не случалось никогда прежде. Начальник деликатностью никогда не страдал и мог отчитать и по батюшке, и по матушке. Не смотря на чины и заслуги, отматерит так, что покраснеют от смущения и самые дешевые проститутки.  –  Так чего я вас пригласил-то, Богдан Казимирович?

– Я слушаю вас, Савелий Ильич.

– Государь наш заинтересовался вашим последним делом, 

– Это которым? – Лозовецкий сразу не смог припомнить, которое из последних дел смогло бы привлечь внимание государя.

– Это когда вы проводили обыски и изъяли одну памятную шкатулку.

– Ах, это. Следствие еще ведется, шкатулку исследуют, но пока ничего толкового сказать не могут.

– Вы ещё, помнится, подавали прошение на посещение хранилищ Эрмитажа и дворцовых архивов. 

– Да подавал, но ответа из канцелярии еще не прислали. Дело это не быстрое, как оказалось.

– Его императорское величество решил удовлетворить ваше прошение. И…, – начальник отложил перо, которое крутил до этого в руках, нервно оттянул идеально накрахмаленный воротничок.  – Он берет дело на личный контроль. Не подведите меня, милейший Богдан Казимирович.

– Я постараюсь.

– И разберитесь, наконец, с вашими женщинами, граф! – хлопком ладони по столешнице завершил разговор. – Свободны.

Лазовецкий покинул начальника, вернулся на свое рабочее место. Но мыслями был ещё там, у Череповцева в кабинете и переживал далеко не самые приятные минуты. 

Угораздило же его!  Отчитали, как сопливого мальчишку. И за что?  Не за плохо завершенное дело, а за… скандальную репутацию.

Дважды привлечь внимание государя за короткий промежуток времени –  уму непостижимо. Ладно матушка и баронесса, они женщины и часто творят глупости по скудости ума, но вот кто накляузничал государю про шкатулку  и его заинтересованность в ней? 

Ну не чиновники же из канцелярии, ей-богу!  Обычное дело – в первую очередь проверять архивы в ходе следствия. Все архивы. Тем более в его отделе, где часто всплывают древние и иномирные артефакты, такая потребность возникает чуть ли не каждый день. И это в его обязанность входит визировать личной печатью каждый такой запрос. Ничего подозрительного или необычного, бюрократическая рутина.

Не о каждом деле знает государь, совсем не о каждом. Но вот узнал… И это настораживает.

А с графиней Лазовецкой надо что-то решать. Причем решать быстро и без лишних сантиментов. 

***

Магические нити или как они там могли называться по-научному, не давали Аглае покоя с самого утра, когда она проснулась в досадном настроении. И снова не выспалась. Но был один плюс: пилюли доктора Голдштейна не позволили ей лазить по крышам во сне. Она хотя бы спокойно лежала в своей кровати всю ночь…

Сразу же после пробуждения Аглая схватила перо и бумагу, записала места попадания выстреливших из крыши МПН указателей. Она ещё не знала, зачем ей это надо, но всё, связанное с письменным прибором ощущалось важным и значительным. Не зря, ох не зря попала в ломбард шкатулка!

Умывшись и одевшись, Аглая вышла из комнаты в столовую. Уматова уже была там - хлопотала с завтраком. Увидев хозяйку, прислуга остановилась, сложив большие сильные руки на животе, и осуждающе покачала головой, повязанной по деревенскому чистым голубеньким платочком. Губы поджала, сказала басом:

- Гляньте, как моя барышня собрались на службу иттить.

- А что такое? - удивилась Аглая, обернувшись к стеклянной горке. В отражении старинного зеркала работы мастера Блюма, восемнадцатый век, она увидела своё лицо, обрамлённое вуалью рыжих волос, таких сухих, что от малейшего движения они разлетались над головой, как дым из паровозной трубы. Надо же… Так была увлечена сном, что забыла причесаться! Нет, это никуда не годится. Ведь если бы не Уматова, так бы Аглая и вышла на улицу, так и пошла бы на виду у всех - даже без шляпки! Стыдобища…

- Ну? - с нажимом спросила Уматова.

Аглая приняла независимый и каменно-спокойный вид, прошествовав к столу, сказала:

- После причешусь.

Прислуга прищурила маленькие глазки, утонувшие в складках круглого лица, и схватилась за салфетку:

- Не хватало ещё барышне моей расхристанной за завтрак садиться! Не погляжу, что выросли, отхожу вот щас по филейной-то части. А ну-кась, быстренько причёсываться!

- Уматова, - грозно ответила Аглая. - Расчёт дам.

Прислуга ничуть не испугалась. Она наоборот подбоченилась и гордо, хоть и слегка пафосно, произнесла голосом, который срывался от трагичности слов:

- Тётушка ваша, Агата Володимировна, в гробу переворачиваются от таких ваших речей! Вот как раз щас, в ентот самый момент и переворачиваются, слышучи, как вы мне, верной вашей горничной, угрожаете из дома выгнать на старости лет. Ведь всю молодость, всю свою красоту отдала на служение вашей семье, а вы со мной так… Эх, Агата Володимировна, зачем, зачем вы меня, грешную, оторвали от мамки с тятькой, от жениха суженого, чтобы такие мытарства к старости лет родная кровиночка ваша мне готовили…

Аглая кротко вздохнула и, развернувшись, молча вышла из столовой. Если Уматова завела свою шарманку - это надолго. Лучше просто причесаться и не строить из себя хозяйку. Нервы сбережёт. Возможно.

Пока она тщательно приглаживала щёткой из барсучьей щетины непослушные волосы, пока закалывала их узлом на затылке, пока завтракала под нескончаемую тираду о тяжкой жизни в барском доме Уматовой, Аглая очень старательно пыталась забыть про свой сон и думать только о том, что ей предстоит сегодня сделать в ломбарде. Работа была очень увлекательная. Вчера истёк срок выкупа роскошного набора для пикника, сделанного из “старого серебра”. 

Аглая знала, что за ним не придут - не в том положении оказалась пожилая бездетная вдова. Могла бы давно выставить в зал, в стеклянный шкафчик, и уж получила бы за набор втрое дороже, чем заплатила. Но природная брезгливость ко всему, что касалось малейшего вранья или хитрости, мешала нажить капитал. Срок есть срок. А вдруг женщина найдёт деньги и вернётся за памятной вещицей? Нет, сроки Аглая выдерживала всегда и даже в ущерб себе. 

А сегодня срок вышел. Набор официально принадлежит ей, и нужно почистить старинное серебро, а для этого ей необходимо французское игристое вино. Свежее. Не выветрившееся… Такое подают лишь в двух ресторациях, куда она и наведается по пути в ломбард.

Уматова догнала хозяйку на пороге и почти силой всучила Аглае корзинку, прикрытую чистой тканью:

- Безголовые вы, барышня моя, аж жуть берёт иногда. Забыли ж, вчера мне говорили.

Аглая чуть не застонала от досады. Точно, ещё чуть-чуть и оставила бы дома чудесные зелья для очистки кармы! Чем бы обтирала рюмки и тарелки набора для пикника? Схватив корзину, взглядом поблагодарила старую служанку и направилась к калитке, где уже ждала её, как и каждое утро, пролётка.