Лунная жрица и Великий инквизитор ведут расследование

 Я знала, что он придёт.

 Не то чтобы я ждала. Я вообще о нём не думаю. Совсем. Никогда. Три года — и ни разу. Просто иногда, когда идёт дождь, а я сижу у окна с чашкой чая, мои глаза сами сворачивают на ту сторону улицы, где под козырьком старой аптеки обычно прячутся бездомные коты. Сегодня под козырьком прятался не кот.

 Сегодня там прятался он.

 Рэймонд де Клермон. Великий инквизитор. Человек, который сделал мою жизнь невыносимой ровно три года назад, когда впервые переступил порог Кошачьего квартала с инспекцией. Я тогда была младше. Глупее. И имела неосторожность сказать ему в лицо всё, что думаю об инквизиции, людях вообще и о нём лично.

 Он запомнил.

 С тех пор он появлялся в моей жизни с регулярностью хронической боли: проверки, допросы, официальные бумаги, которые нужно было подписать именно с ним, суды, где он сидел напротив и смотрел на меня так, будто я — личное оскорбление, нанесённое ему Вселенной. Ни разу он не повысил голос. Ни разу не сорвался. Просто смотрел этими своими ледяными глазами, и от этого взгляда у меня внутри всё сворачивалось в тугой, злой узел.

 Я ненавидела его.

 Очень аккуратно. Очень тщательно. Со вкусом.

 И сейчас он стоял под дождём, глядя на мой дом.

 Дождь в Кошачьем квартале — зрелище редкое. Обычно у нас своя погода: тёплая, ленивая, пахнущая рыбой с утреннего рынка и валерьяной из лавки старой Сильвы. Солнце здесь задерживается подольше, а тучи обходят стороной — такова магия нашего места, древняя, никем не писаная, но всеми чтимая.

 Но сегодня небо было серым. Таким серым, каким бывает только человеческое небо за стенами квартала. И он стоял под этим небом, и дождь стекал по его идеально скроенному чёрному плащу, и даже мокрый, даже продрогший, он умудрялся выглядеть так, будто позирует для парадного портрета.

 Рядом с ним переминался с ноги на ногу молодой инквизитор — я видела его пару раз, Лоран, кажется. Мальчик явно мёрз и хотел домой. Но Рэймонд стоял как вкопанный.

 Двадцать минут.

 Я считала. Потому что мне было скучно. Потому что я допивала третью чашку чая и думала, что неплохо бы подбросить дров в камин. Потому что, если я признаюсь себе, что просто смотрю на него и не могу оторваться, — мне придётся себе кое-что объяснить, а я не готова.

 Двадцать минут он стоял под дождём, потому что не мог войти без приглашения.

 Это была моя маленькая победа. Два года назад, после очередной его проверки, когда он перерыл весь мой дом в поисках «запрещённых артефактов» (и нашёл только засохший пирог с рыбой под кроватью), я пошла в Совет и потребовала права на неприкосновенность жилища. Кошачий квартал тогда поддержал меня — все устали от того, что инквизиторы входят в наши дома без стука.

 Совет дураков утвердил мой требование. И теперь Рэймонд де Клермон, Великий инквизитор, стоял под моим окном и мок, потому что без моего согласия не мог переступить порог.

 Я должна была радоваться.

 Я радовалась.

 Правда.

 Просто чай вдруг стал совсем безвкусным.

 — Базилио, — позвала я тихо, — посмотри на этого идиота.

 Базилио даже ухом не повёл. Он спал на подоконнике, развалившись на спине, лапы врозь, рыжее пузо довольно вздымалось. Ему было плевать на инквизиторов, на дождь и на мои душевные терзания. Базилио вообще было плевать на всё, кроме рыбы и тёплых мест.

 Стук в дверь прозвучал как выстрел.

 Я вздрогнула. Базилио открыл один глаз, осуждающе посмотрел на меня и снова закрыл.

 Я не двигалась.

 Второй стук.

 И тут меня понесло. Само вырвалось:

 — Если это сборщик налогов, я умерла в прошлый вторник!

 Пауза. Потом голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня всегда почему-то холодели кончики ушей:

 — Это Рэймонд де Клермон.

 Ах, если бы он знал, как я ненавижу это имя. Как я ненавижу то, как оно звучит в его собственном исполнении — с этой дурацкой аристократической растяжкой, с этим «р», которое он выкатывает, будто пробует на вкус.

 — Кто-кто? — переспросила я сладко.

 Тишина. Я представила, как он закрывает глаза. Как на скулах ходят желваки. Как его идеально выбритое лицо на миг теряет маску невозмутимости.

 Мне стало тепло. Почти хорошо.

 — Ты знаешь, кто, Орфея, — ответил он.

 Я встала. Поправила платье (зачем? кто меня увидит? он? да плевать я хотела, что он увидит). Пригладила уши (пусть видит, что я даже не причёсывалась специально). Подошла к двери.

 Отодвинула засов ровно на ширину своего носа. Выглянула.

 Дождь за его спиной лил как из ведра. Рэймонд стоял на моём крыльце, и даже промокший до нитки он умудрялся выглядеть так, будто это не он мокнет, а дождь ошибся адресом. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Плащ облепил плечи. На ресницах блестели капли.

 Я моргнула. Надо было срочно вспомнить, что я его ненавижу.

 — О, — сказала я. — Ты.

 — Я.

 — Горит что-то? Или ты просто решил испортить мне день пораньше?

 Мой голос звучал ровно. Даже весело. Молодец, Орфея. Так держать.

 Он молчал. Стоял и молчал, и смотрел на меня этими своими глазами — серыми, как сегодняшнее небо, и такими же холодными. Раньше я думала, что у него вообще нет души. Просто ледышка в мундире.

 А потом он сказал:

 — Мне нужна твоя помощь.

 И мир накренился.

 Я моргнула. Потом ещё раз. Потом медленно, с наслаждением, позволила себе улыбнуться. Самой широкой улыбкой, на которую была способна.

 — Прости, я, наверное, ослышалась. Повтори.

 Он молчал. Желваки на скулах заходили. Боже, как я это любила. Каждая минута его молчания стоила года моей жизни.

 — Нет, правда. — Я облокотилась о дверной косяк, демонстративно рассматривая его с ног до головы. — Я хочу запомнить этот момент. Великий инквизитор стоит под дождём у порога кошачьей ведьмы и... просит?

 — Я не прошу. — Голос чуть жёстче. — Я предлагаю сделку.

 — О, сделки я люблю. — Хвост сам собой дёрнулся, выдавая интерес. Я мысленно приказала ему замереть. Хвост не послушался. — И что ты предлагаешь?

 — Защиту.

 — От чего?

 — От того, что, вероятно, охотится на твой народ.

 Улыбка сползла с моего лица сама собой. Я даже не заметила, как это произошло. Просто вдруг поняла, что стою и смотрю на него, и внутри что-то холодное и тяжёлое опускается в живот.

 — Что? — переспросила я. Голос сел.

 Он смотрел на меня. Прямо. В глаза. Не отводя взгляда.

 — Я знаю о таинственной болезни Кошачьего квартала. И я думаю, что кто-то делает это специально.

 За его спиной шумел дождь. Надо мной скрипела старая вывеска, которую я всё собиралась починить. Где-то вдалеке лаяла собака.

 А я стояла и не могла пошевелиться.

 Потому что он сказал это. Слова, которые я боялась произнести вслух уже две недели. Слова, которые грызли меня по ночам, когда я сидела у постелей опустевших сородичей и смотрела в их мёртвые, открытые глаза.

 Потому что я знала. Чувствовала. Магия не обманывает — это не болезнь. Это кто-то делал с ними это. Кто-то забирал их души, оставляя пустые оболочки.

 И я ничего не могла сделать.

 Я искала. Рылась в старых книгах, пробовала все известные мне ритуалы, звала на помощь лунный свет — и ничего. Пустота. Тишина.

 А теперь он стоял на моём пороге и говорил то, во что я боялась поверить.

 Дождь барабанил по крыше. Громко. Настойчиво. Как будто тоже требовал ответа.

 Я отступила на шаг.

 Дверь открылась шире.

 — Заходи.

 ***

 Внутри было темно и пахло травами. Я никогда не зажигала свечи днём — жалела, хотя воска у меня было достаточно. Солнце проникало сквозь пыльные окна, рисовало на полу золотые дорожки, и этого света хватало, чтобы видеть главное.

 Главным был беспорядок.

 Я знала, что он его увидит. Рэймонд де Клермон, который, судя по всему, родился с идеально выглаженным мундиром и пришитыми пуговицами. Человек, который, наверное, даже спит по стойке смирно.

 А у меня под потолком висели пучки сушёной мяты и зверобоя, на полках громоздились стопки книг (я их читаю! все сразу! не мешайте!), в углу стояла гора подушек, потому что иногда я люблю сидеть на полу, а на подоконнике...

 На подоконнике спал Базилио.

 Рэймонд вошёл и замер.

 Я наблюдала за ним краем глаза, делая вид, что занята чайником. Он стоял посреди комнаты, как чужеродный предмет, как меч, случайно забытый в корзине с вязанием. Его чёрный мундир, мокрый, но всё равно безупречный, диссонировал с моими цветными пледами. Его выправка — с моей расслабленностью.

 Он не знал, куда сесть.

 Я улыбнулась в кружку.

 — Садись куда хочешь, — бросила небрежно, заваривая чай. — Только книги с кресла убери. Да не бойся ты так, инквизитор, они не кусаются.

 Он аккуратно снял с кресла стопку фолиантов. Положил на пол. Сел. Спина прямая, руки на коленях. Как на допросе.

 Я вздохнула и решила добить его:

 — Можешь расслабиться. Я тоже не кусаюсь. Если только ты сам не напросишься.

 Он ничего не ответил. Просто смотрел, как я завариваю чай.

 Я чувствовала его взгляд кожей. Между лопаток. На загривке. На кончиках ушей, которые предательски дёргались, выдавая моё волнение. Я мысленно приказала им замереть. Уши не послушались.

 — Итак, — сказала я, ставя перед ним кружку и садясь напротив, — кто?

 — Я не знаю. Поэтому я здесь.

 — Ты хочешь, чтобы я нашла причину болезни? — Я подняла на него глаза. — Ты серьёзно? Три года ты делал всё, чтобы моя магия была под замком. А теперь хочешь, чтобы я её использовала?

 Он смотрел на меня. Спокойно. Не мигая.

 — Инквизиции плевать на то, что происходит с кошачьим народом.

 Я ждала продолжения. Он молчал.

 — И? — поторопила я.

 — И я здесь не по приказу. — Он чуть наклонил голову. — Я здесь по собственной инициативе.

 Чай обжёг мне пальцы. Я поставила кружку на стол.

 — По собственной инициативе? — переспросила я. — Ты хочешь сказать, что твоё начальство не давало добро на это расследование?

 — Не давало.

 — И ты всё равно пришёл?

 — Да.

 — Потому что...

 Я замолчала. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Что-то, чему я не хотела давать названия.

 — Потому что это правильно, — сказал он. — Потому что если что-то охотится на твой народ, это должно быть остановлено. И потому что я один не справлюсь.

 — А, — выдохнула я. — То есть я тебе нужна как инструмент.

 — Как союзник.

 Я усмехнулась.

 — С каких это пор мы союзники, Рэймонд? Ты три года портил мне жизнь. Ты приходил с проверками, ты перерыл мой дом, ты смотрел на меня как на...

 Я осеклась. Он ждал.

 — Как на кого? — спросил тихо.

 Как на врага. Как на угрозу. Как на что-то, что нужно контролировать, ограничивать, держать в узде.

 Но слова застряли в горле.

 Потому что вдруг я вспомнила. Как он однажды поймал меня за руку, когда я пыталась стащить документ из его кабинета. Как он не сдал меня. Как просто смотрел — долго, странно, а потом отпустил и сказал: «Уходи».

 Я тогда убежала и несколько дней не могла понять, почему у меня горят пальцы в том месте, где он коснулся запястья.

 Я решила, что это аллергия на инквизиторов.

 — Забудь, — сказала я резко. — Какая разница.

 Я отвернулась к окну. К дождю. К Базилио, который наконец соизволил проснуться и теперь с интересом рассматривал гостя.

 Базилио потянулся. Зевнул. Неторопливо сполз с подоконника, прошёл через всю комнату, запрыгнул на диван и устроился... у Рэймонда на коленях.

 Я замерла.

 Рэймонд замер.

 Базилио довольно зажмурился и замурчал.

 — Это... — начал Рэймонд.

 — Базилио, — ответила я. — Мой кот.

 — Я вижу.

 — Он обычно не подходит к незнакомым.

 — Я не незнакомый.

 Я посмотрела на кота. Кот посмотрел на меня. В его глазах читалось: «Что? Он тёплый. И пахнет интересно. Не мешай».

 — Он тебя выбрал, — сказала я обречённо.

 — Я не просил.

 — Он сам решает. Значит, ты не совсем безнадёжен.

 Рэймонд осторожно, очень осторожно, почесал Базилио за ухом. Кот зажмурился ещё сильнее. Мурчание усилилось.

 Я смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри тает что-то, что я старательно замораживала три года.

 Нет. Стоп. Орфея, не смей.

 — Хорошо, — сказала я, вставая и начиная ходить по комнате. — Допустим, я согласна. Но у меня есть условия.

 — Какие?

 — Первое. Ты приходишь ко мне. Я не хожу в вашу цитадель. Здесь я хозяйка, здесь мои правила.

 Он кивнул.

 — Второе. Не трогать мои вещи. Я знаю, как вы, инквизиторы, любите всё перерывать в поисках «запрещённого». У меня ничего запрещённого нет. Только травы, книги и личный бардак. Бардак не трогать, книги не переставлять, травы не нюхать без спроса.

 Он снова кивнул. Базилио на его коленях довольно жмурился.

 — Третье. — Я остановилась и посмотрела на него. — Когда мой кот сидит у тебя на коленях — ты его не сгоняешь.

 Рэймонд посмотрел на Базилио. Базилио посмотрел на Рэймонда.

 — Это неприемлемо, — сказал Рэймонд.

 — Значит, сделка отменяется.

 Я сложила руки на груди. Ждала.

 Он молчал долго. Очень долго. Потом выдохнул — я впервые слышала, как он выдыхает, словно всё это время задерживал дыхание.

 — Хорошо.

 Я улыбнулась. Впервые за три года — не ядовито, не насмешливо, а почти тепло.

 — Добро пожаловать в моё логово, инквизитор.

 ***

 Дождь за окном стихал. Базилио мурчал. Рэймонд сидел в моём кресле, с моим котом на коленях, и выглядел при этом так, будто участвует в какой-то сложной дипломатической миссии.

 Я налила себе ещё чаю.

 — Рассказывай, — сказала я. — Что ты знаешь?

 И он начал рассказывать. О пустых глазах, о странных символах, о старых архивах, которые он поднял. О том, что подобное уже происходило двести лет назад. Словно кто-то специально охотился на кошачий народ и забирал наши души.

 Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная, злая волна.

 Не болезнь. Не проклятие. Охота.

 Нас убивали. Медленно. Тихо. Оставляя пустые оболочки.

 А инквизиция смотрела сквозь пальцы, потому что мы — всего лишь кошки.

 — Почему ты? — спросила я, когда он закончил. — Почему тебе не всё равно?

 Рэймонд посмотрел на меня. Долго. Пристально.

 — Потому что я ответственно отношусь к своей работе. И она, как ты могла подумать, состоит не только в том, чтобы обыскивать наглых кошек. Но ещё и защищать их. — произнёс инквизитор, а я фыркнула. — К тому же, я видел, как ты смотришь на своих пустых сородичей, — добавил он тихо. — В госпитале. Я был там вчера. Ты не знала.

 Я замерла.

 — Ты... был в госпитале?

 — Да.

 — Зачем?

 Он не ответил. Просто смотрел.

 И в этом взгляде было столько всего, что я испугалась.

 Базилио мурчал. Дождь кончился. За окном пробивалось солнце.

 — Завтра, — сказала я хрипло. — Приходи завтра. Начнём работу.

 Он кивнул. Осторожно, очень осторожно, переложил Базилио на подушку. Встал.

 — Я приду.

 У двери он обернулся.

 — Орфея.

 — Что?

 — Спасибо.

 И вышел, прежде чем я успела ответить.

 Я стояла посреди комнаты и смотрела на закрытую дверь. Базилио довольно потянулся на подушке.

 — Что? — спросила я у кота.

 Кот посмотрел на меня с выражением: «Ты сама всё знаешь, просто не хочешь признавать».

 — Замолчи, — сказала я.

 Кот фыркнул и отвернулся.

 А я подошла к окну и посмотрела на улицу. Рэймонд шёл по мокрой мостовой, и солнце, пробившееся сквозь тучи, освещало его спину.

 Я смотрела, пока он не скрылся за углом.

 Потом закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу.

 — Три года, — прошептала я. — Три года, Орфея. Ты его ненавидишь. Не смей.

 Базилио мурчал. Солнце светило. А в моей груди билось что-то тёплое и пугающее, чему я не хотела давать названия.