Лорд-дракон. Его невинная

– Схватить бесстыжую! Чтобы ни шага из замка!

Тишину трапезной, где я ужинаю с отцом, разрезает грохот дверей, в помещение врывается холодный воздух и приносит вместе с собой виконта Себастьяна Айзенберга – моего будущего мужа, окруженного устрашающим кольцом охраны.

Его взгляд, обычно теплый и располагающий, сейчас обжигает презрением, словно кислота.

– Леонардо Астон, ты, кажется, перепутал честность с наглостью, а порядочность с мошенничеством! – обращается он к моему отцу, а голос, всегда такой мягкий, сейчас режет слух, как зазубренный клинок.

Отец роняет ложку, и тонкий звон оглушает воцарившуюся тишину. Он подрывается с места, смотрит на меня вопросительным взглядом, а мое сердце болезненно сжимается, предчувствуя недоброе.

– Себастьян, ты врываешься в мой дом, с порога обвиняешь в бесчестии, наносишь оскорбление моей дочери, твоей будущей жене! Как ты смеешь! – цедит мой отец, а я же ощущаю лишь ледяное онемение.

Себастьян отделяется от своей охраны и уверенным шагом подходит к столу.

– Смею? Да я должен был ворваться сюда с палачом и клеймом позора наперевес! – выплевывает он слова, пропитанные искренней ненавистью. – Мне донесли, что твоя дочь, леди Катерина Астон вовсе не та невинная голубка, за которую себя выдает. Что ты, – Себастьян переводит на меня  уничтожающий взгляд, – не девственница!

Земля уходит из-под ног. Эти слова, как удар хлыста, от которого перехватывает дыхание и полностью дезориентируют.

Отец шатается, словно от сердечного приступа и хватается за край стола. Он смотрит на меня с растерянностью и ужасом в глазах. Я же чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяную пустоту. Это какой-то сон.

– Это ложь! Наглая, омерзительная ложь! – кричу я, вскакивая со стула. – Себастьян, это неправда! Ты же знаешь меня, знаешь, как наш брак важен для меня. Я бы никогда не посмела так бездарно все разрушить.

– Ты и твой отец пытались обмануть меня, Катерина, виконта Айзенберга! Обесчестить мой род, мой статус! – Себастьян тычет пальцем в моего отца. – Ты хотел породниться со мной, чтобы спасти свои земли, умолял, предлагал все, что у тебя есть, а взамен подсунул использованную девку!

Отец со всего размаха ударяет кулаком по дубовому столу и от злости покрывается красными пятнами.

– Я барон Леонардо Астон, всегда чтил и чту законы нашего короля. Честь и достоинство не променяю ни на какие земли. Я знаю свою дочь, я воспитал ее правильно, а ты смеешь говорить мне, что я обманщик и мошенник?

От бури, что разворачивается в трапезной, разбегаются слуги. Кто-то скрывается за стенами кухни, кто-то жмется к стенам. Я и сама бы сейчас с удовольствием провалилась сквозь землю, но реальность оказывается совершенно непредсказуемой и жестокой.

– Знаешь свою дочь? Тогда объясни это! – Себастьян выплевывает слова и щелкает пальцами.

Пришедшие люди вместе с виконтом расступаются, и два охранника грубо выбрасывают в центр помещения избитого молодого человека.

Сердце останавливается в ту же секунду, а мир вокруг начинает быстро крутиться. Я узнаю его.

Это Джон, сын нашего мельника. Его лицо в синяках и ссадинах, рубаха грязная, в бурых пятнах, рукав оторван, а из разбитой губы сочится кровь.

– Что вы с ним сделали? Зачем он здесь? – восклицаю я и, не в силах больше держать слезы, зажимаю рот ладонью, чтобы не зарыдать навзрыд.

– Что Катерина, так распереживалась за своего любовника? Нужно было думать, когда раздвигала перед ним ноги! – гремит голос Себастьяна, а меня каждое его слово пощечиной ударяет. – Вот он, твой герой, Катерина! Твой возлюбленный! Тот, кто лишил тебя невинности, которую ты собиралась продать мне!

Себастьян хохочет, но в его смехе нет радости, лишь злоба и презрение.

Я в ужасе смотрю на Джона и понимаю лишь одно, что все это полный абсурд, какой-то сюр, спектакль.

– Это ложь! – кричу я и бросаюсь к парню.

Я действительно знаю его. Хотя мы и из разных слоев общества, но мы плотно общались в детстве. Еще с тех времен, когда я десятилетней девчонкой убегала из дома от надоедливых учителей и пряталась в нашей деревне среди местного населения.

Так я и познакомилась с Джоном, когда в очередной такой побег я спряталась за мешками с мукой на старой мельнице, а мальчишка, который в тот день помогал отцу управляться с помолом, заметил меня, но не выдал.

– Джон, скажи им правду! Скажи, что это все клевета, что мы просто дружили, – слезы текут по щекам и застилают глаза, а он все молчит. – Джон, они заставили тебя, верно? Скажи, что между нами ничего нет!

Я падаю на колени рядом с парнем и пытаюсь уловить его взгляд, но Джон молчит, его глаза опущены, а тело дрожит.

Под пытками и страхом он сдался и признал то, чего не было. Потому что ничего между нами нет! И быть не может! Потому что я чиста, невинна, а все слова, что вылетают из черных ртов – клевета, кому-то очень нужная ложь. Или ошибка?

Страх пронизывает до костей, если сейчас что-то не предпринять, то случится непоправимое.

– Вы избили его! Себастьян, зачем? Ему нужен врач, он от боли и слова сказать не может.

– За то, что этот шмат мяса посмел прикоснуться к будущей жене виконта Айзенберга, он поплатился не только своим здоровьем, но и мельницей отца, – с каким-то чудовищным наслаждением чеканит Себастьян, а я поверить не могу, что он настолько жесток.

– Джон! Ну не молчи! Скажи хоть что-нибудь! – трясу я парня за плечо, а он лишь ниже опускает голову, а на пол капает розовая жидкость.

Он плачет?

Себастьян теряет терпение и взрывается.

– Посмотрите на нее! Разыгрывает спектакль невинности! Барон Астон, вы хотели использовать меня, чтобы я спас ваши прогнившие земли, а сами пытались подсунуть мне поврежденный товар! Да может быть, она уже понесла от деревенского выродка! Или это ваш недалекий план?

Отец, наконец, выходит из оцепенения, но я больше не вижу на его лице былой уверенности во мне.

– Себастьян, я клянусь тебе… Это какое-то недоразумение. Моя дочь Катерина – честная девушка. Она никогда бы не посмела опорочить наше имя.

– Довольно! – обрывает его Себастьян, и в его голосе слышится непреклонная сталь. – Я не намерен слушать твои лживые оправдания. Ты хотел породниться со мной, чтобы спасти свою семью, но ты осмелился обмануть меня! За это ты заплатишь. За это заплатит и твоя дочь!

Меня колотит нервная дрожь, ледяной ужас сковывает душу, я должна доказать, что невиновна, обязана спастись. Иначе меня ждет суд, и он будет страшнее угроз Себастьяна.

– Джон, – говорю я, смотря прямо в его избитое лицо. – Скажи правду, пожалуйста. Ты же видишь, к чему приводит твое молчание. Или тебе запретили? Себастьян! Ты запретил ему говорить? Пусть скажет, что все происходящее – невероятная ошибка.

Виконт склоняет голову набок, затем ухмыляясь, кивает своей охране. Те подходят, подхватывают избитого парня под руки, ставят на ноги, и я поднимаюсь следом.

– Джон?

Джон долго молчит, потом поднимает на меня заплаканные глаза и, наконец, открывает рот.

– Да, моя госпожа, – шепчет он. – Я был с вами. Мы… мы любили друг друга.

Признание Джона ударяет на поражение в самое сердце, отец бледнеет, его шатает, и он оседает на стул. А Себастьян смотрит на меня взглядом победителя, и нет в его глазах ни капли снисхождения, лишь холодное, расчетливое презрение.

– Леди Катерина, ты, лживая невеста, которая посрамила мою честь. Для дальнейшего разбирательства я требую немедленной врачебной проверки. Прямо сейчас.

Мир вокруг меня рушится. Предательство. Ложь. Боль. Я не могу поверить, что Джон, тот самый парнишка, который не раз прикрывал меня от гнева своего отца, которому я половину детства таскала деликатесы, мази для разбитых колен, который гордился тем, что мы друзья, сейчас предал меня, сказал именно то, что хотел услышать Себастьян.

Пусть наши дороги с Джоном разошлись, и лет с четырнадцати, когда моя милая мама умерла, а земли стремительно стали чахнуть, мы перестали общаться, но я все равно с теплотой вспоминала своего друга детства. А он, оказывается, затаил на  меня обиду? За что?

Я не сломлюсь, буду бороться за свою честь. Себастьян хочет проверки? Будет ему проверка! Униженная, оскорбленная, но я докажу всем, что я не лгунья, не мошенница, что ценю честь и собственное достоинство.

– Это ложь! – не своим голосом говорю я. – Он лжет! Его заставили!

Но больнее всего видеть отца, который словно состарился на сотню лет, посерел, поник и сидит с потухшим взглядом.

– Отец, Джон говорит неправду! Ты веришь мне?

Но отец даже не поднимает на меня глаза, чем душит сильнее самой безжалостной петли.

Я не могу отказаться от врачебной проверки, иначе открыто заявлю, что она меня страшит из-за раскрытия правды. Но и пройти ее – невероятное унижение.

Смогу ли я потом собрать свой мир заново? Выбора нет. Если отступлю, меня ждет большее наказание, чем раздвинуть ноги перед лекаркой. Уж Себастьян прогонит меня по всем канонам наших законов.

– Я чиста и невинна, – зачем-то повторяю я, но это больше никому не интересно.

Себастьян усмехается.

– Довольно, Катерина. Твоя ложь раскрыта. Приступайте к проверке, — приказывает он своим охранникам.

Они бросаются ко мне, хватают за руки, и я понимаю, что сопротивление бесполезно. Все кончено. Я проиграла, и пусть я осознаю, что это унижение может спасти мне жизнь, все равно инстинктивно пытаюсь вырваться.

– Нет! – кричу я, дергаясь от их хватки. – Не смей со мной так поступать, не смей прилюдно лишать чести! У нас есть семейный врач, отдельная комната, мы пошлем за ним!

Но мой протест бесполезен. Охранники силой затаскивают меня в соседнюю комнату, которая выступает гладильной, где уже очищен стол от белья, а незнакомая мне лекарка натирает руки обеззараживающим средством.

Я чувствую, как надежда гаснет, оставляя лишь страх и отчаяние.

Меня укладывают на холодный стол, руки вытягивают над головой и сильно прижимают к столу, не шелохнуться.

– Ноги тебе тоже держать? Или сама согнешь и расставишь? – хрипит старая лекарка, а у меня от позора перед глазами все плывет.

Понимаю, что ничего не изменить, меня хотя бы не раздевают догола, поэтому сгибаю ноги в коленях и развожу в стороны.

Смотрю на врача, на ее бесстрастное, истерзанное морщинами лицо и понимаю, что она лишь инструмент в руках Себастьяна. Она не остановится ни перед чем, чтобы выполнить его приказ.

– Я невинна, – шепчу я, но мой голос тонет в шумном дыхании присутствующих.

Они милостиво стоят над головой, по бокам от стола, но моего позора это не умаляет.

Лекарка склоняется у моих ног, просовывает руки под юбку и лишает нижнего белья. Ее ледяные пальцы касаются кожи, стремительные действия выбивают дух, я закрываю глаза, ожидая неизбежного и вся содрогаюсь от страха.

– Я невинна, – шепчу я снова, но никому мои убеждения не нужны.

Белые стены давят, отпечатываясь в памяти лютой душевной болью и отчаянием. Отвратительный запах лекарства бьет в нос и вызывая тошноту.

Себастьян стоит в углу, скрестив руки на груди, в его глазах застыло торжество. Он наслаждается моим унижением, его губы кривятся в презрительной усмешке.

Как я могла подумать, что с этим человеком можно иметь дело, выйти замуж, прожить жизнь?

Как я могла довериться ему, поверить его ласковым словам, обещаниям, мужскому слову?

Он все это подстроил, только я не понимаю зачем. Какой во всем этом смысл?

Отец. Я ищу его глазами и нахожу. Он стоит у стены, бледный и сломленный. Его взгляд полон боли и разочарования. Он молчит, не заступается за меня, не верит мне. Тяжело дыша, он отворачивается и выходит из комнаты. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, отрезая меня от единственной поддержки.

Лекарка, освободив для себя доступ и изрезав мое белье, снова принимается дезинфицировать свои руки. Ее лицо – непроницаемая маска, ни тени сочувствия, ни намека на эмоции. Кажется, будто я попала в кошмар, из которого нет выхода, время здесь застыло и практически не двигается.

Охранники стоят по обе стороны от стола, молчаливые и неподвижные, как статуи. Их присутствие усиливает чувство беспомощности. Я чувствую себя обнаженной и физически, и морально. Все эти посторонние люди видят меня в самый уязвимый момент, и я ничего не могу с этим поделать.

Ледяные пальцы старой лекарки снова касаются моей кожи, и я вздрагиваю. Она проводит осмотр бесцеремонно и быстро. Каждое прикосновение, словно удар ножом в самое сердце. Мне хочется кричать, выть, умолять ее остановиться, но я не могу издать ни звука. Горло сдавливает спазм, слезы текут по щекам и обжигают кожу.

Себастьян наблюдает за происходящим с явным удовольствием. Его взгляд скользит по моему телу, по быстро вздымающейся груди, с похотью и одновременно с презрением.

Мне противно. Я хочу плюнуть ему в лицо, выцарапать глаза, но я беспомощна. Сейчас я всего лишь тряпичная кукла в его руках.

Проверка заканчивается. Лекарка вымывает руки, снова их дезинфицирует, а в глазах ничего, кроме безразличия.

Старуха поворачивается к Себастьяну и произносит холодным, бесстрастным голосом:

– Она не девственница!

Комната взрывается. Я кричу. Не от боли, а от отчаяния. Это конец. Хуже смерти.

Себастьян торжествует, его усмешка становится еще шире, он подходит и наклоняется к моему лицу.

– Ты лгунья, Катерина, – шепчет он. – И поплатишься за свою ложь.

Отец. Я ищу его глазами, но нахожу только пустоту. Он не верит мне, оставил одну, тоже предал. И мой мир рушится окончательно.

Я закрываю глаза. Пусть все закончится, пусть меня накажут, пусть убьют. Я больше не могу. Это слишком.

Внутри пустота, только боль, невыносимая и всепоглощающая. Я сломана. Растоптана. Уничтожена. И скоро предстану перед позорным столбом.

И это кому-то было нужно.

Виконту Себастьяну Айзенбергу.

Моему жениху.

Моему будущему мужу.

А теперь палачу.

– Схватить ее и в чем есть в карету, – отдает он четкий приказ.

Охранники стаскивают меня со стола и ведут на выход.

– Куда ты меня ведешь? – отчаянно кричу я.

– Ты знаешь. В тюрьму. И, Катерина, обещаю, первый удар плетью тебе нанесу я.

Катерина Астон

Себастьян Айзенберг

Мне страшно, жутко страшно, отчаяние пробирает до костей, рыдания рвутся наружу, но жалости ко мне не испытывает никто.

Охранники виконта крепко удерживают за предплечья. Так крепко, что я ощущаю жжение на коже под платьем, и тупую боль, после которой на руках останутся синяки.

Себастьян стоит, выпятив грудь, и смотрит победителем. В его взгляде насмешка, презрение и гнусное ликование.

Конечно, он же победил женщину, унизил, сломил и сейчас упечет в тюрьму. За такое нужно ордена давать, да земли в королевстве Аквилон раздавать.

Я бы рассмеялась над его гордостью в победе над хрупкой баронессой, да только эта несчастная и есть я, и для меня ничего еще не закончилось. Отсюда и страшно.

Себастьян идет следом, следит, чтобы я не сбежала, хотя куда мне бежать, когда мой дом здесь и другого укрытия у меня нет.

Здесь и мой отец, единственный близкий человек, который остался в моей жизни. Мы всегда были поддержкой друг другу, после смерти мамы стали еще ближе. Да, он жесткий, довольно закрытый на эмоции барон, но я всегда чувствовала его любовь, заботу и тихую тоску, когда он смотрел на меня, видимо, вспоминая маму.

Проходим через трапезную, слуги все еще прячутся, стол не убран, но отца здесь нет. Я встречаю его в вестибюле замка, у подножия парадной лестницы, где он сидит на последней ступени и бессмысленно смотрит в пол.

– Отец! – кричу я, но он не реагирует, тогда я дергаюсь в капкане рук охранников, пытаюсь замедлить наш ход, остановиться, чтобы достучаться до папы, но у меня ничего не выходит. – Отец, ну же, сделай что-нибудь! Они увезут меня в тюрьму, а затем накажут!

И на этих словах барон Леонардо Астон поднимает голову, находит источник звука и смотрит так, что у меня душа леденеет.

Его светлые, выцветшие глаза стали почти бесцветными, пустыми, невидящими, но вот он находит мое лицо, и тут же мимика сменяется с безразличия на невыносимую драму.

Я судорожно мотаю головой.

– Нет, отец, нет! Не верь им! – кричу я, но охрана уже отворяет парадные двери, и холодный осенний воздух тут же пробирается под тонкую ткань платья. – Отец! Я невинна! У меня никогда не было мужчины! Они все лгут! Я не знаю зачем! Вызови нашего лекаря, потребуй перепроверки, добейся, чтобы меня оправдали. Это же просто, папа!

Более сильную душевную боль я испытывала только тогда, когда навеки ушла мама. Все можно исправить, только смерть исправить нельзя.

Вот и сейчас мне страшно, но я знаю правду и то, что все можно исправить, главное – попытаться. Отец пусть и банкрот, но у него достаточного связей и знакомств из прошлой благополучной жизни, чтобы добиться справедливого суда, пересмотра доказательств и честной врачебной проверки.

Только он почему-то по-прежнему молчит.

– Стойте! – приказывает Себастьян охране, и мы замираем в проеме дверей. – Леонардо, твоя дочь отправляется в тюрьму в ожидании суда и приговора. Ничего не хочешь сказать на прощание?

Отец смотрит на моего несостоявшегося мужа, затем снова на меня.

– Я ничем не смогу помочь тебе, – говорит папа, а на лице застывает физическая мука. – Ты опозорила наш род, меня, осквернила  светлую душу своей матери. Ты нанесла оскорбление виконту Айзенбергу, вынудила его на пустые растраты на свадьбу, унизила, как мужчину перед светским обществом и втянула деревенского мальчишку в свои игры.

– Нет, папа, нет! Все не так! Почему ты мне не веришь? Я же дочь твоя, продолжение твоей плоти и крови, ты знаешь меня лучше, чем кто-либо! Почему ты веришь ему?

– По закону королевства и общественной этики, твой жених, с которым ты официально обручена, имеет право требовать у суда для тебя наказание, имеет право требовать морального возмещения и... отказаться брать тебя в жены.

– Отец... – мой голос теперь тихий, обреченный, потому что папа совсем не на моей стороне.

– При свидетелях лекарка доказала, что ты лишена невинности, а значит, виновна.

– Папа, посмотри на меня, это же я, твоя Катерина, дочь, которую ты любишь, за которую всегда стоял горой. Что сейчас произошло? – говорю я все тише, потому что мой мир капля за каплей, камень за камнем, стена за стеной, рушится на глазах.

– Я человек слова, Катерина, и чести. Ты понесешь наказание, расплатишься за свой поступок, а потом вернешься в стены этого замка и со своим позором проживешь всю оставшуюся жизнь.

Отец с трудом поднимается на ноги, а у меня сердце сжимается оттого, как сильно он постарел за какие-то часы.

– Папа, я прошу дать мне только один шанс, чтобы доказать свою невиновность. Вызови нашего врача, представь его на суде, потребуй экспертизы.

Но отец снова опускает голову, разворачивается ко мне спиной и медленно идет вверх по ступеням.

– Я рад, что твоя мать мертва и не видит этого позора. Иначе бы она отдала богу душу, но уже по твоей вине, – только и бросает он через плечо, а меня больно дергают и выталкивают за дверь на холодный, сырой, промозглый воздух.

– Папа! – кричу я, но мой крик растворяется в темноте ночи, а массивные дубовые двери с грохотом захлопываются.

Мне страшно, все еще страшно, то теперь вдвойне. Теперь не осталось надежды на спасение, на справедливое следствие, на помощь отца, на милость законов.

Я женщина, которая в нашем королевстве имеет много прав, но, как оказывается, только до тех пор, пока это угодно мужчинам, а когда нет, мы становимся вещью, инструментом для достижения цели.

И у Себастьяна есть цель, иначе, зачем все это?

Я осталась одна на один со своей бедой и со своим врагом. Нет в моей жизни близких, теперь нет и отца. Он отказался от меня, предал свою кровь, оставил единственное дитя на милость судьбы.

Больно, невыносимо тоскливо, мучительно одиноко. Отчаяние кроет так, что хочется рухнуть посреди двора на сырую землю, накрыть голову руками и завыть что есть мочи, завыть так, чтобы злые души льдом покрылись.

Но меня бесцеремонно ведут по мощеной дорожке из черного гранита через весь парадный двор в тонких тканевых балетках, домашнем синем платье, которое совсем не защищает от пронизывающего ветра, под юбками которого искромсано белье, плечи открыты, а волосы растрепаны.

Я иду, с трудом перебирая ногами, смотрю на ночное серое небо, на довольное лицо Себастьяна и понимаю, что я отчаянно хочу жить.

Я не сдамся, я буду бороться до последнего, не опущу рук, не опущу головы, обязательно выстою и вернусь домой.

Вернусь наказанная и опозоренная, но докажу хотя бы отцу, что я не лгала, никогда не обманывала его.

Обитая черным полотном карета, милостиво распахивает передо мной двери, и меня грубо, совершенно не как леди, заталкивают вовнутрь.

Одна радость, здесь намного теплее, чем снаружи. Но плюсы быстро меркнут, когда напротив меня усаживается Себастьян.

Почти не дышу, сглатываю комок напряжения, карета трогается и, мерно покачиваясь, мы отправляемся в путь. Только мой жених все не сводит с меня испепеляющего взгляда, смотрит так, что мороз идет по коже, и мрак забирается в самую душу.

В его глазах похоть, злая, бесчувственная, нечеловеческая жажда.

– Ты красивая, Катерина, – холодным и насмешливым тоном говорит Себастьян, а затем его глаза сужаются. – Красивая и аппетитная.

Он хмыкает, а затем неуловимо выкидывает руку вперед, хватает мое запястье и резко, одним рывком подрывает меня с лавки, тянет на себя, и я по инерции падаю к нему на колени.

Стальные тиски обхватывают за талию и шею, не встать, не пошевелиться, но паника накрывает не поэтому: мягким местом под собой я ощущаю твердое мужское достоинство, которое стремительно увеличивается в размерах.

Замираю, не дышу, а Себастьян перемещает руку с талии мне на бедро, наклоняется к моему уху и хрипит севшим голосом:

– Нам нужно довести одно дело до конца, после чего ты станешь моей безродной, нищей, бесправной подстилкой, пока мне не надоест.

Когда я прогневала бога, что он позволяет всем этим несчастьям обрушиться на мои хрупкие плечи?

Я Катерина Астон, баронесса земель Астон двадцати одного года отроду, родилась и всегда проживала в фамильном замке в окружении любящих меня людей.

Отец, Леонардо Астон, местный барон, который служил верой и правдой нашему королю, управлял своими землями, поднимал уровень жизни своего народа.

Он любил меня, редко это показывал, но никогда не обижал, не повышал голоса и даже позволял забираться к нему на колени и сворачиваться комочком.

Моя мамочка Летиция Астон была нежной и любящей женщиной, обладала магией земли, благодаря чему, сколько я себя помню, наши земли были самыми плодородными и черноземными.

Вокруг всегда пестрила зелень, густые леса с уникальной фауной, поля колосились рожью и пшеницей, в садах зрели наливные яблоки, пахучие персики, сочные груши. Но самым главным нашим достоянием был лен, который выращивался не только для местного производства тканей и масла, но и отправлялся в разные точки нашего королевства.

Торговлей занимался отец, а за плодородность земли отвечала мама.

Наш народ жил в достатке, продавал в соседние земли свой урожай, да и сам никогда не был голодным.

Все изменилось, когда умерла мама.

Мне было четырнадцать, когда она неизлечимо заболела, а вернее, просто начала терять силы, энергию, лишаться поддержки магии, пока окончательно не слегла.

Каких только лекарей не привозил к ней отец, но никто не мог понять, что за недуг одолел баронессу Астон и, соответственно, никакое лечение не помогало.

Я ходила тише воды, ниже травы, отец практически перестал выходить из своего кабинета, только слуги планомерно передвигались туда-сюда, выполняя свою работу.

Одним ранним утром я проснулась не от шума или криков, а от гробовой тишины. Сразу почувствовала неладное, побежала к маме, но застала там отца, сидевшего на коленях перед ее кроватью.

Я припала к стене, скатилась по ней на пол и тихо заплакала. Мама спала. Вечным сном.

Наутро после похорон из наших земель словно ушла жизнь. Зримо сразу ничего не изменилось, но внутренне это почувствовал каждый.

Мама своей магией поддерживала силу плодородия, но она лишь усиливала то, что было даровано природой, и очищала, если какая хворь приходила на поля и в сады.

Мама не была источником жизни земли, поэтому причин увядания деревьев и растений не понял никто.

И тем не менее, первый же год был не таким урожайным, как века до этого, затем наступило следующее лето и осень, и следующие, и обстановка только ухудшалась.

Люди стали жаловаться на скудный урожай, отсутствие провизии на зиму и на продажу, а, соразмерно, и денег. Спустя три года многие опустили руки и стали покидать наши земли.

Упадок земель и урожай льна привел к упадку в торговле, а соответственно влияние отца со временем сошло на нет, наш доход снизился, денег стало не хватать, и от нас потихоньку начали уходить слуги.

Я слышала, как шептался народ, что с уходом Летиции, ушла и жизнь с территорий Астон, что земли опустели, а флора и фауна оскудела.

Многие смотрели на меня, как на последнюю надежду и ждали моего восемнадцатилетия.

Если магия у девочки не пробуждается в раннем детстве, то в следующий раз ее время придет только в восемнадцать лет. А так как магия во мне спала, никто не мог предположить, что в итоге родится, но целых четыре года, со дня смерти мамы, самые добросердечные молились, чтобы во мне проснулся дар земли, плодородия или что-либо подобное.

И вот это свершилось. Ровно в полночь мое тело завибрировало, закололо, запекло, и когда через каждую пору вырвался магический свет и осветил мою комнату, я поняла, что теперь и я имею ценность в этом королевстве и возможно принесу пользу.

Я не стала обладательницей магией земли или еще какой стихии, во мне проснулась магия возрождения природы на грани увядания.

Из века в век всегда так происходит, если в мире есть конкретная проблема, девочки с магией этого направления и рождаются.

Мама говорила, что когда в королевстве была десятилетняя эпидемия телесной рогожи, у многих восемнадцатилетних девиц пробудилась магия лекарей и целителей.

Так вот и меня природа призвала помочь своим же землям, но то ли я настолько слабая магичка, то ли земли так крепко заболели, что их полностью возродить невозможно, но, сколько бы я энергии ни отдавала земле, опустошая порой себя до дна, этих сил хватало лишь на несколько месяцев, до тех пор, пока я не восстанавливалась и не готова была снова кормить природу собой.

Так продолжалось, пока однажды отец не привел в замок мужчину, не приказал оставшимся слугам накрыть стол в трапезной, а мне, как хозяйке по достоинству принять гостя.

Я исполнила волю отца, как впрочем и всегда, только не нравился мне взгляд мужчины, претила его слащавая улыбка и скользкие комплименты, а когда гость ушел, тогда-то отец и раскрыл мне причины его появления.

Виконт Себастьян Айзенберг, наследник графа Айзенберга, владелец больших земель, преимущественно занятых лесными угодьями и главный управляющий отцовского дела – производства строительного дерева.

Высокий, с аристократичной внешностью, темноволосый, с острым взглядом, он мог бы считаться для меня привлекательным, если бы не внушал чувство опасности, недоверия, хитрой натуры.

– Катерина, наши земли истощены и больше не могут кормить нас и наш народ. Люди недовольны, требуют изменений, ты не в состоянии удержать в земле силы, мы быстро и неизбежно банкротимся, замок содержать не за что, платить слугам тоже. Мы катимся на дно, Катерина, и если ничего не сделать, придет день, когда люди поднимут восстание, король обратит на нас внимание, нас лишат нашего имущества и продадут с молотка за гроши какому-нибудь вассалу.

– Отец, ты говоришь страшные вещи. Не может же быть настолько все плохо. Должен быть выход, – с наивным максимализмом юной девы я тогда смотрела в глаза отца и надеялась, что он сильный, мудрый, смелый решит наши проблемы, как решал, когда была жива мама, сумеет найти способ все изменить, а я ему помогу чем смогу.

– И он есть, Катерина. Это виконт Себастьян Айзенберг. Он пришел ко мне сам и предложил сделку.

Отец трет лицо грубыми ладонями, славно пытается выиграть время, собраться с мыслями, а затем, снова смотрит на меня. И этот взгляд мне не нравится. Этот взгляд говорит о том, что именно у меня выбора нет.

– Говори, отец, – тихо прошу я, понимая, что уже на что-то обречена.

– Он богат, имеет влияние, плюс власть его отца ему в помощь. Они строят дома, да что дома, создают на пустых местах новые деревни, селения, а людей  обеспечивают работой.

– У нас есть дома и деревни, – тихо возражаю я, но сама с ужасом понимаю, куда клонит отец.

– Да, только мы больше не можем содержать их, не может обеспечить людей необходимым, а большая часть из них осталась без работы, как только лен больше не взошел на наших полях.

Прячу руки, сцепляю их в замок, чтобы отец не увидел моей нервозности. Я должна думать объективно, рационально, головой, а не сердцем, но у меня плохо получается, потому что сейчас то, что я так люблю, то, что я знаю как мой дом, то, где началась моя жизнь, где прошло детство, где нашла покой моя мама, хотят забрать и переделать.

– Папа, не томи, говори как есть. Я достаточно взрослая, чтобы принять любое твое решение.

– Я рад, что ты так говоришь, Катерина, потому что выбора нет. Я долго думал над его предложением и понял, что так для всех будет лучше.

– Как же долго, отец, если виконт Себастьян приходил к нам только сегодня?

– Нет, дочь, встречался я с ним с неделю, а то и больше назад, а сегодня он приходил по другому поводу. К тебе.

– Что ты имеешь в виду? – и тут моя интуиция начинает кричать.

– Виконт Себастьян Айзенберг готов не только вложиться в наши земли, чтобы снова поднять экономику и создать рабочие места, но и выкупить у нас их, чтобы мы не остались без средств к существованию.

– И что же он хочет взамен? – спрашиваю я, но ответ услышать не готова.

Отец тяжело вздыхает, а затем отвечает.

– Тебя. Но со странным условием.

Я долго рыдала в подушку, долго сокрушалась своей доле, но понимала, выбора нет.

Я согласилась стать женой уважаемого виконта Себастьяна Айзенберга, согласилась отдать ему свою жизнь, а он в ответ получил не только жену с полезной магией, но и две с половиной тысячи акров земли, которые обязуется поднять и завещать нашим детям.

Не такая уж у меня и незавидная участь представлялась, учитывая статус и внешность будущего мужа, пока он не показал свое истинное лицо.

– Нет! Пожалуйста, отпусти! Не надо! – кричу я и пытаюсь вырваться, но Себастьян силен, как зверь или это я настолько слабая, что обречена на его унижения.

– Не рыпайся, Катерина, все равно возьму. Не сейчас, так после исполнения приговора. Твое нежное тело будет моим. Я так хочу. Поэтому давай, красавица, раздвинь ножки, тебе понравится, – хрипит Себастьян мне в ухо, и одновременно с этим я слышу в его голосе смех и угрожающие ноты.

Нет ничего опаснее сумасшедшего маньяка, которого сопротивление жертвы только больше распаляет и приносит удовольствие.

Но я не могу сидеть смирно, брыкаюсь, извиваюсь, но ненавистные, грубые руки все равно пробираются под платье. Одна спускается по шее и наглым образом зарывается в лиф, больно обхватывая и сжимая девичью грудь. Другая поднимает подол платья, скользит по ноге в чулках и практически добирается до искромсанного лекаркой белья.

– Ты лживый и мерзкий змей, ты оболгал меня, а теперь хочешь скрыть следы своего вранья! – кричу я и царапаюсь, но этому гаду все нипочем. – Ты знаешь, что я легко докажу свою невинность. Отпусти! Я не позволю тебе тронуть меня.

Дергаюсь так, что заряжаю локтем в печень моего жениха, а тот от боли только сильнее в ярость приходит, а от черноты его глаз люто страшно становится.

Себастьян снова хватает меня за шею, буквально отдирает от себя и со всей силы швыряет на диванчик напротив. Валюсь кулем, головой ударяюсь о деревянный фриз спинки и дезориентированная съезжаю на подушки.

Сверху тут же наваливается Себастьян, лицо разъяренное, в глазах бешенство, я упираюсь руками ему в грудь и не позволяю приблизиться вплотную.

Но какие силы у меня, и какие у мужчины надо мной.

Хлесткая и довольно увесистая пощечина откидывает мою голову в сторону, а перед глазами мельтешит и звенит пространство.

Обмякаю на миг, но этого достаточно, чтобы Себастьян впился противными губами мне в шею, смял грудь в руке и расположился у меня между ног.

Слезы душат, отчаяние кроет так, что выть хочется. Очередная, даже слабая попытка сопротивляться заканчивается ударом по лицу.

Понимаю, что зверь почувствовал власть над жертвой и вкус ее неволи, ему нравится применять ко мне силу, нравятся мои слезы и страх.

И когда подол моего платья уже достиг бедер, когда от ударов уже жгут губы, а я прикрываю глаза и молю бога забрать мое сознание, карету резко ведет, и она тормозит, а кучер на козлах что-то бранно кричит в ночь.

Себастьян с недовольным, злым и немного взволнованным видом замирает, смотрит в окно и, чертыхаясь, отпускает меня.

Усадив меня вертикально, он близко наклоняется к моим губам и с такой ненавистью шепчет, что сердце от страха сжимается:

– Если хотя бы слово пикнешь, я сожгу твой замок вместе с твоим предателем отцом, – затем он возвращается на свое место, поправляет одежду и кивает на меня. – Поправь платье, а то, как распутная девка сидишь, вся растрепанная.

Как завороженная, а скорее ко всему безразличная, кроме монстра напротив, поправляю лиф платья и волосы, расправляют юбки и передвигаюсь в самый дальний угол диванчика, словно это спрячет меня от сальных глаз моего жениха.

Себастьян выглядывает в окно, собирается выйти и разобраться, в чем дело и кто посмел помешать движению кареты, как дверь сама открывается и из темноты ночи раздается громкий, уверенный голос.

– Доброго вечера, милорд. Капитан городской стражи Харвард беспокоит.

– И что тебе надо, капитан Харвард? – недобро говорит Себастьян, но тон старается усмирить.

– Патруль сообщил, что в округе прячется группа преступников, они голодны и без коней, – декламирует капитан Харвард.

– Я при чем здесь?

– Мы сопроводим вас до стен города во избежание нападения. Обычная практика для знатных особ. Прошу прощения, милорд, но это не обсуждается.

– Черт-те что, – плюется Себастьян. – Сопровождайте.

Одним быстрым движением капитан Харвард запрыгивает к нам в карету, усаживается на диван рядом с Себастьяном и ловко закрывает двери.

– С чего вы расселись здесь, капитан? Со мной едет леди.

– Добрый вечер, миледи, – приветственно опускает голову капитан Харвард и совершенно невозмутимо отвечает Себастьяну. – Прошу меня простить, такие правила. Снаружи вас сопровождает еще четверо стражников на конях.

Вместе с капитаном в карету залетает холодный воздух, сырость пробирает до костей, поэтому я обнимаю себя руками и отворачиваюсь к окну.

Не смотрю ни на Себастьяна, ни на капитана, желаю лишь, чтобы последний как можно дольше не покидал нас, потому что в его отсутствие мой несостоявшийся муж окончательно слетит с катушек и выместит на мне всю злость.

Карета стремительно приближается к городским воротам, а я так и сижу, отвернувшись к окну. Чего я боюсь? Что капитан увидит побои на моем лице? И что?

Он никогда не посмеет вмешаться в дела светской пары, а посмей я попросить у него помощи, мужчина лишь извинится и откажется. Кто он, а кто Себастьян? Да и змей этот потом со мной знатно расквитается.

Мне никто не сможет помочь, я официально обручена с виконтом Айзенбергом, и он имеет все полномочия на меня.

Нет, бить женщину неуважительно даже в мужском обществе, но считается личным делом каждого. И пока женщина официально не попросит помощи и не обратится в суд, вмешаться в дела семейные никто не имеет права.

– Пр-р-р, – доносится из-за стены кареты.

Мужчины выглядывают в окно каждый со своей стороны, а я невольно смотрю на них и ловлю на себе задумчивый и оценивающий взгляд капитана Харварда.

Стремительно отворачиваюсь, но успеваю заметить его хмурые брови, стиснутую челюсть и презрительный, короткий взгляд на Себастьяна.

– До свидания, капитан Харвард. Городские ворота на пути, – нетерпеливо напоминает Себастьян о том, что стражнику пора ретироваться.

Капитан Харвард медлит, затем кивает головой.

– До свидания, милорд. До свидания, миледи, – капитан еще раз оценивает нашу пару, а затем покидает карету.

Мы снова остаемся одни, и я ощущаю на себе недовольный взгляд Себастьяна, но карета движется недолго, вскоре за окном я замечаю высокие, серые стены тюрьмы и часовых, что ходят дозором среди колючей проволоки.

– Ничего не закончилось, Катерина, – ухмыляется Себастьян. – Время в тюрьме тянется медленно и мучительно, а узники готовы на все, лишь бы получить лишнюю краюху хлеба или дырявое одеяло. И ты попросишь. А я назову цену.