Ловушка для Защитника миров

500 лет назад

Междумирье

Защитники миров – ахтари впервые столкнулись с таким сильным и опасным врагом. Крэд не был похож ни на одно живое существо, когда-либо встреченное ими. Бесплотное, бесформенное нечто, но при этом разумное. Оно питалось страданиями и болью и сеяло страх везде, где появлялось.

Пытаясь уничтожить крэда, ахтари заблокировали портал в его мир – мрачный Эргер, где не осталось ничего живого.

И когда казалось, что всё кончено, жена старейшины ахтари Рига заболела.

Блокируя портал вместе с другими, она случайно коснулась крэда, всего лишь пальцем.

Она рассказывала Ригу потом, что её палец словно погрузился в ничто, потерял чувствительность. Она тут же отдёрнула руку, но это не помогло: палец более не ощущался частью тела, словно его никогда и не было.

Теперь прошло уже две недели с того дня, и Майя умирала. Она лежала на постели, высохшая, бледная и настолько слабая, что даже дышать ей было трудно. Лучшие лекари Междумирья вынесли вердикт: болезнь не поддаётся лечению. Да что там, они даже не смогли сказать, что это за болезнь.

Риг днями и ночами сидел в её комнате, держа Майю за руку и время от времени погружаясь в дремоту.

— Риг, – слабо позвала она, и старейшина наклонился к её губам, чтобы лучше слышать. – Я хочу увидеть солнце... в последний раз.

— Не говори так, элори, – на древнеахтарском это значило «любимая», – у нас впереди ещё много счастливых дней. Тебя обязательно вылечат.

— Нет, Риг, я умираю. Лекари... сказали тебе... но ты не хочешь меня пугать. Выполни, пожалуйста, мою просьбу, дай попрощаться с Междумирьем.

Риг не мог отказать жене. Перед домом поставили навес и под ним, на перинах, уложили Майю. Она долго смотрела на солнечный диск, пока слёзы не потекли из потухающих глаз, но при этом улыбалась кроткой, доброй улыбкой.

— Обещай мне, Риг, – прошептала она, – что ты останешься таким же мудрым и понимающим ахтари, как сейчас. Обещай... что не озлобишься из-за моей смерти.

Она зашлась в сильном кашле, потратив все силы на эту речь.

— Обещаю, – тихо сказал он, твёрдо глядя ей в глаза. – Клянусь звездой, из которой рождён!

— Я люблю тебя, Риг! – еле слышно прошептала она. – И буду любить, даже когда умру.

Майя умерла вечером того же дня, проследив за последним лучом закатного солнца. Она и после смерти улыбалась, словно оказалась в мире, где больше нет тревог, забот и болезней.

Риг не отходил от мёртвого тела пять дней. Оно уже начало разлагаться и распространять ядовитые миазмы, и ахтари с трудом забрали его у старейшины, чтобы сжечь в погребальном костре.

Рождённый из звёзд – возвращается к звёздам. Вот и Майя туда вернулась.

С тех пор Риг не находил себе места: он не ел, почти не спал и перестал бриться. Обросший, с глазами, красными от усталости, он бродил по любимым местам Майи – озеру Желаний, поляне в лесу с её любимыми лилиями. Он растравлял свою боль, ждал, когда же сердце насытится ею и станет легче.

Но легче не было: чем больше времени проходило, тем сильнее он скучал по элори и тем острее чувствовал непоправимость произошедшего.

Его пытались утешить, напомнить о долге перед ахтари. Жизнь продолжалась, миры нуждались в спасении, а он не мог и не хотел ни за что отвечать. Зачем вообще жить, если её больше нет?

Иногда ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Исподтишка, прячась по углам, словно присматриваясь к Ригу. Нет, он никого не видел и не слышал. Лишь чувствовал чьё-то присутствие, неуловимое, но цепкое. Кто-то следил за ним и ждал. Или, возможно, Риг медленно сходил с ума.

В тот день старейшина, как всегда, лежал в темноте и вспоминал последний день с Майей.

— Если бы я мог её вернуть или хотя бы не чувствовать эту боль, – прошептал он.

И со страхом вскочил с постели, когда услышал:

— Вернуть твою жену я не могу, но зато могу избавить тебя от страданий.

— Кто здесь? – заметался Риг, зажигая свечу и осматривая тёмные углы. – Выходи, или я за себя не отвечаю!

— Не думаю, что ты захочешь увидеть меня. Я тот, кого твоя жена пыталась отправить обратно в Эргер.

— Крэд? – изумленно воскликнул ахтари. – Но ты ведь остался в портале.

Еле уловимая тень промелькнула за спиной – крэд переместился.

— Не совсем. Твоя жена старалась, очень старалась. Но меня не так просто победить. В последний момент я проник в её тело, поэтому она и умерла.

— Ты! – вскричал Риг. – Я уничтожу тебя, я заставлю тебя испытывать ту же боль, что и я.

— Вряд ли, – прошелестел крэд. – Я никого не люблю и ничего не чувствую. Ты тоже можешь стать таким, если захочешь.

Риг направился к двери, чтобы объявить тревогу. Нужны все свободные ахтари, чтобы справиться с крэдом.

— Если расскажешь обо мне, я не смогу тебе помочь. Даже месть не вернёт тебе жену. Ты будешь жить ещё долго и всегда будешь помнить о ней.

— Тогда я убью себя! – в отчаянии простонал Риг. – После смерти нет боли.

Крэд рассмеялся тихим, злорадным смехом.

— Ты не сможешь себя уничтожить. В глубине души ты очень хочешь жить. А для задуманного нужно мужество, которого у тебя нет.

Риг опустился на колени, обессиленный. Крэд прав – он слишком слаб сейчас. И пока его раздирают тоска и скорбь по Майе, он таким и останется.

— Решайся. Равнодушие – разве это не прекрасно? Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти.

Чувствовать боль или не чувствовать ничего — для Рига выбор был очевиден.

— Ни печали, ни радости, ни любви, ни ненависти, – повторил он вслед за крэдом. – Хорошо. Я согласен.

Посвящается моей сестре Кристине – первому читателю и критику этой книги. Спасибо за твои бесценные советы и добрые слова!

Если за последним домом на единственной улице деревни Кузькино путник свернёт направо, пройдёт по лугу, а затем поднимется на верх невысокого холма, то окажется в Диком лесу. Тишина и покой обнимут прохожего, едва он ступит под сень высоких елей и стройных берёз, но и этот покой, и тишина обманчивы. Нет в округе более загадочного, странного и тревожного места, чем Дикий лес.

Доподлинно никто не знал, что же такого страшного в нём. Ходило много разных слухов, один другого нелепее. Кто-то болтал о жутких монстрах, которые водятся в чаще, кто-то твердил о разбойничьем притоне, а иные шептались о диком звере, отпугивающем своим свирепым видом. Одно было несомненно: кто входил в Дикий лес, пропадал в нём навсегда, и никто уже не видел его ни живым, ни мёртвым. А раз так, лучше обходить стороной скверное место.

Жители деревни Кузькино так и поступали. Никто из них не собирал в лесу грибы и ягоды, не рубил сухие стволы деревьев на дрова и не рвал цветы для букетов на опушке. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Я не жила в Кузькино постоянно, лишь приезжала в гости к любимой бабушке. Но, конечно, истории о лесе тоже знала с детства. Поначалу я верила в страшные сказки и боялась даже смотреть в сторону гиблого места. К тому же в деревне и без того хватало интересных занятий.

Лежа на сером речном песке, поливая бабушкины огурцы и помидоры или помогая раскатывать тесто для пирогов, я чувствовала себя счастливой и нужной. А по вечерам засыпала под тихий бабулин голос, рассказывающий сказки о прекрасных принцах и принцессах, о далёких странах и неведомых существах.

Но постепенно, по мере взросления, страх уходил, уступая место любопытству. Дикий лес притягивал меня, как пирожное с кремом сластёну. Он был красив, этот страшный лес, особенно перед закатом, когда солнце чуть касалось верхушек деревьев. Хотелось запечатлеть его на картине, но, увы, рисовать я не умела. Однажды я сфотографировала лес на старый плёночный фотоаппарат, но фотография не передала и сотой доли его красоты.

Порой мне казалось, что деревья зовут меня, и тогда я поднималась на холм, ложилась на землю, чтобы меня не видели снизу, и лежала так по нескольку часов, слушая их таинственный шелест. В конце концов приходила обеспокоенная бабушка и уводила меня домой.

— Не ходи туда больше, Мия, – говорила она, когда мы возвращались в деревню. – Ты ведь знаешь, там очень опасно.

Мия – короткое и звонкое имя, похожее на звук колокольчика, дала мне мама. Я почти не помнила её – она умерла в мои неполные пять. Но все говорили, что мама очень меня любила и души во мне не чаяла. Мое имя и её старая фотография – вот и все, что осталось на память о ней.

— Почему опасно, бабуля? – снова и снова спрашивала я. – Там правда чудовища?

— Ну что ты, внученька, конечно, нет.

— Тогда почему? Ну, скажи, ба?

— Просто нельзя, и всё. Ты можешь заблудиться и пропасть, а мне без тебя будет очень грустно, Миечка.

Когда бабушка так меня называла, мне сразу хотелось вести себя хорошо.

Но Дикий лес не отпускал, и на следующий день я шла к нему снова. Иногда молчала, иногда пела, когда тоска по матери становилась невыносимой. Мне казалось, что лес слышит меня и грустит вместе со мной.

Один раз я почти решилась войти: просунула руку сквозь ветви росшей на опушке ели и тут же отдёрнула, испугавшись. Мне почудилось, кто-то сжал мои пальцы твёрдой холодной ладонью. Я бежала не останавливаясь до самого дома, а лес гудел и завывал за моей спиной.

Этот случай отбил во мне тягу к запретному месту, и я думала, что навсегда. Я по-прежнему любила приезжать в Кузькино, но в сторону Дикого леса даже не смотрела. А вскоре папа женился второй раз, и у меня появилась мачеха, а вместе с ней другие проблемы.

Нет, мачеха не обижала меня, но требовала много. Мои дни были расписаны поминутно: я училась, следила за порядком в доме и ходила на танцы (для гибкости и пластичности, говорила она). Отца я почти не видела – он работал допоздна, а в свободное от работы время отсыпался. . Мир сжался до многочисленных обязанностей и редких минут отдыха.

Проходили дни и годы, я росла и однажды увидела в зеркале уже не девочку, а девушку восемнадцати лет от роду. Украдкой часто разглядывала своё лицо в надежде понять, насколько красива. Вроде бы ничего особенного: длинные волосы, рыжеватыми завитками падающие на плечи, зеленоватые глаза, щёки, легко краснеющие к месту и не к месту. Ну хоть губы не подкачали: красиво очерченные, пухлые, соблазнительные.

Бабушка говорила, я похожа на маму, но я смотрела на фото и не видела сходства. Она была в сто, нет, в тысячу раз красивее. Хотелось думать, что, даже умирая, она оставалась привлекательной, но я этого не помнила.

Зато помнила мамин запах: она пахла апельсиновым гелем для душа. Терпкий и сладкий аромат олицетворял для меня любовь и счастье. В год её смерти он сменился на запах лекарств и лежалого тела – мама умирала долго и трудно.

Говорили, что моё рождение подорвало мамино здоровье, и смерть была лишь вопросом времени. Поначалу я даже считала себя виноватой в её смерти, и, возможно, продолжала бы так думать ещё долго, если бы не бабушка.

После маминых похорон бабуля жила вместе с нами в городской квартире, чтобы поддержать нас с отцом в это трудное время. Она старалась отвлечь меня от грустных мыслей, но я замкнулась в себе, словно заледенела.

Однажды она сказала, внимательно глядя мне в глаза:

— Ты совсем перестала играть, Миечка. Ты скучаешь по маме, правда?

Я зашмыгала носом, готовясь заплакать, в первый раз за всё время.

Бабушка обняла меня, крепко прижала к себе.

— Поплачь, Миечка, поплачь. Тебе, наверное, очень больно сейчас.

— Ба-бу-ля-а-а! – всхлипывая, говорила я. – Мама... Она ушла из-за меня? Потому что я родилась, да?

Бабушка отстранилась от меня и нахмурилась:

— Ты что такое говоришь, дочка? Твоя мама любила тебя больше всего на свете. Она была счастлива каждую секунду жизни рядом с тобой. Ты ни в чём не виновата, просто иногда люди болеют и умирают. Но мама будет ждать тебя на небесах.

Я не всё тогда поняла в её словах, но чувство вины ушло, уступив место печали.

Тринадцать лет прошли тихо и мирно, я почти привыкла жить без матери. И всё же в мой восемнадцатый день рождения мне было немного грустно, что мама не увидит меня взрослую, не узнает, какой я стала. Я рассказала бы ей, что поступила учиться на повара-кондитера, люблю печь торты и пироги и живу просто отлично.

День рождения получился просто замечательным. Я получила в подарок золотые серьги от мачехи и новый мобильник от отца.

Вечером, сидя за накрытым в мою честь столом, я тихо радовалась. Мы пригласили бабушку и устроили маленький семейный праздник на четверых. В центре стола возвышался мой любимый медовый торт, из ноутбука играла тихая скрипичная мелодия, а за окном лил осенний дождь, в полном соответствии с октябрьской погодой.

Тогда я ещё не знала, что это наш последний совместный ужин. Месяц спустя бабушка умерла от инфаркта, тихо и быстро. Ноябрь прошёл как в тумане – мое сердце лишилось ещё одного кусочка. Днём я держалась изо всех сил, стараясь улыбаться, а ночью плакала в подушку.

Чтобы меньше тосковать по бабушке, я с головой погрузилась в учёбу, наверное, это меня и спасло. Перед праздниками начались зачёты, я много готовила и вечером, укладываясь спать, мгновенно засыпала от усталости. Праздничного настроения не было, отмечать ничего не хотелось. К тому же за неделю до тридцать первого декабря папу направили в командировку, а мачеха по такому случаю уехала к своей тётке.

И вот накануне Нового года я успешно сдала все зачёты, и в моей жизни наступило некоторое затишье. Вечером, тридцатого декабря, я лежала в своей постели, смотрела в потолок, и вдруг меня потянуло в бабушкин дом. Отец собирался продать его, но не успел, мы только раздали некоторые вещи соседям.

Повинуясь внезапному порыву, наутро я купила билет до Кузькино и в полдень переступила порог столь памятного мне дома.

Я совсем не боялась ночевать одна. В призраков не верила, а знакомые с детства стены успокаивали и согревали сердце.

Дом встретил меня тишиной и холодом – газификация до Кузькино так и не дошла. Было странно возвращаться в бабушкин дом без неё, как странно и отмечать Новый год одной. Но одинокой себя я почему-то не чувствовала.

Засучив рукава, принялась за работу, и вскоре в печке трещало весёлое пламя, полы сияли чистотой, а из кухни доносились запахи жареного мяса и отварной картошки.

Осталось лишь развесить в зале гирлянды, и всё будет готово к празднику. Обычно бабушка ставила ещё и живую ёлку, но сегодня я решила обойтись без неё.

Удовлетворённая результатами своих трудов, легла на диван и сладко уснула. А когда проснулась, был уже поздний вечер.

Погода за окном испортилась: поднялся ветер, он завывал в печной трубе и стонал, словно живой. Я включила телевизор – он у бабушки был стареньким, ещё ламповым, и долго крутила комнатную антенну, но, увы, сигнал был слишком слабым.

Ну ничего, решила я, просто посижу в тишине.

До Нового года оставалось три часа, я накрыла стол, зажгла гирлянды. В доме сразу стало уютно и празднично.

Зазвонил мобильник – это папа хотел поздравить меня с наступающим. Поговорив с ним, я наложила себе картошки с мясом, но нормально поесть в тот вечер мне так и не удалось.

За окном ветер всё ещё рвал и метал, и вдруг мне показалось, что меня кто-то зовёт. Как в детстве, когда я бегала к Дикому лесу.

— Мия! Мия! – звал голос.

Я слышала и боялась пошевелиться. Казалось, стоит мне сдвинуться с места, как я побегу на звук, пока не обнаружу его источник.

Но голос не прекращал звать меня, он проникал сквозь стены и окна, звучал в вое ветра за окном и треске огня в печи. Миии-я-аа! Сюда-а!

Почему-то я знала: сюда – значит в Дикий лес.

Я заткнула уши, но голос звучал внутри, ощущался в ударах моего сердца, в ритме моего дыхания. Страшный, ужасающий и восхитительный голос.

Да, таким же восхитительным он был в детстве, когда я лежала на холме, поверяя Дикому лесу свои печали. И, как в детстве, меня снова тянуло прочь из дома, и было трудно сопротивляться.

Нет, сегодня я не выйду, ни за что не выйду. Пусть Дикий лес ищет другую дурочку.

Снова легла на диван, завернулась с головой в одеяло – так я буду в безопасности. Если только высуну руку, то не смогу удержаться и сбегу.

Часы на стене отстукивали секунды. Сколько я уже лежу – пять минут, час или вечность? Голос продолжал звать меня, завывая на разные лады:

— Мии-я-аа! Миии-я-аа!

Вскоре под одеялом стало душно, но я терпела. Голос становился всё тише, тише и вдруг умолк.

Я осторожно выглянула из шерстяного укрытия. Неужели всё?

И тут, как по сигналу, стукнула входная дверь, хотя я точно помнила, что закрыла её на крючок изнутри, и принялась ходить взад-вперёд, словно кто-то невидимый со всей силы ею хлопал.

Я вскочила с дивана, подбежала к двери, попыталась поймать её, но тщетно. В сени ворвался ветер, взъерошил мои волосы, напустил морозный дух в дом.

— Что тебе нужно? – в отчаянии вскричала я. – Ты хочешь, чтобы я пошла в Дикий лес? Ладно, я пойду, только перестань.

Как только я произнесла эти слова, дверь с силой захлопнулась и все затихло. Только голос продолжал выкрикивать моё имя.

Часы на стене пробили одиннадцать – остался час до Нового года. Значит, выбора нет – мне всё-таки придётся проверить страшные слухи. В последние годы, говорят, люди перестали пропадать, может, ничего и не случится.

Пятнадцать минут ушло на сборы: я кинула в рюкзак электрический фонарик, верёвку – так, на всякий случай, и спички. Надела джинсы с начёсом и толстовку, шею обмотала шарфом. Шапка, шуба и рукавицы довершили наряд.

На улице я поняла, что не дойду пешком – снегу намело столько, что ноги просто проваливались в него по колено. Пошарив в сарае, нашла свои старые лыжи – деревянные, с облупившейся зелёной краской и верёвочными креплениями – наследие советских времён. Сапоги никак не хотели влезать в крепления, я кое-как впихнула ноги, затянула ремни потуже. Всё, теперь готова.

До леса я долетела мигом – по свежему снегу лыжи скользили, как по льду. Ветер подгонял меня в спину, а у подножия холма стих, словно не хотел мне мешать.

На вершине устало опустилась на снег, взглянула на тёмную громаду деревьев. Может, ещё не поздно передумать? Сейчас развернусь и съеду вниз, а голос пусть зовёт сколько влезет. Уйду ночевать к соседям, и всё.

— Слышишь, я просто уйду, и ничего ты мне не сделаешь!

Наверное, зря я так сказала. Тут же снова налетел ветер, толкнул меня в спину и понёс прямо в лес. Я ехала, влекомая неведомой силой, и могла лишь тормозить палками, чтобы хоть чуть снизить скорость.

— Ты что делаешь, ненормальный? – заорала я в пустоту, но не получила ответа.

Мелькали деревья, сверкал под ногами снег, лыжная палка потерялась по дороге, а лыжи всё не останавливались. Поворот, ещё поворот – а за ним метрах в пяти стена, словно из хрусталя, подсвеченного разноцветными огнями. И лыжи летели прямо на неё.

Я попыталась свернуть в сторону – бесполезно, лыжи не слушались. Наклониться, чтобы расстегнуть крепления, тоже не вышло. Толчок, рывок – я коснулась стены, она вдруг растворилась от моего прикосновения, и я плюхнулась в снег.

Оглядевшись вокруг, оценила масштаб бедствия. Рюкзак слетел с одного плеча, лыжная палка валялась в стороне, а сами лыжи треснули и сломались. А на том месте, сквозь которое я только что пролетела, снова высилась стена.

Для верности я даже потрогала её – она оказалась твёрдой и прочной. Получается, что я прошла сквозь неё?

Или у меня галлюцинации, и я неадекватно воспринимаю реальность.

Фонарик, у меня же есть фонарик. Я вытащила его из рюкзака, осветила пространство вокруг себя. От увиденного мне стало плохо.

Вокруг меня, сколько хватало глаз, с трёх сторон простиралась стена, словно стенки круглого аквариума, – сзади, слева и справа. Впереди никакой стены не было, был только снег. Бесконечное снежное покрывало, чуть блестевшее под светом полной луны (что, с точки зрения астрономии, невозможно, ведь тридцать первого декабря полнолуния не бывает). Кроме снега, здесь больше не было ничего: ни деревьев, ни кустов, ни животных, ни птиц.

Внезапно впереди, на горизонте, загорелся огонёк. Он то появлялся, то пропадал, и я сначала подумала – обман зрения. Но нет, прошла минута, две, десять, а огонёк всё так же мерцал золотисто-призрачным светом.

Я встала, отряхнула снег с шубы и двинулась на огонёк. Что бы там ни было, а сидеть и мёрзнуть на снегу опасно для жизни.

Шла я долго, казалось, огонёк убегает всё дальше с каждым моим шагом. Мои ноги проваливались по колено в снег, я падала, поднималась и ковыляла дальше. А, оглядываясь назад, видела, что расстояние до стены как будто не увеличивается.

Наконец, когда я промёрзла до костей, потеряла в снегу шапку, варежки и рюкзак и почти отчаялась, огонёк сжалился надо мной и приблизился. И оказался фонарём над входной дверью двухэтажного здания. А на крыльце перед ним стоял молодой парень, странно одетый и почему-то с посохом в руке, и, нахмурившись, смотрел на меня.

Собрав последние силы, я выпрямилась, нацепила улыбку на лицо и прохрипела:

— Привет! С Новым годом! Вы здесь хозяин?

Рейнольд

Рейнольд хмуро смотрел на незваную гостью – молодую, даже юную девушку. Четыре года он жил здесь один и не видел ни одной живой души. Появление другого существа означало перемены, и Рейнольд сомневался, что хорошие.

Всё же Рейнольд невольно залюбовался незнакомкой – она была привлекательной, если не сказать красивой. Её длинные золотисто-рыжие волосы сияли, как солнечные лучи, щёки краснели, как яблоки на снегу, а полные губы сердечком притягивали взгляд. И забавная ямочка на подбородке тоже ему понравилась.

Стоп, что? Забавная ямочка, губы притягивали взгляд? «Рейнольд, где ты понабрался такой жути?» – подумал он про себя. Должно быть, повлияло его долгое вынужденное затворничество.

На этом цепочка рассуждений в его голове прервалась, потому что девушка улыбнулась и сказала:

— Привет! С Новым годом! Вы здесь хозяин?

Рейнольд вздрогнул от неожиданности – он понял, откуда появилась гостья. Не понял только, как она смогла это сделать.

— Кто ты? Откуда ты пришла? Как преодолела Барьер? – вырвалось у него.

— Я из деревни, знаете, там, за лесом? Пожалуйста, пустите меня погреться. Я замёрзла как бобик.

Вопрос о Барьере она проигнорировала, и Рейнольд собрался задать его снова, но девушка вдруг покачнулась и едва не упала. Только тут Рейнольд заметил, как она бледна и как сильно дрожит от холода.

— Идём, – буркнул он ей, открывая входную дверь.

Она благодарно кивнула и проследовала за ним.

— Так всё-таки, ты видела разноцветную стену в чаще леса?

— Думаю, да. Кажется, я просто прошла сквозь неё.

Рейнольд напрягся: кто она такая, что ей с лёгкостью открылся вход в Междумирье? Но продолжать разговор пока не стоило – прежде нужно спасти девчонку от замерзания.

Камин горел только в его спальне, и именно туда он привёл незнакомку. По старой расшатанной лестнице, на второй этаж, мимо анфилады пустых комнат.

— Ложись! – приказал Рейнольд, указывая на кровать.

— Что? Вы хотите, чтобы я...

— Да, – подтвердил кивком. – И ты должна раздеться.

Увидев изумление на лице девушки, Рейнольд поспешно добавил:

— Нужно сменить одежду. Твоя, наверное, мокрая? А я пока принесу смену.

И вышел, оставив её одну. Шёл по коридору и думал, как он выполнит обещание, – в день катастрофы многое исчезло без следа.

Наудачу зашел в комнату матери, хотя и знал, что в её шкафу пусто. Бросил взгляд на постель и остановился, вторично поражённый за последние пятнадцать минут, – там лежало платье. Длинное платье простого кроя с коричневым передником и шнуровкой на груди, и Рейнольд понятия не имел, откуда оно взялось.

Определённо это не к добру, решил он, возвращаясь с платьем к девушке.

— Я вхожу, – громко произнёс он, постучав в дверь собственной спальни. Так странно было предупреждать о своём приходе.

Девушка лежала, закутанная в одеяло по шею. На стуле у камина висела её одежда, а на полу стояли сапоги, с которых уже натекла лужа от растаявшего снега.

— Вот, держи. Переоденься, когда согреешься, я пока подожду внизу.

Рейнольд снова вышел, оставив платье на постели. Ночь становилась всё интереснее.

Наверное, нужно сделать что-то ещё, может, горячую ванну или грелку с тёплой водой? Или нет, лучше чай. Точно, ароматный тёплый чай из трав, как готовила мама.

Через пять минут на кухне первого этажа в очаге затрещал огонь, в первый раз за четыре года. Сам Рейнольд обычно ел всухомятку и пил холодную воду.

В буфете нашёлся медный заварочный чайник и большой чайник для кипячения воды, а также чашки, чайные ложки и сахар. А на верхней полке Рейнольд обнаружил листья земляники, которые и заварил.

Ничего сложного, хотя он и не делал это для кого-то. Ключ поворота крутить намного сложнее.

Главное, не поддаться эмоциям, заботясь о гостье. Как там ему говорили, контроль и ещё раз контроль. Ну что ж, пришло время выучить этот важный урок.

Мия

Я лежала на кровати в комнате, которая служила спальней хозяину дома; слева от меня располагался камин, полыхающий ярким пламенем, и стул перед ним с висящими на нём мокрыми джинсами и толстовкой – моими, конечно. Шуба и сапоги тоже были здесь. Справа у стены стоял столик, ещё один стул и высокий платяной шкаф. Напротив – глухая стена без единого окна, выкрашенная в грязно-серый цвет.

Было здорово кутаться в тёплое одеяло, но я не могла себе позволить лежать так долго. Надо успеть переодеться до прихода хозяина, иначе я сгорю со стыда. Мне выдали светло-коричневое платье со шнуровкой на груди и свободными рукавами кремового цвета, перехваченными тесьмой чуть ниже плеча. Я нырнула в простой, но изящный наряд, покружилась на месте, чувствуя себя персонажем исторического фильма. Правда, зеркала, чтобы оценить мой внешний вид, в комнате не было.

Дикий лес поразил до глубины души – я совсем не ожидала встретить здесь симпатичного парня. Со странностями, подсказал мозг. Кто в наше время не странный, ответило сердце.

Скрипнула дверь, и тот, о ком я только что думала, вошёл в комнату с чашкой чая в руках. От напитка приятно пахло земляникой.

— Выпей, – произнёс незнакомец, протягивая мне чашку. – Так ты быстрее согреешься.

Я благодарно кивнула спасителю, хотя озноб уже прошёл. И пока наслаждалась земляничной прелестью, исподтишка рассматривала парня, устроившегося на стуле возле камина.

Чёрные кудрявые волосы хаотично спадали на плечи, широкие изогнутые брови хмурились, словно их обладатель всё время был чем-то недоволен, тонкие губы были плотно сжаты. Довершали облик небесно-голубые глаза с полупрозрачной радужкой.

Его одежда тоже напоминала наряды из исторических фильмов или фильмов в жанре фэнтези. Кажется, у Арагорна из «Властелина колец» был похожий плащ.

После чая мне совсем полегчало, я почему-то почувствовала себя как дома.

— Спасибо, – протянула я чашку хозяину. – За чай и за то, что разрешили погреться. Теперь я, наверное, пойду, только покажите дорогу.

— Не спеши. Я не думаю, что ты сможешь вернуться домой. По крайней мере, точно не сегодня.

Я насторожилась – может, вот она, причина слухов о Диком лесе, – маньяк, удерживающий своих жертв в плену. А что, комнат здесь много, целую кучу народа можно спрятать. И, кстати, почему он мне тыкает, мы с ним, кажется, ровесники?

— Скажите, а Вы со всеми незнакомыми девушками так общаетесь? Вот сколько Вам лет?

— Гораздо больше, чем ты думаешь, – голос звучал спокойно и уверенно, а взгляд был жёстким и колючим, как иглы кактуса.

— Ну пусть Вы чуть-чуть старше, – не стала спорить. – Но я совершеннолетняя и не привыкла, чтобы незнакомые люди мне тыкали. Поэтому предлагаю познакомиться. Меня Мия зовут, а Вас?

Мне показалось, или хозяин вздрогнул при звуках моего имени? Как будто он знал мою тёзку когда-то.

— Рейнольд, меня зовут Рейнольд.

Необычное имя для России, подумала я, и продолжила:

— Ну вот, замечательно. Теперь мы можем перейти на "ты". Так ты мне покажешь дорогу, Рейнольд?

— Ты до сих пор не поняла? Ни сегодня, ни завтра, никогда ты отсюда не выйдешь. Это не то место, которое легко покинуть.

— Почему? Ты меня не выпустишь, что ли?

Парень усмехнулся и резко встал.

— Глупости! Просто ты не знаешь, куда забрела, девчонка! Пойду проверю кое-что.

Он вышел, а я прошептала вдогонку:

— Так ты мне и не рассказываешь.

Сидеть в комнате было скучно, и я решила осмотреть здание, так, из любопытства.

Как я уже видела, дом был двухэтажным, с узкими коридорами и широкой деревянной лестницей, по которой мы с Рейнольдом поднимались наверх. Заковыристое имя парня грохотало на языке, как морская галька в прилив. Происходило что-то непонятное, но после происшествия со стеной и полной луны на небе я скорее поверила бы, что сама сошла с ума. Ну не может в российском лесу жить странный чувак, косящий под толкиенистов и отзывающийся на иностранное имя. Но галлюцинации, если это они, выглядели вполне настоящими: и дом, и парень, и луна. Ладно, разберёмся по ходу.

По обе стороны коридора верхнего этажа виднелись двери. Комната, в которой я отдыхала, находилась ровно посередине, напротив лестницы. Дверь в соседнее помещение была открыта, и я вошла туда.

Эта комната была больше и светлее за счет окна, занимавшего полстены. Я выглянула на улицу: внизу от крыльца удалялась фигура в тёмно-синем плаще – хозяин направился в лес, в ту сторону, откуда я пришла. Пошёл проверять мои слова, что ли? Некоторое время я смотрела ему вслед: в такой сильный мороз он был без шапки, а потом спустилась вниз.

Рейнольд

Рейнольд брёл к Барьеру – девчонка сказала, что пролетела сквозь него. Нужно убедиться, для всех стена проницаема или только для неё. И если верно последнее, то Рейнольд даже не знал, что и думать. За последние четыре года он привык жить один.

Наверное, стоило всё же открыть Зал наблюдений, тогда он увидел бы, как она проникает сквозь стену, и... И что бы он сделал? Отправить её обратно он всё равно бы не смог.

А девчонка оказалась той ещё штучкой. Вежливая такая, но при этом знающая себе цену. И смелая, особенно для землянки.

Значит, её зовут Мия. Рейнольд знал когда-то девочку с таким именем, совпадение? В последний раз, когда он её видел, той было не больше двенадцати по земному летоисчислению, и она была ещё не распустившимся бутоном.

А сегодня его посетил прекрасный цветок, нет, не цветок, в его мрачное жилище заглянуло солнце.

Когда он впервые увидел ту Мию из прошлого? Рейнольд задумался: да, кажется, это случилось лет двенадцать назад.

Он был самым молодым ахтари в Междумирье, а по роду занятий – Наблюдающим. Изо дня в день Рейнольд рассматривал чужие миры, следя, чтобы народы и расы в них не уничтожили приютившие их планеты. Если мир менял цвет с голубого на оранжевый, Рейнольд загружал данные в Предсказатель, и тот определял вероятностный день катастрофы. Дальше в дело вступали Исполняющие, перемещаясь через порталы и меняя ход событий. Жизнь всех ахтари состояла из череды спасений и редких передышек между ними. Точнее, жизнь всех ахтари, кроме Рейнольда.

Его никогда не брали с собой в другие миры. Все говорили, он слишком молод для заданий. А Рейнольду хотелось действий, хотелось участвовать в спасении миров. Предотвратить войну, остановить пандемию загадочной болезни, помешать загрязнению планеты – вот дела, достойные ахтари! Уж он бы заставил всех этих глупых существ жить в мире и покое! Нужно лишь немного подтолкнуть одного, приказать другому, запутать разум третьего – и вуаля, мир спасён.

Слово «вуаля» он услышал в мире той странной девчонки – кажется, он назывался Земля. Ему понравилось, как звучит коротенькое словечко, словно распускается прекрасный цветок, и Рейнольд стал часто употреблять его, в дело и не в дело.

На Земле было много красивых языков: певучих, как голос птицы Рен, что водилась в Анероне, гортанных и скрипучих, как скрежет Ключа поворота, резких и отрывистых, как ругань начальника порталов Вирона. И жители Земли, называвшие себя людьми, тоже были разными и очень интересными. Многие из них враждовали друг с другом, затевали ссоры, вели бесконечные войны по самым ничтожным поводам, унижали и изводили слабых. Некоторые, напротив, проявляли жалость и милосердие к себе подобным. Но и те и другие хотели, чтобы их любили.

Рейнольд пытался понять, что значит любить для человека. Ведь люди сами порой отождествляли любовь с долгом, богатством и даже ненавистью. Может быть, любовь – это жалость и сострадание, которые Рейнольд иногда наблюдал у людей? Или любовь – ласковое обращение, желание всегда улыбаться тому, кого любишь, и защищать его?

В мире ахтари всё было проще. Любовь считалась атавизмом, ненужным придатком. Рассудочность и контроль над эмоциями являлись более важными. Никаких страстей, никаких мгновенных вспышек чувств – они лишь мешают в благородном деле спасения миров.

Ахтари и семьи создавали по расчёту, только не ради власти или богатства, а в стремлении лучше выполнять свою миссию. Часто муж и жена вместе и жили, и работали, поэтому они должны были уметь договариваться и трезво смотреть на вещи.

В этом же ключе ахтари воспитывали и детей, стараясь, чтобы ребёнок вырос смелым, самостоятельным и выбирал разумом, а не сердцем. Детям предстояло серьёзное дело в будущем. Спасать миры – это вам не мешки ворочать!

Рейнольд давно привык к равнодушно-отстранённому, строгому выражению лица матери, к её назидательной форме общения. Но иногда ему хотелось, чтобы мама улыбнулась ему, просто поговорила с ним без нотаций и нравоучений, посмеялась над шутками, которые так и рвались из него. Несбыточные мечты, да и шуток ахтари не понимали. Ни одной минуты впустую – таков был негласный девиз Междумирья.

Может быть, поэтому он и заинтересовался девчонкой. Тогда ей было, по земным меркам, лет шесть или семь. Миры в тот день странно молчали, словно все конфликты во Вселенной разом прекратились, и он от скуки крутил пузырь с планетой Земля.

И вдруг в секторе пять он увидел её. Маленькую девочку, которая сидела у опушки Дикого леса и смотрела на деревья так, будто видела Междумирье. Но разве жители этой планеты обладают Взором ахтари? И всё же она явно чувствовала что-то, а взгляд её выражал и страх, и восхищение одновременно.

Рейнольд сначала беспокоился, что девочка пройдёт через Барьер, но, она, кажется, не собиралась заходить в лес. А раз нет угрозы для Междумирья, то и докладывать не о чем. Пусть ребёнок смотрит, ничего страшного.

С тех пор он часто проверял сектор пять, просто чтобы снова увидеть её. Она приходила летом, осенью и весной пропадала и лишь несколько раз появлялась зимой. А ещё иногда она пела – что-то про рябину и дуб, что для Рейнольда звучало бессмысленно, хотя языком он владел, ведь все ахтари – полиглоты. Сам Рейнольд петь не умел, но уважал хорошее пение. А девочка пела красиво и чисто, и голос её, точно хрустальный, тихо звенел в тишине. Рейнольд забывал обо всём, слушая протяжную мелодию, от которой хотелось плакать.

Столь прекрасного исполнения Рейнольд ещё не слышал. Он решил, что может себе позволить иногда смотреть её импровизированные концерты.

Так он наблюдал за девчонкой несколько лет подряд, видел, как она росла, превращаясь в неуклюжего подростка с длинными косичками. Пока однажды Вирон не застал его за этим занятием и не запретил наблюдать за Землёй.

— Ты слишком привязался к людям, Рейнольд, – бесцветным голосом объяснил он, – и стал чувствительнее, а это вредно для ахтари. Холодная голова и трезвый расчёт – вот ключ к успеху в нашей работе. Что ещё помогло бы нам защитить столько миров?

Он указал на серые пузыри, означавшие, что ахтари однажды спасли эти миры от гибели.

Рейнольд мог бы поспорить с Вироном, но он и сам видел, что уделяет девчонке слишком много внимания. В конце концов, она всего лишь человек, с коротенькой жизнью, измеряемой десятилетиями, а Рейнольд... Рейнольд проживёт ещё не одну тысячу лет, дольше многих существ, за исключением, пожалуй, джиннов и им подобных.

Поэтому он вычеркнул девочку из памяти, а вскоре ему пришлось решать совсем другие проблемы.

Рейнольд вынырнул из воспоминаний – до Барьера осталось пройти пару метров. Он ничуть не изменился: сиял и переливался огнями, как всегда. Рейнольд осторожно потрогал стену – нет, и на ощупь всё как обычно.

Значит, всё-таки второе – девушка сама открыла Барьер. Конечно, следовало для начала выслушать её историю, а потом уже делать выводы.

По дороге домой Рейнольд снова и снова прокручивал в голове встречу с девчонкой. Что-то он упускал из виду, если бы знать, что.

Мия

Первый этаж занимала кухня, кладовая и большая столовая, а также просторный холл, как в богатых домах. Непонятно, зачем он здесь нужен, в лесной глуши. Везде чисто, но пусто, словно люди, которые здесь раньше жили, куда-то ушли и оставили хозяина одного.

Как будущий кондитер, больше всего внимания я уделила кухне. И то, что я в ней нашла, удивило меня до крайности. Во-первых, там стояла не плита и даже не печка, а большой каменный очаг. Кажется, я читала о таких: так готовили пищу европейцы в Средние века.

Во-вторых, там отсутствовал холодильник и вообще вся электротехника, в то время как даже моя бабушка-консерватор держала дома миксер и микроволновку. Приглядевшись, я поняла, что и электропроводки в доме тоже нет. Может быть, я набрела на зимовье охотника? Но оно не бывает таким большим, тем более двухэтажным. Да и деревня Кузькино не в тайге.

И, в-третьих, на полках кухонных шкафов почти не было продуктов. Только травы для заварки, сушёные грибы и жёлуди. Если это вся еда хозяина, не удивительно, что он такой худой.

Рейнольд долго не возвращался, я успела рассмотреть почти весь дом и даже вышла на крыльцо. Луна, словно круглый блин, всё так же торчала, прилепленная к небу. Ровный, холодный свет испускала она на это таинственное место. Новогодняя ночь, должно быть, уже заканчивается, а я стою на пороге ветхого дома посреди Дикого леса и жду его хозяина с чуднЫм именем Рейнольд.

— Она всегда такая, – раздалось вдруг над моим правым ухом.

Я вздрогнула от испуга – рядом со мной на крыльце стоял хозяин дома. Как он так тихо подошёл? Даже снег не скрипел.

— Луна, – пояснил Рейнольд, показывая наверх. – Здесь теперь всегда ночь и всегда полнолуние.

— А здесь – это где? Разве мы не в Диком лесу?

— И да, и нет. Мы в Междумирье – особом месте между мирами. И мы с тобой здесь застряли.

Он открыл дверь, на пороге обернулся и добавил:

— Пойдём в дом – холодно.

Я молча поплелась за ним, очень надеясь, что сейчас он мне всё объяснит.

Мия

Рейнольд повёл меня обратно в спальню – единственную отапливаемую комнату в доме. Жестом предложил сесть на кровать, а сам занял свободный стул. И почему он всё время хочет уложить меня в постель?

— Итак, ты попала в Междумирье, – озвучил Рейнольд уже известный мне факт, – место, где раньше присматривали за мирами, и за Землёй тоже. Я только что осмотрел Барьер – он цел. Вообще-то сюда уже попадали люди, но четыре года, с тех пор как... – он запнулся, – неважно... никто не появлялся в Междумирье. А теперь вот ты. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, как здесь оказалась, Мия.

В первый раз он назвал меня по имени, и в его устах оно звучало как-то иначе. Голос его, по-мальчишески звонкий, проникал в каждую клеточку моего тела, вызывая приятную дрожь. Что за наваждение такое!

Я почему-то постеснялась говорить о голосе, позвавшем меня, и ветре, что толкал меня в спину. По моей версии событий выходило, что я просто прогуливалась ночью в лесу и внезапно попала в Междумирье.

— То есть ты бродила в лесу одна, в тёмное время суток, зимой, – уточнил Рейнольд, – просто так? У тебя плохо выходит врать, Мия.

Я стыдливо опустила голову – никогда не умела лгать с непроницаемым лицом. Сказать ему правду? Но не посчитает ли он меня сумасшедшей? Голос, который привёл меня в Дикий лес, точно не принадлежал Рейнольду.

— Ну, просто я хотела срубить там ёлку. И пошла я туда днём, а не ночью, просто заблудилась. Совсем чуть-чуть, самую капельку.

Рейнольд достал что-то из-под плаща и бросил на пол.

— Я нашёл твои вещи возле стены. Среди них не было топора. Ведь ты не собиралась выкручивать ель из земли с корнем, надеюсь?

Я, конечно, узнала свой рюкзак, про который благополучно забыла, когда увидела огонёк. Как теперь выкручиваться будешь, Мия?

— Топор потерялся, – продолжила врать я. – Ещё до стены.

— Допустим, – сделал вид, что поверил, Рейнольд. – И тебя не насторожила стена посреди леса? Зачем ты вообще до неё дотронулась?

— Дотронулась и дотронулась, – пожала плечами я. – Из любопытства.

— Любопытный ахтари задержался в портале, – пробормотал Рейнольд.

— Что?

— Так говорят в Междумирье про слишком любопытных.

— Ясно. У нас есть поговорка: любопытной Варваре на базаре нос оторвали. А кто такие ах-та-ри? – я произнесла незнакомое слово по слогам.

— Ахтари – это мы. То есть теперь только я, – поправился Рейнольд, и его голубые глаза на миг затуманились.

— А куда делись остальные? – тихо спросила я, уже догадываясь, чтО услышу в ответ.

— Исчезли, умерли, я не знаю. Только однажды я остался совсем один, вот и всё. И не надо так на меня смотреть, я уже привык.

Он что, увидел в моём взгляде жалость?

Рейнольд подошёл к камину, поворошил угли кочергой.

— Ну вот, Мия, что получается. Обратный проход через Барьер невозможен. А зал с порталами заблокирован, так что вернуться домой ты не сможешь. В ближайшее время или вообще, не знаю. И, видимо, нам придётся жить тут вдвоём. Ты можешь занять любую комнату на верхнем этаже. Так что располагайся и будь как дома, или как там у вас говорят. Кстати, не забудь забрать из моей комнаты свою одежду.

Закончив этот длинный монолог, Рейнольд покинул спальню, эффектно взмахнув на прощание плащом. Вот так просто ушёл, не посочуствовав, не приободрив меня хоть немного. Я даже растерялась – он сказал, что я здесь навсегда. Я никогда больше не увижу папу, друзей и даже родную планету.

Хотелось плакать, но я запретила себе раскисать. Выберу себе комнату, отдохну, а там будет видно.

Новогодняя ночь, должно быть, подходила к концу, но я понятия не имела, сколько сейчас времени. Странно, но, повинуясь зову голоса, я не взяла мобильник, а в доме часов я не увидела. И, наверное, сейчас это совсем не важно.

Взяв в охапку шубу, толстовку и джинсы, я вышла в коридор. Он встретил меня мёртвой тишиной, словно дом, приютив меня, решил погрузиться в кому. Я остановилась в нерешительности, боясь потревожить его покой, и вдруг дверь с левой стороны коридора, в самом конце, медленно растворилась со скрипом, словно приглашая войти внутрь.

Я любезно приняла приглашение, тем более что сил искать другое помещение не было.

Это оказалась просторная комната с окном в пол и маленьким французским балконом снаружи. У окна притулились стул с резной спинкой и круглый столик с подсвечником в виде совы, сидящей на ветке. Две свечи пристроились на подставках слева и справа от совы, освещая часть комнаты возле стола и бросая таинственные тени по углам.

Стена слева от входной двери была занята камином и креслом, стена справа – бельевым шкафом, правда, пустым, с металлическими крючками вместо вешалок. Центр помещения занимала кровать под балдахином, с шёлковыми простынями и кучей подушек в кружевных наволочках. Я мельком отметила обои в мелкий голубой цветок и ковёр на полу с искусно вытканными оранжевыми розами.

Повесила шубу в шкаф, а джинсы и толстовку аккуратно сложила на стул. Ничего, жить можно, вот только натопить надо, а то холодно.

Дрова были сложены горкой возле камина, а на каминной полке обнаружились спички. Я разожгла огонь, посидела пару минут в кресле, слушая треск пламени, и легла в постель в том же платье, в котором ходила (да и не во что было переодеться ко сну).

Переживания и усталость утомили меня, и я заснула мгновенно. Мне казалось, что спала я секунду-другую, не больше, но проснулась я отдохнувшей и выспавшейся.

Выспаться-то я выспалась, но проблемы никуда не делись. Я в Междумирье, где за окном всегда снег и солнце никогда не сменяет луну. Пожалуй, я ещё не скоро привыкну к постоянной темноте. Наверное, это как жить на Крайнем Севере в полярную ночь.

О том, что не вернусь домой, я старалась вовсе не думать. Изменить ничего нельзя, значит, нужно приспособиться к обстоятельствам. Если буду занята делами, для печали не останется места.

Огонь в камине за ночь потух, и комната дышала прохладой. Вчера я забыла потушить свечи перед сном, и от них остались лишь крошечные огарки. Только луна освещала комнату таинственным серебряным светом.

Прежде всего я заново разожгла камин, потом осмотрелась в поисках рукомойника, но его не было. Как же умываются в Междумирье, неужели ходят грязными? Впрочем, кроме умывальника, не хватало ещё многих вещей – например, одежды (ну в самом деле, разве может молодая девушка обойтись всего одним старомодным платьем), расчёски, мыла и зубной щётки и, конечно, зеркала. Я привыкла расчёсывать волосы, глядя на своё отражение.

Надо будет спросить у Рейнольда, а пока хорошо бы поесть – желудок урчал от голода.

Тут я вспомнила, что припасов-то на кухне почти и нет. Может, у хозяина где-нибудь припрятана и нормальная еда?

Я пригладила руками спутанные волосы и пошла к Рейнольду. Дверь в комнату, где я вчера куталась в одеяло, была приоткрыта. Рейнольд сидел у камина в белой то ли рубашке, то ли тунике до середины бедра и обтягивающих штанах светло-коричневого цвета. Он казался то ли задумчивым, то ли печальным. Я постучала и вошла.

— Доброе утро, если можно так сказать. Я хотела спросить, а чем мы будем завтракать?

Он медленно повернул голову в мою сторону, словно не узнал, потом понимающе кивнул.

— Ах да, ты теперь тоже тут живешь. Ты что-то говорила про завтрак?

— Ну да. Там, на кухне, только жёлуди, я проверяла. Чем ты вообще питаешься?

Рейнольд пожал плечами.

— Не помню. Наверное, их и ем.

— Я тебя, возможно, удивлю, но люди любят более разнообразную пищу.

— Ну да, наверное. Поищи что-нибудь там, в кладовке. Может, консервы остались. И закрой, пожалуйста, дверь с той стороны.

— Но... – возразила я.

— Иди, Мия, мне сейчас не до тебя.

Вот так, значит. У него, понимаешь ли, гостья, а кормить её никто не собирается. Ладно, накормлю себя сама, знать бы только чем.

Очень быстро я выяснила, что кладовка пуста, как эклеры без крема. В раздумье зашла на кухню, уставилась на сушёные грибы – есть-то их, конечно, можно, но они же некалорийные совсем. Так, чего доброго, и ноги протянешь. И получится, что голос меня позвал в Междумирье, чтобы уморить с голоду.

— Знаешь что, – буркнула я недовольно, – если ты меня привёл, хотя бы накорми. Я не ахтари, чтобы желудями питаться.

Я сказала эти слова, глядя на стену напротив кухонных шкафчиков. Внезапно под самым потолком на стене появились две выпуклости, подозрительно похожие на гигантские брови, далее под ними обозначились ямы-глаза, а внизу оскал огромного рта. Всё вместе походило на плохо вылепленную ребёнком из пластилина рожицу. Точка-точка, запятая, вышла рожица кривая, или в моём случае пугающий житель Междумирья, который подмигивал мне и ухмылялся беззубой улыбкой.

Я хотела закричать, но горло, казалось, сдавили тисками, и звука не было. Медленно я отступила назад, подальше от страшной рожи, упёрлась в шкафы и остановилась.

— Кт-то т-ты? – заикаясь, выдавила я из себя.

— Мии-я! – утробно заурчало чудовище на стене.

Я тихо сползла на пол, уселась на пятую точку и офигела. Других слов не подберёшь, ведь у монстра был тот самый голос, который и заманил меня в глушь, именуемую Междумирьем.

— Так это ты, да? Ты звал меня, ты вытолкал меня из дома, ты открыл для меня стену?

Брови на стене поднялись под потолок. Наверное, это означало да.

— Но зачем? Какую цель ты преследовал, лишая меня дома и близких?

— Мии-я! – грустно простонало чудовище.

— Дай угадаю: ты можешь говорить только одно слово – моё имя! Если это так, подними брови.

Наросты под потолком снова поднялись и опустились.

— Замечательно, ты меня понимаешь. И всё-таки зачем я здесь? Так, подожди, сейчас переформулирую. Я зачем-то тебе нужна? Подними брови, если да, или опусти, если нет.

Брови чудовища поднялись. Так, всё понятно, то есть ничего не понятно.

— Ты можешь объяснить, что ты от меня хочешь?

Брови опустились. Как же так, привёл, оторвал от привычной жизни, а пролить свет на происходящее не желает? Ещё и еды нет. Безобразие просто!

— Значит, так, раз ты умеешь творить такие вещи, наверное, достать еду для тебя – пара пустяков? Да? Ну хорошо, значит, так: мне нужны яйца, помидоры и лук. А ещё растительное масло и сковорода. Сможешь достать сковороду?

— Миии-я! – улыбнулась стена, словно говорила: обижаешь!

Через десять минут в очаге пылал жаркий огонь, а на сковородке шкворчала яичница. По кухне разнеслись бесподобные запахи – первый завтрак в Междумирье, по-моему, удался. Сейчас ещё чай из трав заварю и буду накрывать на стол.

— Знаешь, наверное, надо позвать хозяина, – заявила я чудовищу. – Сколько он тут уже жёлуди ест – пусть хоть нормальную еду увидит.

Рожица тут же начала таять, сливаясь со стеной.

— Куда ты? – поинтересовалась я, – мы же не позавтракали. Или ты не хочешь показываться на глаза Рейнольду?

Брови поднялись – точно, не хочет.

— Ладно, исчезай. Но ты ведь вернёшься, правда? Хозяин не очень разговорчивый, а ты забавный. Придёшь? Вот и здорово!

Рожица исчезла окончательно, а я отправилась мешать одинокому ахтари тосковать по прошлому.

Рейнольд

Расставшись с Мией, Рейнольд спустился вниз, некоторое время ходил в темноте холла взад-вперёд. Нужно было обдумать ситуацию, понять, зачем девчонка ему солгала, зачем выдумала нелепую историю про ночную прогулку и ель. Кто в здравом уме отправился бы в лес ночью хоть в каком-нибудь из миров?

Очевидно, Мия что-то скрывала, вот только что? Особый дар? Своё происхождение? А может, помощника-невидимку? В одном из миров ахтари встречались с такими, те ещё проказники были.

На втором этаже скрипнула дверь. Наверное, девчонка ищет себе подходящую комнату. Судя по звуку, далеко от его спальни, это хорошо.

Рейнольд немного подождал и вернулся к себе. Попытался уснуть, но, как только закрывал глаза, видел лицо девчонки, её улыбающиеся губы, произносящие: «С Новым годом!». Проворочавшись несколько часов с боку на бок в бесплодных попытках забыться, он сел у камина и сидел так, пока не услышал стук в дверь.

Это оказалась Мия, она уже выспалась и что-то болтала про завтрак. А Рейнольд и сам не помнил, ел ли он вообще в последнее время. И вовсе он не обязан кормить ещё и девчонку!

Она ушла, но вскоре вернулась, счастливая, будто мир спасла. И опять говорила, говорила; краем уха он выцепил слова «яичница» и «чай», а сам всё время смотрел на её улыбающиеся губы. Она потеряла дом и семью, как она может улыбаться? Тем более из-за таких пустяков, как еда.

— Так что, ты идёшь завтракать или нет? – кажется, уже не в первый раз спросила она.

Рейнольд позволил увлечь себя на кухню, где Мия накрыла стол. Ели в молчании: Рейнольд вяло и без аппетита, девчонка – прикрыв глаза и наслаждаясь ароматом и вкусом блюда.

Допивая чай из зверобоя и душицы, он осторожно поинтересовался, откуда в доме взялись яйца и овощи. Мия опустила глаза и слишком быстро, на его взгляд, ответила:

— Нашла в кладовке. Ты же меня сам туда послал.

— Опять врёшь. Никаких яиц в кладовке не было и быть не могло – они бы просто не сохранились.

— Скажем, так: это мой маленький секрет. Тебе же понравилось, Рейнольд?

Ему показалось, или она добавила мёда в голос, произнося его имя?

— Ладно, проехали. Яичница нормальная. Вопросы, пожелания ко мне есть?

Он и сам не знал, почему так хотелось нагрубить ей. А ведь она всего второй день в Междумирье. Если так пойдёт дальше, как они уживутся вместе?

— Есть, – заявила она. – У вас в помещениях нигде нет часов. А по солнцу, сам понимаешь, ложиться и вставать не получится.

И она выразительно показала на тёмное небо за окном.

— Часы? Понятия не имею. Может, где-то в комнатах есть, я забыл.

— А как же ты сам? Без часов?

— Ложусь, когда хочется спать, встаю, когда хочется встать, – неохотно пояснил Рейнольд. – Это все вопросы на сегодня?

— А у нас какой-то лимит вопросов в день? – пошутила Мия, и неожиданно ему понравилась шутка, хотя он и притворился равнодушным.

— Просто у меня была бессонная ночь, а ты слишком много болтаешь. Всё, давай расходиться по комнатам.

Вот сейчас он сам себе напомнил Вирона, когда тому надоедали его глупые просьбы. Наверное, он тоже в своё время раздражал наставника.

Позже, под защитой собственной спальни, Рейнольд раздосадованно разбивал кочергой угли в камине. Крак, крак – шелестели головешки.

Какая надоедливая и любопытная девчонка! Она пробудила к жизни страшные воспоминания, которые потихоньку начинали блёкнуть. А вместе с воспоминаниями вернулось и чувство вины. Если бы он в тот день поступил иначе. Если бы его глупые амбиции не затмили ему разум.

Уголёк выпал из камина на пол – кажется, он слишком сильно ударил кочергой. Рейнольд пнул его сапогом, потом догнал и приложил каблуком сверху.

Немного звёздного напитка сейчас не помешало бы. Надо поискать в тайнике, может, он не всё допил?

Тайник он устроил в подвале, подальше от второго этажа, чтобы не было соблазна ходить туда часто. Отливал понемногу, экономя, ведь другого способа отключиться от реальности он не знал.

А жить ему предстояло почти бесконечно долго.

Вход в подвал прятался на кухне, и Рейнольду пришлось ждать, пока девчонка уйдёт. Спрятавшись за дверью, он наблюдал, как гостья мыла посуду в котелке ловкими, проворными пальцами. Проклятие, у неё даже пальцы красивые!

Рейнольд тут же одёрнул себя – какая феерическая чушь, недостойная ахтари, лезет в голову. Между прочим, не первый раз уже. Определённо без звёздного напитка ему сегодня не обойтись.

Он пил прямо в подвале, залпом, заливая в себя чернильного цвета жидкость с искорками на поверхности. Вскоре его сознание затуманилось – жидкость сделала своё дело. Вирон, матушка, ахтари и девчонка с Земли – всё стало не важно.

Обратный путь Рейнольд преодолел с трудом, покачиваясь, как новичок в портале. А, стоя на верху лестницы, он неожиданно услышал чьё-то бормотание в конце коридора.

Она что там, сама с собой разговаривает, что ли? Рейнольд заковылял к её комнате, держась руками за стену. Конечно, подглядывать плохо, но должен же он узнать правду.

Замочная скважина позволяла увидеть лишь часть комнаты. Девчонка стояла слева от входа и действительно разговаривала... со стеной.

— ... рукомойник для ополаскивания, полотенца и мыло, а ещё расческу, шампунь и... Что ты хочешь сказать? За дверью хозяин?

Рейнольду ничего не оставалось, как распахнуть дверь.

— С кем ты только что говорила, обманщица? Кого ты тайно протащила в Междумирье?

Мия молчала, только отступила в глубину комнаты и выжидательно смотрела на него. Объяснять она, по-видимому, ничего не собиралась.

Рейнольд бросил взгляд на стену – она была пуста. Всё-таки невидимка, значит?

— Где он? Тот, с кем ты общалась?

— Нигде. Тебе показалось.

— Дурака из меня делаешь? Ты уже дважды обманула меня и хочешь, чтобы я и сейчас тебе поверил? Девчонка!

Мия медленно подошла к нему, взяла его за руку.

— Не волнуйся так, Рейнольд. Я просто выражала вслух свои пожелания, вот и всё. Ты со мной общаешься мало, а мне было одиноко. Вот я и говорила сама с собой.

— Ты снова лжёшь мне! Ты беседовала с кем-то невидимым, и он тебе отвечал! Я, может быть, пьяный, но не идиот.

— И всё-таки здесь никого нет. И, знаешь, тебе бы поспать чуть-чуть. Давай я провожу тебя в твою комнату. Пожалуйста, Рейни.

Конечно, он ни на секунду ей не поверил. Но это её Рейни прозвучало так мягко и ласково. Поэтому Рейнольд опёрся на подставленную Мией руку и молча побрёл к себе. Завтра, у него будет время разобраться с ней завтра.

***

Утро встретило его головной болью и сухостью во рту. Он с трудом разлепил отяжелевшие веки и несколько минут просто лежал, уставясь в потолок. Память восстанавливалась медленно, неохотно.

«Крэдов звёздный напиток»! – выругался Рейнольд именем самого жуткого чудовища, когда-либо встречавшегося ахтари. Худшего ругательства Междумирье не знало.

Больше никогда в жизни он не станет так много пить. Ахтари, который изобрёл проклятый напиток, должен быть четвертован! Как жаль, что он умер многие тысячелетия назад, избежав заслуженной кары.

Рейнольд скосил глаза вниз: удивительно, но он был накрыт одеялом. Осмотрев комнату внимательно, Рейнольд понял, что и огонь в камине не потух, а, напротив, ярко горит, а на столике стоит чашка, содержимое которой испускает мятный аромат.

Только тут он всё вспомнил окончательно: вчера он поймал Мию с поличным, а она проводила его в спальню и вот, пожалуйста, позаботилась о нём, пока он спал.

Настроение Рейнольда колебалось между «нужно высказать всё, что я о ней думаю, и немедленно» и «как здорово, что она принесла мне чай в постель, лучше сначала попью». В конце концов он выбрал второе как наименее энергозатратную вещь.

Несколько часов Рейнольд приходил в себя. Девчонка благоразумно не заходила, понимала, значит, что сейчас лишняя. Умная землянка или хитрая – неизвестно.

Не появилась Мия и потом, когда Рейнольд смог спуститься на кухню и ел в одиночестве уже остывший завтрак – сегодня это были оладьи с мёдом. Сидела, должно быть, у себя и боялась дышать. Что ж, вчера он был страшен, ничуть не лучше крэда. Все особи женского пола должны бояться его, Рейнольда. Боятся – значит уважают.

А вкусные у неё оладьи, откуда бы ни взялись продукты для них. Полгода питаться грибами и желудями всё-таки тяжеловато. Хорошо, что девчонка умеет готовить.

Она пришла, когда Рейнольд уже собирался ложиться снова. Принесла с собой тарелку с ароматной жидкостью, от которой шёл пар.

— Что это? – с удивлением спросил Рейнольд.

— Рыбный суп. Немного поздновато, но рыбу я только сейчас...

— Давай сюда.

В Междумирье супов не варили, но, съев пару ложек, Рейнольд сразу оценил необычный пряный вкус. Совершенно не важно, откуда она берёт еду, пока продолжает угощать его потрясающими блюдами.

Он ел, а Мия сидела рядом и застенчиво улыбалась.

— Вкусно?

Рейнольд кивнул и промычал что-то невразумительное.

— Ну и хорошо. А, кстати, что ты вчера такого выпил, если не секрет?

Рейнольд ответил не сразу, сначала дохлебал всю тарелку.

— Звёздный напиток. Помогает забыться, если нужно.

— Что ж, теперь я знаю название местного алкоголя. На Земле таких звёздных напитков много.

Рейнольду вдруг стало стыдно: он, рассудительный ахтари, вчера дал волю эмоциям, которых у него и быть-то не должно.

— Я вчера ничего такого не сказал?

— Какого, например?

— Ну, я же не сказал ничего обидного? Просто я не всё помню.

— А, ты об этом. Не сказал. Но вёл ты себя максимально кринжово.

Брови Рейнольда медленно поползли вверх – такой русский язык он слышал впервые.

— Это значит, мне за тебя было стыдно, – пояснила Мия.

Лицо её при этом оставалось серьёзным, но глаза смеялись! Над его плохим знанием современного русского языка или над его поведением?

— А мне стыдно, потому что ты меня обманула, – выпалил он, желая уколоть девушку побольнее. Будет знать, как смеяться над ним!

Она тут же смутилась, засуетилась вокруг.

— Ты поел ведь? Давай отнесу тарелку на кухню.

— Так что, Мия? Мне повторить вчерашний вопр...

Но девчонка успела сбежать, не дожидаясь, пока он договорит. Рейнольд решил не ходить за ней – правду он всё равно узнает, рано или поздно.

Он ещё посидел на постели и уснул, довольный своей маленькой местью. Совести, шептавшей, что он перегнул палку, Рейнольд приказал замолчать. В конце концов Мия сама виновата – не надо было врать!

Визуал главной героини. Прошу любить и жаловать, Мия!

Мия

Я сидела на своей уютной кровати с балдахином, обдумывая сложившееся положение дел. Всего два дня в Междумирье, а я уже поссорилась с хозяином и чуть не попалась на обмане.

Солгав однажды, трудно удержаться, чтобы не солгать вновь. Но когда Рейнольд накричал на меня, я готова была всё рассказать ему, если бы не запрет Чудика со стены. Я назвала его так, чтобы хоть как-то к нему обращаться. Он, кажется, не возражал.

Мне так и не удалось понять, почему Чудик скрывается от Рейнольда, ведь последний даже не мог его видеть. Может, я чего-то не знала, а может, то была просто прихоть.

Лексикон Чудика состоял из одного слова, зато у него была разнообразная мимика. А с помощью бровей он мог выразить целую гамму эмоций – от равнодушия до восхищения.

Ну а чтобы получить точные ответы, требовалось задавать ему односложные вопросы. Как мы с ним договорились в день знакомства, поднятые брови означали да, опущенные – нет. Но иногда Чудик не хотел отвечать и исчезал на время, а потом снова появлялся как ни в чём не бывало.

В остальном беседовать с ним, если можно так выразиться, было приятно, не то что с Рейнольдом, который либо допрашивал, либо ворчал и огрызался.

А какую пользу приносили его способности создавать предметы, особенно еду. Без Чудика я просто умерла бы тут с голоду.

Больше всего я радовалась возможности применить свои таланты кондитера. Поэтому одними из первых в списке моих заказов Чудику стояли мука, сливочное масло и другие нужные для выпечки продукты. И, несмотря на отсутствие электроприборов, печь мне всё равно нравилось.

Ну а когда Чудик пообещал создать шампунь, рукомойник, расчёску и зеркало, я почти влюбилась в него. Жизнь в Междумирье становилась вполне сносной.

Конечно, когда-нибудь всё равно придется сказать Рейнольду правду о Чудике. Когда станет невозможно скрывать или когда наступит удобный момент.

Я мысленно вернулась к событиям ночи. Едва ли я хотела знать такого Рейнольда – пьяного, злого и раздражительного. Было обидно и неприятно, хотя я и знала, что он обвинял справедливо. Но в резкости его слов я вдруг ощутила и его боль, и жалость родилась в моём сердце. Он так долго жил один, так долго держал эту боль в себе и ни с кем не мог поделиться ею. И не придумал ничего лучшего, как заливать горе алкоголем.

Наверное, жалость и была причиной, по которой я назвала его Рейни, уложила спать и накрыла одеялом. И весь следующий день я заботилась о нём: приготовила вкусную еду и чай и дала ему отдохнуть. Позволила себе лишь одно маленькое замечание, и то потому, что он спросил. И что в итоге?

Вместо благодарности он снова повысил на меня голос, хотя еду мою уплетал за обе щёки. То есть когда ему выгодно, он молчит, а в подходящий момент тут же нападает.

На стене появился Чудик. Спрошу у него, он, наверное, хорошо знает Рейнольда.

— Привет! Слушай, я хотела спросить: Рейнольд всегда был такой... – я задумалась, подбирая нужное слово, – противоречивый? Или его изменила трагедия?

Чудик закатил глаза, я перевела это как «ох, и не спрашивай».

— Тогда, может, подскажешь, как с ним общаться?

— Миии-я! – подбодрил меня Чудик.

— То есть я всё делаю правильно, да? Хотелось бы верить.

Вообще-то можно бы и вовсе не пересекаться с Рейнольдом. Дом большой, комнат много. Но раз уж я здесь надолго (не хотелось думать, что навсегда), значит, надо найти общий язык друг с другом. И, возможно, первый шаг к сближению должна сделать я.

— Ладно, Чудик, не будем на него обижаться. И давай-ка мы завтра испечём что-нибудь вкусненькое к обеду. Например, кекс или тортик. Сможешь создать шоколад?

Получив утвердительный ответ, я приободрилась и всю ночь вспоминала разные рецепты изделий из теста.

Всю следующую неделю я практически жила на кухне. Торты, пироги, пирожные – я пекла каждый день, а в перерывах варила супы и жарила мясо.

Три раза в день я приглашала к столу Рейнольда, он молча садился и ел. Хвалил скупо, говорил что-то вроде «нормально» или «неплохо». Но если язык его был неповоротлив, то лицо, напротив, выражало истинное отношение к моей стряпне. Умиротворение, наслаждение, удовольствие – всё это прекрасно читалось, хотя он пытался скрыть от меня истинные эмоции. Иногда он даже просил добавки, что являлось лучшей похвалой повару, то есть мне.

Рейнольд больше не спрашивал, откуда я беру продукты. Таким образом, у нас установились довольно странные отношения: словно он был капризным ресторанным критиком, а я шеф-поваром, которому очень нужно получить звезду Мишлена. В остальное время мы почти не общались.

К звёздному напитку Рейнольд больше не прикасался, дни проводил у себя, спускаясь лишь в часы приёмов пищи. Иногда я подсматривала в щёлочку, пытаясь выяснить, чем он занимается. И оказалось, что ничем. Просто сидит, смотрит на огонь в камине или ходит взад-вперёд с потерянным лицом и что-то бормочет. Он напоминал полусумасшедшего, и не удивительно – от безделья и ахтари могут сойти с ума.

Мне хотелось поддержать Рейнольда, хотелось, чтобы он разделил со мной свою скорбь по пропавшим ахтари. Но он не давал мне и шанса сблизиться с ним.

Очередное утро в Междумирье (условное, конечно, луна ведь с неба никуда не делась) началось с сюрприза. Проснувшись, я увидела на стене над камином большие часы с боем. Они выглядели безупречно: бронзовый корпус, серебряные стрелки и циферблат с римскими цифрами. Элегантные и стильные, часы отлично вписались в мою комнату.

— Чудик, часы твоих рук дело?

Появившаяся на стене рожица подтвердила моё предположение. Чудик довольно ухмылялся, и, если бы у него были руки, сейчас он, наверное, потирал бы их от удовольствия.

— Большое спасибо, Чудик! Теперь я смогу лучше ориентироваться в вечной ночи Междумирья. И они такие чудесные, такие милые!

Я даже закружилась по комнате, пританцовывая от счастья. За этим занятием меня и застал Рейнольд, внезапно открывший дверь без стука.

— Прости, я стучал, ты не слышала, – буркнул он, входя в комнату. – А чему ты так сильно радуешься?

Рейнольд огляделся по сторонам; часы заиграли мелодию, а потом звонко пробили десять раз.

– О, я помню эти часы, – заметил Рейнольд, подходя к камину. – Они раньше висели в Зале наблюдений.

— Где? – уточнила я.

— Там я наблюдал за мирами, следил за жизнью самых разных существ. Но сейчас он закрыт на замОк. Как же часы оказались у тебя?

— Не знаю, – снова соврала я. – Я проснулась, а они уже здесь. Они мне нравятся, можно, я их оставлю?

Рейнольд великодушно кивнул.

— Да, конечно. Только всё равно не понятно, как они переместились.

Он пристально посмотрел на стену, с которой уже сбежал Чудик, и вышел. Через несколько секунд вернулся:

— Я зачем приходил-то. Я обнаружил кое-что интересное. Спускайся в столовую, покажу.

— Сейчас, – пообещала я. – Только умоюсь и сразу спущусь.

Рейнольд вышел, а я укоризненно заметила вернувшемуся Чудику:

— Когда-нибудь он догадается. Может, мы ему сами всё расскажем?

— Миии-я! – прогудел голос, мол, ну что ты, сейчас совершенно не время.

— Ну хорошо, не время так не время. Пойду посмотрю, что там у Рейнольда. Не скучай без меня! Ещё раз спасибо за сюрприз.

Рейнольд ждал меня у столовой. В руке он держал тот самый посох, с которым я его увидела в день нашего знакомства.

— Ну, что ты хотел мне показать? – весело выпалила я – радость от подарка ещё не поблёкла.

— Сейчас.

Рейнольд прошептал какие-то слова, стукнул посохом три раза в пол.

— Вуаля! – торжественно объявил он, раскрывая тяжёлые двери столовой

Я чуть не прыснула от смеха – так забавно прозвучало из его уст это "вуаля".

Но, взглянув на столовую, я забыла всё на свете. Вместо непримечательного помещения я увидела пиршественный зал в лучших традициях рыцарских замков.

Потолок подпирали кроны деревьев-колонн из белого мрамора. Пол покрывали плитки двух цветов, образующие узор из длинных зелёных листьев на белом фоне. С потолка в центре зала свисала люстра в виде гигантской короны с сотнями свечей, дававших такой ослепительный свет, что глазам было больно. А у стены напротив громоздился камин высотой в два человеческих роста, расписанный мелкими серебряными звёздочками, закрученными в спирали.

Я ходила среди всего этого великолепия, рассматривала обстановку целиком и каждый предмет в отдельности, восхищённая и очарованная волшебством. Мне нравилось всё: голубой потолок с нарисованными солнцем и белыми кучевыми облаками, воздушными, как зефир; длинный и высокий дубовый стол с белоснежной скатертью и скамьи вокруг с мягкими подушками; картины на стенах, видимо, изображавшие историю Междумирья.

Возле одной из таких картин я задержалась подольше. Художник нарисовал на ней фиолетово-чёрное небо, россыпь крошечных звёзд, падающих вниз, и землю с человекоподобными фигурами, одетыми в такие же плащи, как у Рейнольда. Одна из фигур держала в руке посох, неужели тот самый?

— Эта картина была моей любимой в детстве, – раздалось за моей спиной. Оказывается, Рейнольд всё это время стоял рядом. – По легенде, Звёздный дождь пролился с неба, и упавшие звёзды превратились в ахтари. Тогда и Междумирье, и дом, в котором мы с тобой живём, выглядели иначе.

Он показал на другую картину, на которой сияло солнце, росли самые невиданные деревья и цветы и виднелось высокое и длинное здание с разноуровневыми подъездами и башенками по углам.

— Вместо вечной ночи и зимы в Междумирье царило вечное лето. На деревьях росли вкусные плоды, плодородная почва щедро давала урожай два раза в год, в лесу водились животные и птицы, а озеро неподалеку кишело рыбой.

— Как чудесно! Хотела бы я это увидеть.

Рейнольд помрачнел, нахмурил брови. В голубых глазах отразилась печаль.

— Если бы ты пришла четыре года назад, то увидела бы. Теперь уже поздно.

— Как они погибли?

Я спросила без всякой задней мысли, просто мне стало жаль исчезнувший мир, жаль Рейнольда, оставшегося в одиночестве посреди холода и тишины.

— Это... неважно, – выдавил из себя он, отвернувшись от картины. – Уже ничего не исправить. И давай договоримся: больше ни слова об этом.

Я тут же пожалела, что спросила. Ведь знаю же, что он ещё не пережил потерю. Как можно нормально существовать, если из всей расы ты один остался в живых? Нужно срочно перевести тему, если я хочу подружиться.

— Рейнольд, а как ты понял, что посох волшебный?

— Волшебный? Не знаю. Я пока сам не понял, как он работает. Просто сидел, крутил его в руках и думал о прошлом. Представил этот зал, и вот.

— Интересно, а что он ещё может? – спросила я.

— Кое-что точно может, – улыбнулся Рейнольд.

Я впервые видела, как он улыбается, одновременно самодовольно и немного застенчиво.

— Закрой глаза, – скомандовал он.

Я подчинилась, снова услышала шёпот, потом стук.

— Открывай, – велел Рейнольд.

На столе лежали оранжевые розы, как те, что на ковре в моей комнате, только живые. И они восхитительно пахли!

— Я хотел сделать тебе подарок, – смущённо признался Рейнольд. – Надеюсь, тебе нравятся розы?

Я тоже смутилась, пробормотала: «Спасибо» – и зарылась лицом в букет. От цветов исходил нежный фруктовый аромат.

— Пойду поставлю в воду, а то засохнут. Вазу, кажется, я где-то видела.

И я убежала, пока мои щёки не выдали меня с головой.

***

После неожиданного подарка от Рейнольда я весь день старалась не попадаться ему на глаза. Не хотелось показывать, как сильно мне понравились цветы. Это не был первый букет в моей жизни, я получала их от отца и бабушки, но не от мужчины. Как он угадал, что я люблю розы?

На стене проявился Чудик, и я тут же похвасталась букетом.

— Смотри, какие классные розы! Рейнольд подарил. А какой у них чудесный запах!

Я наклонилась к цветам, погладила нежные лепестки.

— А знаешь, откуда он их взял? Создал с помощью посоха, представляешь? И не только цветы, но и целый пиршественный зал, знаешь, там, где была столовая. Тебе стоит спуститься и посмотреть – там красиво.

Чудик моргнул и исчез, видимо, решив последовать моему совету. А через пару минут вернулся и выразительно замычал, подмигивая левой бровью.

— В чём дело, Чудик? Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? Но я там уже всё видела.

Но он продолжал беспокоиться, подключил своё коронное: "Миии-я-аа!".

— Ну ладно, – сжалилась я, – только побыстрее.

Чудик двинулся по стенам: сначала по комнате, потом по коридору. У лестницы стена закончилась, он пропал на мгновение, а потом появился на ступенях.

— Ты и так умеешь? Обалдеть! – искренне восхитилась я.

Внизу было тихо, Рейнольд, похоже, давно ушёл к себе.

В столовой я опять засмотрелась на интерьер. Я представила, как ахтари, живые, сидят за накрытым столом, разговаривают, танцуют, шаркая ногами по плиткам. Представила весёлые, довольные лица, шикарные наряды, комплименты мужчин и смущённое хихиканье женщин.

— Чудик, здесь часто устраивали танцы?

Брови опустились – не часто, получается.

— Чем ахтари занимались в свободное время? Какие развлечения им нравились?

Чудик вновь опустил брови, печально скривил рот.

— Но почему? Они ведь должны были отдыхать, да? А, понимаю, наверное, у них не было времени?

Чудик не ответил. Вместо этого он добрался по стене до камина и тихо позвал:

— Мия!

— Ты хочешь, чтобы я подошла сюда?

Он поднял брови в знак согласия и остановился на стене рядом с левой каминной стойкой. Я приблизилась и внимательно осмотрела стену. И вдруг заметила на высоте чуть выше метра от пола маленькую дверцу, незаметную издалека. За дверцей открылся тайник с металлической шкатулкой размером в две моих ладони. На её крышке были отчеканены звёзды и спирали. Конечно, я не удержалась и заглянула внутрь.

В шкатулке лежал гладко отполированный камень с выбитым на нём человеческим глазом со зрачком из куска янтаря. Я взяла камень в руку – от него исходило ощущение тепла и силы.

— Интересно, что это такое? – тихо сказала я.

— Я знаю что, – произнёс голос Рейнольда от двери. – Но я не видел его вживую уже очень давно.

Мия

Я вздрогнула от испуга и чуть не выронила и камень, и шкатулку. Иногда он так бесшумно подкрадывается, ужас! Тайком кинула взгляд на стену – Чудик исчез. Как он так быстро это делал, для меня оставалось загадкой.

Рейнольд тем временем внимательно разглядывал мою находку.

— Это драгоценные реликвии ахтари – артефакты, найденные первым старейшиной ахтари десятки тысяч лет назад. Они помогают нам выполнять наше предназначение – спасать миры. Камень, что ты держишь в руках, – янтарное око, оно стирает границы между физическим и духовным миром и позволяет видеть то, что скрыто. Есть ещё бронзовое перо – артефакт разума, даёт мудрость и тайные знания. Дай-ка я рассмотрю получше.

Я с сожалением положила камень на место – не хотелось его отпускать. Рейнольд взволнованно принял шкатулку из моих рук.

— Да, шкатулка настоящая, я уверен, хотя последний раз видел её несколько лет назад. Но она не должна быть здесь. Она хранилась в библиотеке, под стеклом. Только библиотека сейчас недоступна, вход в нее заблокирован.

— Может, проверим? – предложила я. – Посох помог вернуть облик этой комнате, значит, справится и с библиотекой. Или ты уже пробовал её открыть?

Рейнольд покачал головой.

— Я вообще не знал, что посох на такое способен. Он принадлежал последнему старейшины, Ригу, а я обычный ахтари, не способный даже портал нормально активировать.

Он нахмурился, видимо, снова вспомнив о прошлом. Голубые глаза смотрели куда-то сквозь шкатулку.

Я дотронулась до его плеча – нельзя позволять Рейнольду уходить в себя. Я узнала это на собственном горьком опыте.

— Так что, попробуем? Мне кажется, ты сможешь, – решительно сказала я.

Полной уверенности в осуществлении задуманного у меня не было, но главное – вселить веру в него.

— Хорошо, – согласился Рейнольд, – когда пойдём?

— Да хоть прямо сейчас. А чего откладывать? Чем дольше ждёшь, тем страшнее.

Я заставила себя улыбнуться, пусть он приободрится немного. Сказанное вовремя доброе слово поможет горы свернуть.

— Возможно, ты права, Мия. Нам нужно на второй этаж.

Я видела, как он волнуется, и радовалась, что он смог преодолеть нерешительность и сомнения. Нет труднее вещи на свете, чем бороться с самим собой.

Взяв шкатулку и посох из комнаты Рейнольда, мы направились в правое крыло верхнего этажа. Библиотека располагалась в дальнем его конце. Рейнольд на всякий случай подёргал за ручку, но дверь, конечно, не открылась.

— Мне нужно сосредоточиться, вспомнить как можно больше деталей. Надеюсь, сработает.

Я затаила дыхание, пока Рейнольд, закрыв глаза, представлял. Только бы получилось, только бы получилось...

— Раз, два, три, – медленно отсчитал Рейнольд, после каждого слова ударяя посохом в пол.

Сначала ничего не происходило. Потом вдруг поднялся лёгкий ветерок, хотя окна были закрыты, ласково коснулся моих волос и стих.

Из-под закрытой деревянной двери библиотеки появилось голубое свечение, дверное полотно подёрнулось рябью, и на его месте появилась тяжёлая металлическая дверь с кольцом вместо ручки и незнакомыми письменами на верху.

— Ты можешь прочесть? – попросила я Рейнольда.

— Рейинг авера морти – ищущий найдет ответы. Это древний язык ахтари.

Мы вошли в громадный зал, который никак не мог поместиться в доме. Рейнольд объяснил, что пространство в доме расширяется и сжимается по желанию владельца посоха. Как удобно, подумала я, оглядываясь по сторонам.

Повсюду, как и во всех библиотеках всех миров, стояли стеллажи с книгами, и каких только книг здесь не было! Рукописные с потёртыми переплётами из телячьей кожи, золотым и серебряным тиснением и металлическими застёжками и печатные экземпляры в твёрдых и мягких обложках. Свитки из пергаментной бумаги, пожелтевшие от времени и перевязанные бечёвкой. И книги на цепях, прикованные к полкам, на которых лежали. Целый океан книг, рай для библиофила. Один минус – искать здесь нужную информацию, наверное, пришлось бы годами.

— Где, ты говоришь, должны быть артефакты? – поинтересовалась я, но тут же увидела сама.

В центре зала на мраморной подставке в стеклянном ящике лежала она – точная копия шкатулки из тайника. Мы с Рейнольдом придирчиво сверили этот и наш экземпляры – совпало всё, даже царапины на крышке.

Единственное отличие заключалось в том, что шкатулка из библиотеки зияла пустотой.

— Как такое возможно? – ошарашенно восклицал Рейнольд, снова и снова открывая и закрывая шкатулку. – Мы давно не пользовались янтарным оком, но зачем кому-то перекладывать его? Да еще и прятать в тайнике?

Он положил обе шкатулки в ящик и повернулся ко мне.

— Получается, нас обманывали, только непонятно зачем.

Ох, чувствую я, Чудик что-то об этом знает. Надо расспросить его, как только останусь одна. Рейнольду же я сказала:

— Какие вы, ахтари, загадочные. Просто с ума сойти можно. Зато ты открыл библиотеку.

— Я и правда думал, что не смогу. Спасибо, Мия, что верила в меня.

Я благодарно улыбнулась.

— Пожалуйста, обращайся.

— Знаешь, Мия, ты...

Он резко замолчал на полуслове. Мы стояли так близко друг к другу, что я видела своё отражение в глазах Рейнольда. А через мгновение он наклонился к моим губам и неумело, но нежно поцеловал меня.

Сердце моё застучало, словно я бежала стометровку, дыхание перехватило, я закрыла глаза, и окружающий мир перестал существовать. Остался только Рейнольд, его руки на моей талии и чуть сладковатый вкус поцелуя – вкус молока и мёда.

Не успела я толком понять, что происходит, как Рейнольд убрал руки с моей талии и отстранился.

— Артефакты... О них должно быть написано в летописях. Надо поискать сегодня... сейчас...

Рейнольд говорил это, отвернувшись в сторону, словно не мог или не хотел смотреть на меня. Неужели поцелуй так его смутил? Но он ведь сам проявил инициативу.

— Хорошо, – сказала я, – тебе помочь?

— Нет, не надо, я сам. Ты иди, Мия, отдыхай.

Он всё ещё не поворачивался ко мне, и я поняла, что он хочет побыть один. Что ж, мне есть чем заняться в ближайшее время.

Чудик ждал в моей комнате. Он выглядел виновато: углы рта были опущены, брови уныло повисли. Что это с ним такое?

— Так много всего случилось, Чудик. И у меня к тебе есть вопросы. Ты знал, что в тайнике шкатулка?

Чудик медленно, словно нехотя поднял брови.

— Знал, значит. А о содержимом шкатулки тоже знал?

И на этот вопрос Чудик ответил утвердительно.

— Так, интересно, – задумалась я. – Тогда, может, тебе известно, почему шкатулок две?

Чудик застыл, словно задумался, что ответить, и исчез.

Опять секреты, уже надоело, честное слово. Хотя в этом доме все что-то скрывают, в том числе и я.

Я посмотрела на часы – было уже одиннадцать вечера – и, утомлённая и вместе с тем взбудораженная последними событиями, легла в постель, запахнув балдахин поплотнее.

Засыпая, я думала о поцелуе с Рейнольдом, и мне казалось, что я до сих пор ощущаю вкус молока и мёда на своих губах.