Луч солнце

Луч солнце...МегаМегафон

Он слышал всё.

Лежать с открытыми глазами в палате строгого режима, прикованным наручником к каркасу кровати — занятие скучное. Здесь даже потолок неинтересный, белый, без трещин. Слух — единственное развлечение.

— Ну пожалуйста… Я просто… я не готова. Я боюсь их, — голос за дверью дрожал, срывался на полушепот. — Я могу остаться на посту, проверять коридор… Я даже на ночное останусь, только не надо меня туда заводить.

— Вы что, первокурсница? — рявкнул грубый голос, видимо, начальника смены. — Как вы лечить собрались, если боитесь?

— Я пока не врач. Я научусь, обещаю… Но сегодня, пожалуйста…

Пауза.

— Ладно. Сегодня вы дежурите в корпусе. Историю придумаем.

Шаги стихли.

Руслан улыбнулся в полумраке. Беззвучно, одними уголками губ.

Ему было не обидно. Обида — это для тех, кому есть дело до чужого мнения. А ему было просто… интересно. Её голос вибрировал так вкусно, так искренне. Она не притворялась. Она правда боялась.

Он нажал кнопку вызова охраны.

— Слыш, — сказал он спокойно, когда в динамике щёлкнуло. — У вас там практикантка новенькая, да? Которая зеков боится?

Тишина. Охрана на том конце провода, видимо, переваривала, откуда он знает.

— Пусть зайдёт коче ночью. В мою палату. Одна.

— Ты охренел? — наконец отозвался голос.

— Я не прошу, — так же ровно ответил Руслан. — Я предлагаю. Сделаете, как я сказал — месяц тишины. Никто не дёрнется, не заорет, не напишет жалобу. И вам спокойно, и мне не скучно. Ну?

Он ждал. Жалости в нём не было ни грамма. Только холодное любопытство хищника к тому, как бьётся сердце у загнанной в угол мыши.

---

Ночь.

Она вошла ровно в час.

Дверь приоткрылась с тихим скрипом, в проёме замерла тонкая фигура в белом халате, накинутом прямо на свитер. Свет из коридора вырезал её силуэт — узкие плечи, рука сжимает планшет так, что костяшки побелели.

Он не шевелился. Смотрел из темноты.

— Вы просили меня прийти, — её голос сел.

— Да.

— Зачем?

Он медленно сел на кровати. Цепь звякнула.

— Хочу посмотреть на человека, который боится меня так сильно, что готова работать сутками, лишь бы не пересечься.

Она молчала.

— Подойди.

Шаг. Ещё один. Её трясло. Он видел, как дрожит край халата.

— Ты думала, я буду злым? — спросил он тихо. — Буду кричать, угрожать, доказывать, какой я опасный?

Она не ответила.

— Мне скучно, — просто сказал он. — А ты — единственное живое, что случилось сегодня. Сядь.

Она села на край стула у двери.

— Ближе.

Она пересела.

Руслан наклонил голову, рассматривая её лицо. Глаза блестят, губы сжаты в нитку.

— Ты боишься не меня, — сказал он вдруг. — Ты боишься себя в этой палате. Думаешь: «А вдруг я не смогу защититься?» Или «А вдруг он увидит, какая я на самом деле слабая?»

Она всхлипнула.

— Я тебя не трону, — он говорил это так, будто обсуждал погоду. — Сегодня точно. Но ты пришла. Значит, где-то внутри ты хотела проверить, правда ли тут монстр. Или просто человек.

Он откинулся на подушку.

— Расскажи, как прошло твоё дежурство. Времени у нас много.

За окном шумел город, а в палате, пахнущей казённым мылом и железом, молодая практикантка с ужасом понимала: он не мучитель. Он — зеркало. И оно отражает её страх без жалости, без злости, просто констатирует: «Да, ты боишься. И это забавно».

Люба не всхлипнула. Она заставила себя перестать дышать ртом и выровнять спину.

— Меня зовут Люба, — сказала она. Тихо, но без дрожи в голосе. — Не «ты». И я пришла не потому, что хотела проверить.

Руслан приподнял бровь. Ему стало чуть интереснее.

— А почему?

Она молчала несколько секунд. Пальцы всё ещё сжимали планшет, но теперь она сжимала его осознанно — как якорь, как щит.

— Потому что если я сейчас не войду, то уже никогда не смогу. Я буду всю жизнь обходить вашу палату по коридору, — она сглотнула. — Я не хочу так.

— Вашу, — повторил он. — Перестала тыкать. Молодец.

Она промолчала.

— И что теперь? Зашла, посмотрела на монстра. Убедилась, что рогов нет. Дальше что?

Люба подняла глаза. В полумраке блеснули белки.

— Дальше я буду вас лечить.

Руслан усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Я здоров.

— В вашей карте написано, что у вас гипертония и вы отказываетесь пить магнезию.

Он замер. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Люба заметила.

— Вас перевели сюда из следственного изолятора три дня назад, — продолжила она. — Утром вам должны были сделать ЭКГ, но вы сказали, что сломаете аппарат. Вечером вы не взяли ужин, хотя в меню было то, что вы любите. Я прочитала. В личном деле написано: плов.

Тишина. Теперь он смотрел на неё иначе.

— Ты прочитала моё личное дело?

— Я готовилась к дежурству.

— Зачем?

Люба положила планшет на колени. Руки перестали дрожать.

— Потому что я боюсь. А когда я боюсь, я читаю. Чем больше знаю — тем меньше страшно.

Он молчал долго. Потом откинулся на подушку и уставился в тот самый белый потолок без трещин.

— И что ты про меня знаешь?

— Что вы не едите сладкое. Что у вас была своя строительная фирма. Что вы здесь уже два года, хотя приговор — семь. И что утром к вам приходит адвокат, но после этих встреч вы всегда злее.

Руслан повернул голову. В темноте блеснули глаза — теперь не холодные, а внимательные. Оценивающие.

— Адвоката сменить не могу, — сказал он вдруг. — Жена наняла. Платит ему, значит, доверяет. А он кретин.

Люба не спросила, почему он говорит ей это. Не спросила, почему вообще говорит.

— Магнезию я пить не буду, — добавил он. — От неё тошнит.

— Есть таблетки.

— Таблетки я запивать не люблю.

— Тогда уколы.

— Иглы ненавижу.

Люба вздохнула. Коротко, почти беззвучно.

— Руслан… — она запнулась. Впервые назвала его по имени. — Вы не оставляете мне выбора.

— А ты не оставляешь выбора мне, — ответил он. — Упёрлась и сидишь. Трясёшься вся, а сидишь.

— Я не трясусь.

— Врёшь.

Она промолчала. Он был прав.

За окном где-то далеко завыла сирена. Люба посмотрела на часы. Половина второго. Дежурство шло своим чередом, а она сидела в палате у заключённого, который должен был быть самым страшным в этом крыле.

— Знаете, — сказала она тихо, — я боялась, что вы будете ко мне прикасаться.

Руслан не шевельнулся.

— А теперь?

— Теперь я боюсь, что вы не дадите себя лечить. И завтра у вас будет сто сорок на девяносто, а вы будете лежать и смотреть в потолок, потому что вам скучно.

— Со ста сорока не умирают.

— Со ста сорока не умирают, — согласилась она. — А со ста восьмидесяти — да. И я не хочу, чтобы вы умерли в мою смену.

Он хмыкнул.

— Не из-за тебя. Из-за отчёта.

Она не улыбнулась.

— Из-за вас.

Пауза затянулась. Руслан смотрел на неё, и впервые за долгое время ему не хотелось, чтобы кто-то вышел из палаты.

— Ладно, — сказал он. — Таблетки давай. Запью чаем.

Люба моргнула.

— Чай холодный.

— Нагрей.

Она встала. Ноги слушались уже лучше. Подошла к тумбочке, взяла кружку, налила из термоса. Руки не дрожали.

— Сахар? — спросила.

— Я не ем сладкое. Ты же читала.

— Чай без сахара — это не сладкое.

Он помолчал.

— Клади один.

Она положила. Размешала, подала таблетку.

Руслан взял. Проглотил, запил, поморщился.

— Гадость.

— Привыкнете.

— Не привыкну.

Она забрала кружку, поставила на место. Отошла к двери.

— Я приду утром, — сказала Люба. — Померить давление.

— Приходи.

Она взялась за ручку.

— Люба.

Она обернулась.

— Ты правда прочитала всё личное дело?

— Да.

— Зачем?

Она подумала.

— Потому что вы сказали, что я боюсь себя в этой палате. Вы были правы. А когда я читаю, я понимаю, что вы просто человек. Который не любит сладкое и терпеть не может своего адвоката.

Руслан смотрел на неё из темноты.

— Иди уже, — сказал он. — Дежурь.

Дверь закрылась.

В коридоре Люба прислонилась спиной к стене и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Но впервые за вечер — не от страха.

А в палате Руслан снова смотрел в белый потолок.

Потолок был всё такой же скучный. Без трещин.

Но ему почему-то перестало хотеться его разглядывать.