❄️ Льдинка в драконьем сердце

Сегодня он сделает мне предложение.

Я знала это так же точно, как знала свое имя. Как знала, что Вэйд любит меня. Некоторые вещи не требуют доказательств.

Платье было синим. Глубокого, почти ночного оттенка, с серебристым кружевом по подолу и рукавам. Оно появилось в моей комнате утром, в коробке, перевязанной атласной лентой. Без записки. Вэйд знал, что я пойму.

Два года мы прятались. Два года тайных встреч, украденных поцелуев в саду, вечеров у озера, когда мы сидели до темноты, не в силах расстаться. Молодой господин, наследник древнего рода Эвереттов, и дочь управляющего. Если бы кто-то узнал, разразился бы скандал. Но сегодня все изменится.

Сегодня ему исполнилось двадцать три.

В Империи это значило все. Двадцать три года — возраст, когда дракон достигает личной свободы. Когда его решения принадлежат только ему. Никто не сможет запретить, отменить, помешать.

Я спустилась в зал, и разговоры смолкли.

Не все. Не сразу. Но я чувствовала, как взгляды поворачиваются ко мне, один за другим, будто невидимые нити тянули головы в мою сторону. Шепотки расползались по толпе, перетекая от одной группы гостей к другой. Дочь управляющего. В таком платье. На балу. Среди благородных драконов.

Я подняла подбородок и пошла вперед.

Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Через несколько часов я стану равной им.

Вэйд стоял у камина. Высокий, широкоплечий, в черном парадном сюртуке с серебряным шитьем на воротнике. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, а янтарные глаза горели в отсветах пламени. Когда он увидел меня, в них вспыхнуло что-то первобытное, и на мгновение мне показалось, что я вижу настоящий огонь. Драконье пламя, которое он так старательно скрывал от посторонних.

Он двинулся мне навстречу. Гости расступались перед ним, и никто не посмел преградить ему путь.

— Потанцуем? — спросил он, протягивая руку.

Так просто. Так спокойно. Будто это самая обычная вещь на свете — пригласить дочь слуги на танец посреди бала, на глазах у всей провинциальной знати.

Я вложила свою ладонь в его.

— С удовольствием.

Музыка подхватила нас. Вальс звучал томительно, струнные выводили тягучую мелодию. Рука Вэйда лежала на моей талии, горячая даже сквозь несколько слоев ткани. Драконы всегда горячие. Рядом с ним я никогда не мерзла, даже в самые суровые зимние ночи.

— Красивое платье, — сказал он, и в уголках его глаз собрались едва заметные морщинки.

— Кто-то оставил его в моей комнате. Представляешь, какая наглость?

— Ужасная. — Глаза смеялись. — Надеюсь, ты нашла негодяя и отчитала его как следует.

— Собираюсь. Как только закончу с ним танцевать.

Он притянул меня ближе. Чуть ближе, чем позволяли приличия. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, жар, исходящий от его груди.

— Кэти, — прошептал он.

Только он звал меня так. Для остальных я была Катрин, дочь управляющего, девушка, которую не замечают, пока она не нужна. Для него — Кэти. Его Кэти.

— М-м?

— Потерпи до полуночи. У меня для тебя сюрприз.

Пульс участился, отдаваясь в висках:

— Какой?

— Если скажу, не будет сюрпризом.

Мы кружились по залу, и мне было плевать на взгляды. На шепотки. На всех этих драконов в шелке и бархате, которые через несколько часов узнают, что Вэйд Эверетт выбрал меня. Не столичную аристократку с безупречной родословной, не дочь какого-нибудь графа с приданым в три провинции — меня. Катрин. Кэти. Дочь человека, который считает их расходы и следит, чтобы в поместье не протекала крыша.

Танец закончился, но Вэйд не отпустил мою руку. Оркестр заиграл следующую мелодию, и мы снова закружились. И еще раз. И еще.

Я потеряла счет танцам и времени.

Потом он наклонился к моему уху:

— Пойдем. Почти полночь.

Мы выскользнули через боковую дверь, которой пользовалась только прислуга. Коридор, узкая лестница, еще один коридор с потемневшими от времени портретами. Вэйд вел меня за руку, и я шла за ним, не спрашивая куда. С ним я пошла бы куда угодно.

Мы вышли в сад.

Снег укутывал подстриженные кусты, засыпал дорожки, лежал белыми шапками на головах каменных драконов, что охраняли ворота. Морозный воздух обжег легкие после душного, пропахшего духами и горячим воском зала. Я поежилась, обхватив себя руками. Платье было создано для танцев, не для зимних прогулок.

Вэйд обнял меня, притянул к себе, и холод отступил. Его руки обвили мои плечи, его тепло окутало меня надежнее любой шубы.

— Готова к сюрпризу?

Я посмотрела на него снизу вверх. Янтарные глаза мерцали в лунном свете, и в их глубине плясали золотые искры.

— Готова.

Он отступил на несколько шагов. Улыбнулся той самой улыбкой, которую я так любила, и я моргнула.

Передо мной стоял дракон.

Огромный. Величественный. С чешуей цвета темного янтаря, которая переливалась в лунном свете. Крылья развернулись во всю ширь, мощные, перепончатые, со светящимися прожилками, похожими на расплавленные реки. Снег вокруг него таял, превращаясь в клубы пара, что поднимались к звездному небу.

Я видела Вэйда в драконьей форме и раньше, но всегда издалека. Высоко в небе, когда он летал над поместьем. Но сейчас он был прямо передо мной. Близко. Прекрасный и пугающий одновременно. С глазами, которые горели, как угли.

Он опустил крыло, приглашая.

Я замерла.

Драконы не возят на себе никого. Это не прогулка, не развлечение для скучающих аристократов. Сесть на спину дракону означает доверить ему свою жизнь. Это интимнее, чем разделить постель. Это связь, которая говорит больше любых слов. Даже между мужем и женой такое случается редко, только в особые моменты, только когда доверие абсолютно.

А мы даже не помолвлены.

Пока.

Я подошла, схватилась за чешую. Она оказалась горячей и гладкой под пальцами, как нагретый солнцем камень. Забралась ему на спину, устроилась в ложбинке между мощных лопаток, вцепилась в гребень на шее. Чешуйки гребня были твердыми и острыми, но я держалась крепко.

Он взмахнул крыльями, и мы оторвались от земли.

Подъем был захватывающим. Желудок ухнул куда-то вниз, ветер ударил в лицо, растрепал волосы, выбил слезы из глаз. Я рассмеялась — громко, счастливо, как ребенок, которому подарили весь мир.

Мы летели!

Поместье внизу уменьшалось, превращаясь в игрушечный домик с крошечными светящимися окнами. Дальше простирались леса, серебристые в лунном свете, похожие на застывшее море. На горизонте темнели Ледяные горы, чьи вершины терялись в облаках.

А над нами раскинулось небо. Тысячи звезд, миллионы звезд, так близко, что казалось — протяни руку, и коснешься их холодного света.

Вэйд летел плавно, рассекая ночной воздух мощными взмахами крыльев. Я чувствовала силу каждого движения, жар его тела, мощь мышц, перекатывающихся под чешуей. Прижалась щекой к его шее, закрыла глаза.

— Красиво, — прошептала я.

Теплая волна прошла по чешуе под моей щекой. Он чуть замедлил полет, и я почувствовала, как мощные мышцы под моими ногами расслабились — будто он выдохнул. Будто ему было важно, чтобы я это увидела. Чтобы мне понравилось.

Внизу начались фейерверки. Золотые, красные, зеленые вспышки расцветали в небе, рассыпаясь искрами, что гасли, не долетев до земли. Гости праздновали Смену Года, не зная, что высоко над ними летит дракон с девушкой на спине.

Три... Два... Один...

Полночь.

Его день рождения. Двадцать три. Момент, когда его слово становится законом. Когда его решения принадлежат только ему.

Наше будущее.

Вэйд вздрогнул.

Волна чего-то чужого прошла по его телу. Что-то холодное там, где должен был быть жар. Словно ледяная рука накрыла его, пробираясь между мной и его спиной. Крылья дрогнули, сбились с ритма, и мы потеряли высоту. Пугающе.

— Вэйд?

Он не ответил. Развернулся и полетел вниз, слишком быстро, почти падая. Ветер ревел в ушах, земля неслась навстречу, и я вцепилась в гребень так, что пальцы побелели.

Мы рухнули на край сада, в сугроб у каменной ограды. Вэйд начал меняться прямо в падении, и я не успела среагировать. Упала в снег вместе с ним, ударилась локтем о мерзлую землю. Холод обжег спину сквозь тонкую ткань платья.

Когда я подняла голову, отплевываясь от снега, Вэйд уже стоял.

Я протянула руку. Привычно, не думая. Сколько раз он помогал мне подняться. Сколько раз его горячие пальцы сжимали мои, когда я оступалась на скользкой тропинке или спотыкалась о корни деревьев в нашем секретном месте у озера.

Вэйд смотрел на меня сверху вниз.

И не двигался.

Его рука была холодной.

Вэйд все-таки поднял меня, но как-то странно, рывком, коротким механическим движением. Поставил на ноги и сразу отпустил, будто обжегся о мое прикосновение. Хотя обжечься должна была я. Драконы огненной стихии всегда горячие. Их кожа хранит жар даже в самые лютые морозы.

Всегда.

— Нужно вернуться, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, поверх моего плеча. — Гости ждут.

Голос звучал ровно. Вежливо. Чужой голос незнакомого мужчины.

— Вэйд, что...

— Идем.

Мы упали в каких-то ста метрах от поместья. Он успел развернуться и долететь обратно, прежде чем... что? Что случилось в полночь?

Он пошел к дому, не оборачиваясь. Не проверяя, иду ли я следом. Не предлагая руку, как делал всегда, даже когда мы шли по ровной дорожке и помощь мне была не нужна.

Я пошла за ним.

Снег забился в туфли, пальцы ног онемели. Мокрый подол тяжело бил по щиколоткам при каждом шаге. Локоть ныл от удара, и я знала, что завтра там расцветет уродливый синяк. Но это все было неважно, мелко, глупо. Важным было другое.

Его рука была холодной.

Мы вошли через боковую дверь для прислуги. В коридоре, освещенном тусклыми масляными лампами, Вэйд остановился и повернулся ко мне. Я впервые увидела его глаза при свете.

Серые.

Не янтарные, не золотые, не горящие изнутри драконьим огнем. Серые, как зимнее небо перед снегопадом. Как остывший пепел.

— Тебе стоит привести себя в порядок, — сказал он, окинув меня равнодушным взглядом. — Платье мокрое.

И ушел. В зал, к гостям, к музыке и смеху. Даже не обернулся.

Я стояла в темном коридоре, глядя ему вслед, пока его силуэт не исчез за поворотом. Потом опустила глаза на себя. Платье и правда выглядело жалко: мокрый, испачканный землей подол, тающий снег на серебристом кружеве, грязные разводы там, где я упала в сугроб. Волосы, которые горничная так старательно укладывала, растрепались от ветра и падения, пряди липли к мокрым щекам.

Пальцы дрожали.

От холода, сказала я себе. Просто от холода. Ничего больше.

Я нашла маленькую гостевую комнату в конце коридора. Там было темно, только лунный свет падал через незашторенное окно. Я кое-как отряхнула платье, выбила снег из складок, пригладила волосы мокрыми ладонями. Руки все еще дрожали. Я сжала  кулаки так, что ногти впились в ладони, и стояла, пока дрожь не унялась.

Потом вернулась в зал.

Вэйд танцевал.

С какой-то женщиной в розовом платье — не помню ее имени, кажется, жена кого-то из соседей-помещиков. Он улыбался ей, склонив голову, что-то говорил. Она смеялась, запрокидывая голову и обнажая белую шею, украшенную рубинами.

Я встала у стены, в тени между двумя канделябрами, и смотрела.

Вэйд был безупречен. Учтив, любезен, внимателен к каждому. Переходил от гостя к гостю, пожимал руки мужчинам, целовал пальчики дамам, принимал поздравления. Улыбался всем одинаково. Ровно, вежливо, пусто.

Не так, как улыбался мне.

Раньше.

Танец закончился, оркестр заиграл новую мелодию. Вэйд пригласил следующую даму, постарше, в темно-зеленом бархате с изумрудами в ушах. Потом еще одну, совсем юную, в белом. И еще одну.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону.

Я стояла у стены в своем синем платье — в том самом, которое он прислал мне утром, которое я надела, чтобы быть красивой для него — и смотрела, как он танцует с другими. Как смеется чужим шуткам. Как склоняется к чужим ушам, чтобы сказать что-то, заставляющее женщин краснеть и хихикать. Как целует ручки, как положено воспитанному наследнику древнего рода.

Мимо прошла служанка с подносом, уставленным бокалами. Покосилась на меня, скользнула взглядом по дорогому платью, по моему лицу. Завтра вся прислуга будет шептаться о том, как дочь управляющего простояла весь бал у стены, точно приклеенная, в платье, которое стоит больше ее годового жалованья.

Мне было плевать.

Я смотрела на Вэйда и пыталась понять, что изменилось.

Он двигался так же, как всегда. Говорил так же. Те же жесты, та же горделивая осанка, тот же поворот головы. Но что-то было не так. Будто кто-то очень точно, очень умело скопировал его, воспроизвел каждую мелочь, но забыл добавить что-то важное. Что-то, без чего все остальное теряло смысл.

Огонь.

Вот чего не хватало. Огня в глазах, жара в движениях, того внутреннего пламени, которое я чувствовала каждый раз, когда он смотрел на меня. Пламени, которое согревало меня даже на расстоянии.

Сейчас он смотрел на всех одинаково.

То есть ни на кого.

Часы на стене показывали половину второго ночи. Бал продолжался своим чередом: музыка, смех, звон хрустальных бокалов. Гости веселились, танцевали, сплетничали в углах, не замечая ничего странного. Для них это был обычный праздник.

А я стояла у стены и мерзла.

Впервые в жизни мне было холодно рядом с Вэйдом.

Он снова танцевал. Теперь с молоденькой блондинкой в персиковом шелке, дочерью кого-то из приезжих гостей. Она смотрела на него снизу вверх с нескрываемым восторгом, почти влюбленно, и румянец заливал ее щеки каждый раз, когда он к ней обращался. Он улыбался ей той же ровной, вежливой, пустой улыбкой, что и всем остальным.

Меня он так и не пригласил.

Я отлепилась от стены. Хватит. Стоять здесь и дальше было глупо. Унизительно. Бессмысленно. Я чувствовала себя выброшенной на берег рыбой, которая все еще пытается дышать, хотя уже понимает, что вода не вернется.

Что бы ни случилось в полночь, сегодня я ничего не узнаю. Не здесь, не так, не посреди этого бала, где каждый мой шаг будут разглядывать и обсуждать.

Я прошла через зал, огибая танцующие пары, минуя столы с угощениями, к которым не прикоснулась за весь вечер. Никто не обратил на меня внимания. Для них я снова была невидимой, снова стала тем, кем была всегда. Дочь управляющего, непонятно как затесавшаяся на бал в платье не по статусу.

У двери я остановилась и оглянулась.

Вэйд вел свою партнершу в очередном туре вальса. Красивый, учтивый, безупречный во всем. Идеальный наследник идеального рода.

Чужой.

Я вышла из зала и закрыла за собой дверь. 

---------------

Дорогие читатели, 
я рада видеть вас на страницах этой истории 💚

Поддержите нас с ребятами сердечком ❤️ и устраивайтесь поудобнее.  

Обнимаю 💚

Визуал героев в авторском представлении 😶

Я не спала.

За окном догорали звезды, одна за другой растворяясь в светлеющем небе. Чернота сменялась глубокой синевой, синева бледнела до серого, серое наливалось холодным золотом рассвета. Я лежала поверх одеяла, все еще в синем платье, потому что не нашлось сил его снять, и смотрела, как меняется свет за окном.

В голове крутилось одно и то же, снова и снова, как заевшая музыкальная шкатулка. Полет. Ветер, бьющий в лицо. Жар его чешуи под моими ладонями. Смех, рвущийся из груди. Звезды, такие близкие и яркие, что хотелось протянуть руку и потрогать. Фейерверки, расцветающие внизу, как огненные цветы.

Полночь.

И его дрожь. Волна холода, прошедшая по горячему телу, там, где должен был быть только жар. Сбившиеся крылья. Падение. Снег, в который я рухнула. Его рука, протянутая мне, ледяная, чужая.

Серые глаза.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Мысли не отпускали, гоняли по кругу, как свора собак загнанную лису.

Что произошло? Что я сделала не так? Может, не нужно было соглашаться на полет? Может, это было слишком? Слишком рано, слишком смело, слишком откровенно для незамужней девушки?

Нет. Глупости.

Вэйд сам предложил. Сам хотел. Я видела его глаза, когда он опускал крыло, приглашая меня на свою спину. Там не было сомнений. Только радость и что-то еще, глубокое, теплое. То, что заставляло меня замирать каждый раз, когда он смотрел на меня.

А потом пробило полночь, и все исчезло.

Когда за окном окончательно рассвело, я заставила себя подняться. Тело ломило от усталости, будто я всю ночь таскала камни, а не лежала без движения. Глаза жгло от невыплаканных слез. В зеркале отразилось бледное лицо с темными кругами, спутанные белые волосы, выбившиеся из прически, помятое платье с пятнами от растаявшего снега.

Я умылась ледяной водой из кувшина, и холод немного прояснил голову. Переоделась в простое шерстяное платье, серое, невзрачное, привычное. Заплела косу, как делала каждый день. Руки двигались сами, не требуя участия мыслей. Голова была пустой и гулкой, как колокол после последнего удара.

Мне нужно найти Вэйда.

Поместье еще спало. После вчерашнего бала прислуга поднимется не раньше полудня, когда догорят свечи и остынет камин в большом зале. А гости и того позже, ближе к вечеру, когда выветрится хмель и утихнет головная боль. Коридоры были пусты, погружены в сумрак незажженных ламп. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен, и эхо бежало впереди, будто предупреждая о моем приближении.

В его комнате Вэйда не оказалось.

Я заглянула в библиотеку. Там было темно и холодно, пахло пылью и старой бумагой, книги дремали на полках, не потревоженные ничьей рукой. Пусто. Заглянула в малую гостиную. На столиках еще стояли вчерашние бокалы с засохшими следами вина на стенках, никто не убирал после праздника. Тоже пусто.

Конюшня.

Вэйд любил бывать там по утрам. Говорил, что лошади успокаивают, что рядом с ними легче думать. Что их простые потребности, их молчаливое присутствие помогают привести мысли в порядок. Я знала это, как знала тысячу других мелочей о нем. Как он хмурится, когда читает что-то сложное, сдвигая брови. Как потирает переносицу, когда устает. Как пахнет его кожа — дымом и чем-то пряным, теплым, чем-то, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи запахов.

Два года. Достаточно, чтобы выучить человека наизусть.

Дракона.

Выучить дракона наизусть.

Снег скрипел под ногами, когда я вышла во двор. Утро выдалось ясным и морозным, небо сияло холодной голубизной, такой яркой, что глазам было больно. Солнце било в лицо, отражаясь от белых сугробов, и я щурилась, пробираясь по узкой тропинке к конюшне.

Он был там.

Стоял у стойла своего вороного жеребца, спиной ко входу. Гладил лошадь по шее, задумчиво, длинными ровными движениями. Услышал мои шаги — я видела, как дрогнули его плечи под темной тканью сюртука — но не обернулся.

Я остановилась в дверях. Пахло сеном, навозом, лошадиным теплом. Знакомые запахи, успокаивающие, земные. Жеребец фыркнул, мотнул головой, покосился на меня влажным темным глазом.

— Привет, — сказала я.

Вэйд повернул голову. Не все тело, только голову, через плечо. Этого хватило, чтобы увидеть его глаза.

Серые.

При дневном свете они казались еще более неправильными. Будто кто-то взял янтарь, теплый, живой, полный солнечного огня, и залил его пеплом. Затушил, как затаптывают угли в костре.

— Катрин.

Мое имя прозвучало ровно, вежливо. Так здороваются с соседями, которых видят раз в год. С дальними знакомыми, чье имя едва помнят. С прислугой, которую не замечают.

— Нам нужно поговорить, — произнесла я.

Он снова отвернулся к лошади. Ладонь скользила по черной гриве. Туда, обратно, туда, обратно.

— О чем?

— О вчерашнем. О том, что случилось в полночь.

— Ничего не случилось.

Я шагнула в конюшню, из яркого света в теплый полумрак. Солома шуршала под ногами, жеребец переступил в стойле, звякнув подковой о деревянный пол.

— Вэйд. Посмотри на меня.

Его рука замерла на гриве. Секунда, две, три. Потом он снова начал гладить, тем же размеренным, механическим движением.

— Мне нужно закончить здесь. Скоро придет конюх.

— Это подождет.

— Нет.

Голос был спокойным. Ровным. Никакого раздражения, никакой злости, никакой эмоции вообще. Просто «нет», как закрытая дверь.

Я подошла ближе. Встала рядом с ним, у стойла. Жеребец потянулся ко мне мордой, и я машинально погладила его по носу, теплому, бархатному, усыпанному короткими жесткими волосками.

— Вэйд.

Он молчал.

Я подняла руку и положила ему на плечо.

Он отшатнулся.

Будто я ткнула его раскаленным железом. Отступил на шаг, развернулся ко мне лицом. В серых глазах мелькнуло что-то — испуг или отвращение, что-то похожее на боль — и тут же погасло, спряталось за ровной маской.

— Не надо, — сказал он.

Я опустила руку. Пальцы еще помнили прикосновение к его плечу, хотя какое там тепло. Он был холодным. Даже сквозь несколько слоев ткани я чувствовала этот неправильный, неестественный холод.

— Почему?

— Просто не надо.

Он смотрел на меня. Не сквозь, не мимо — прямо на меня. Но взгляд был пустым, как заколоченные окна в брошенном доме. Так он смотрел на чужих. Так никогда не смотрел на меня.

— Что с тобой происходит? — спросила я. — Твои глаза...

— С моими глазами все в порядке.

— Они серые. Были янтарные, а теперь серые.

Что-то дрогнуло в его лице, какая-то тень промелькнула, как рябь на воде. На миг, не дольше. Потом лицо снова застыло.

— Тебе показалось.

— Мне не показалось. Я знаю, какого цвета твои глаза. Я смотрела в них два года. 

Он отвел взгляд. Посмотрел на жеребца, на стену, на открытую дверь конюшни, за которой белел снег. Куда угодно, только не на меня.

— Катрин. Мне нужно побыть одному.

— Вэйд...

— Пожалуйста. Уйди.

Пожалуйста.

Вежливо, мягко. Так просят случайного гостя, засидевшегося дольше положенного. Так просят назойливого просителя, от которого хотят избавиться, не устраивая сцены. Так не говорят с той, с кем танцевал полночи, с кем летал над звездами, кому обещал сюрприз, который должен был изменить все.

Я могла остаться. Могла требовать ответов, добиваться правды, стоять здесь, пока он не скажет мне, что произошло. Но я увидела его лицо. Усталое, напряженное, с тенями под глазами, такими глубокими, будто он не спал неделю. Он тоже не сомкнул век этой ночью. И что-то мучило его, что-то страшное, о чем он не хотел говорить.

Или не мог.

— Хорошо, — сказала я. — Я уйду.

Развернулась и пошла к двери. Солома шуршала под ногами, жеребец провожал меня взглядом, и мне казалось, что в его темных глазах больше понимания, чем в серых глазах Вэйда.

У выхода я остановилась. Обернулась через плечо.

Вэйд стоял неподвижно, глядя в стену перед собой, будто там было написано что-то важное, что-то, что мог прочесть только он.

— Когда будешь готов говорить, — сказала я, — найди меня.

Он не ответил.

Я вышла в холодное, яркое утро. Солнце слепило глаза, снег сверкал так, что на него невозможно было смотреть, и все вокруг было залито безжалостным белым светом.

Я не плакала.

Отец ждал меня в малой столовой, той, что для прислуги. Господа обедали в большом зале, под хрустальными люстрами и портретами предков, а мы — здесь, за простым дубовым столом, отполированным локтями нескольких поколений слуг, у окна с видом на хозяйственный двор.

Так было всегда. Так было правильно.

— Выглядишь усталой, — сказал отец вместо приветствия.

— Поздно легла. Все этот бал.

Он кивнул и не стал расспрашивать. Отец вообще редко расспрашивал — не из равнодушия, скорее из уважения к моей самостоятельности. Считал, что я взрослая и сама разберусь со своими делами.

Обычно я была ему за это благодарна.

На столе стояла простая еда: густая похлебка с картофелем и луком, краюха черного хлеба, соленая рыба на глиняном блюде. После вчерашнего изобилия — устриц на льду, дичи под ягодным соусом, столичных сладостей в глазури и марципане — это выглядело почти смешно. Два мира в одном доме, разделенные несколькими коридорами и целой пропастью.

Я села напротив отца и взялась за ложку. Есть не хотелось, желудок сжимался при одной мысли о еде, но нужно было чем-то занять руки. Чем-то отвлечь себя.

— Как бал? — спросил отец. — Гости довольны?

— Кажется, да. Много пили, много танцевали. Фейерверки удались.

— Хорошо. Госпожа Эверетт переживала, что припасов не хватит. Дважды посылала ко мне проверять запасы.

Я пожала плечами.

— Хватило.

Отец помолчал, помешивая похлебку. Ему было за пятьдесят, но выглядел он старше — жизнь на севере не щадила никого. Седые виски, глубокие морщины на лбу и щеках, натруженные руки с узловатыми пальцами. Он управлял поместьем Эвереттов уже двенадцать лет, с тех пор, как мы приехали сюда.

С тех пор, как умерла мама.

Об этом мы не говорили. Никогда. Ее имя висело между нами, как запертая дверь, которую ни один из нас не решался открыть.

— Обоз из Кернау опять задерживается, — сказал отец, возвращаясь к привычным делам. — Третью неделю ждем.

— Снегопады?

— И они тоже. Но главное — тракт размыло еще осенью, а чинить некому. Имперские дорожники сюда не доезжают. Слишком далеко, слишком хлопотно.

Я кивнула. Обычная история для Гентайха.

Наш поселок стоял на самом краю Империи, последнее поселение перед ледяными горами, чьи пики царапали небо на горизонте. Дальше на север не жил никто — по крайней мере, так считалось. За горами лежали земли ледяных драконов, но с ними не было связи уже сто лет. Ни торговли, ни писем, ни посольств, ни даже слухов. Просто молчание, густое и непроницаемое, как вечные снега на перевалах.

Иногда я смотрела на далекие вершины и думала: есть ли там вообще кто-то живой? Или те особенные ледяные драконы давно вымерли, оставив после себя только легенды и пустые замки?

— Соль заканчивается, — продолжал отец. — Госпожа требует, чтобы к весеннему балу все было как положено. Откуда я ей возьму устриц, если обоз не дойдет? Из-подо льда выкопаю?

— Может, отправить кого-то навстречу?

— Отправлял уже. Вернулись ни с чем, обмороженные и злые. Дорогу завалило, пришлось обходить через Волчий перевал. Лишних две недели пути в один конец.

Гентайх. Край земли. Место, куда ссылали неугодных — тех, кого не хотели видеть при дворе, но не могли просто уничтожить. Слишком знатны, слишком влиятельны, слишком опасны для открытого убийства. Семья Эвереттов попала сюда три поколения назад, после какого-то скандала при дворе. Подробностей никто не знал, но слухи ходили разные. Одни говорили о заговоре против императора, другие — о запретной любви, третьи — о крупной краже.

Впрочем, слухи здесь ходили обо всех. В маленьком поселке на краю мира больше нечем было заняться долгими зимними вечерами.

— А что с углем? — спросила я, чтобы поддержать разговор, чтобы не думать о другом.

— С углем пока терпимо. Шахта работает, возят исправно, мужики не жалуются. Но если морозы продержатся до весны...

Он не закончил. Не нужно было. Я знала, что будет: замерзшие трубы, которые придется менять, простуженная прислуга, которую некем заменить, падеж скота, если не хватит корма. Каждую зиму одно и то же, и каждую весну мы удивлялись, что выжили.

Иногда я мечтала о теплых краях, где не нужно топить печи по полгода, где зима означает легкий холодок и изморозь на траве, а не сугробы выше человеческого роста. О местах, где фрукты растут на деревьях, а не приезжают в соленых бочках, сморщенные и потерявшие вкус. Вэйд рассказывал мне о столице: о широких проспектах, вымощенных белым камнем, о магических фонарях, которые горят всю ночь без масла и свечей, о театрах, где показывают пьесы с настоящими драконами на сцене, о парках, где цветут розы десяти разных оттенков.

Вэйд.

Я сжала ложку так, что побелели костяшки пальцев.

— Ты точно в порядке? — спросил отец, глядя на меня внимательнее, чем мне бы хотелось.

— Да. Просто не выспалась.

Он помолчал. Отложил ложку, сложил руки на столе.

— Я видел тебя вчера. В зале. В том платье.

Я замерла. Похлебка остывала в моей тарелке, пар больше не поднимался над ней.

— И что?

— Красивое платье. Дорогое. Такое стоит больше, чем я зарабатываю за год.

Он не спрашивал, откуда оно взялось. Не спрашивал, почему дочь управляющего танцевала с молодым господином весь вечер, пока гости шептались по углам. Отец был не дурак — он прожил достаточно и видел достаточно. Он все понимал. Наверное, понимал давно, просто молчал, ждал, когда я сама заговорю.

— Папа...

— Я не лезу в твои дела, — сказал он спокойно, без осуждения. — Ты взрослая. Сама принимаешь решения, сама несешь ответственность. Но если что-то случилось... если тебе нужна помощь...

— Ничего не случилось.

Слова вылетели слишком быстро. Слишком похоже на ложь.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — карих, усталых — мелькнуло сомнение. Мамины были желтые, как у меня. Отцовские — нет. Но он не стал давить, не стал выспрашивать, не стал требовать правды, которую я не готова была рассказать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если захочешь поговорить, я здесь. Всегда здесь.

Я кивнула, не доверяя своему голосу, боясь, что он дрогнет и выдаст все то, что я так старательно прятала.

Мы доели в молчании. За окном падал снег, мелкий и колючий, похожий на крупную соль. Хозяйственный двор опустел, только пара собак возилась у сарая, выкапывая что-то из-под сугроба.

Ничего не случилось.

Все именно так, как должно было быть.

Именно так. 

Прошло три дня.

Три дня я наблюдала за Вэйдом издалека — как чужая, как посторонняя, как одна из десятков слуг, которых он не замечал. Он не искал меня. Не приходил к моему окну ночью, не стучал условным стуком: три коротких удара и один длинный. Не ловил меня взглядом в коридорах, не улыбался той особенной улыбкой, которая предназначалась только мне. Проходил мимо, глядя сквозь меня, будто я была частью стены, частью мебели, частью воздуха.

Будто меня не существовало.

Будто двух лет не было.

Я говорила себе: подожди. Дай ему время. Что бы ни случилось в ту полночь, он справится. Он всегда справлялся со всем, что подбрасывала ему жизнь. Справится и с этим.

Но с каждым днем становилось хуже.

Вэйд изменился. Не только со мной — со всеми. Стал резким, холодным, раздражительным. Срывался на слугах по мелочам, чего раньше не делал никогда, даже когда был не в духе. Вчера отчитал конюха за плохо почищенную сбрую — долго, зло, при всех, кто оказался во дворе. Конюх стоял, опустив седую голову, сжимая в руках злополучную сбрую, а остальные делали вид, что не слышат, что очень заняты своими делами.

Я тоже делала вид.

На кухне шептались. Я ловила обрывки разговоров, проходя мимо, задерживаясь у дверей чуть дольше, чем следовало.

— Молодой господин сам не свой...

— После дня рождения переменился, заметила? Как подменили.

— Еще бы не заметить. Вчера на меня так глянул, когда я не успела убрать поднос, что думала — на месте испепелит. Мороз по коже продрал.

Смешок, тихий, нервный.

— Может, влюбился неудачно? Бывает, говорят, у драконов. Сохнут по кому-то, а та ни в какую.

— Или наигрался с кем-то. Знаешь, как бывает. Поматросил и бросил, а теперь совесть мучает. Или того хуже — папенька узнал и велел прекратить.

Хихиканье, приглушенное, заговорщицкое. Я стиснула зубы и прошла мимо, не поворачивая головы, стараясь, чтобы шаги звучали ровно.

Они не знали. Не могли знать. Наша тайна оставалась тайной, спрятанной за закрытыми дверями и ночной темнотой.

Но слова царапали. Впивались под кожу, как занозы.

«Наигрался». «Поматросил и бросил».

Неправда. Неправда. Я знала Вэйда. Знала, что между нами было настоящим. Знала каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное шепотом в темноте.

Было...

На четвертый день я увидела кое-что странное.

Утро выдалось ранним и серым. Я несла стопку белья в прачечную — после бала осталось много работы: горы скатертей, салфеток, простыней, а прислуги не хватало, половина слегла с простудой. Проходила мимо малой гостиной, когда услышала голоса за неплотно прикрытой дверью.

Вэйд и его мать.

Я остановилась, замерла. Дверь была приоткрыта, и в щель я видела краешек комнаты: угол мраморного камина, резную спинку кресла, обитого зеленым бархатом.

— ...третий раз за утро, — говорила госпожа Эверетт. Голос звучал встревоженно, с той ноткой материнского беспокойства, которую невозможно подделать. — Что с тобой происходит?

— Ничего, мама. Я просто устал.

— Устал? Ты едва встал с постели. В твоем возрасте усталость не должна...

— В моем возрасте драконы достигают полной силы. Я знаю. Ты напоминаешь мне об этом с детства.

Пауза. Я затаила дыхание, боясь выдать себя малейшим звуком.

— Тогда почему ты не можешь зажечь простой огонь? Покажи мне, что все хорошо!

Молчание. Тяжелое, давящее.

Я осторожно сдвинулась, чтобы видеть больше, прижимая стопку белья к груди. Вэйд стоял у камина спиной ко мне, но даже так я различала напряжение в его плечах, в том, как он держал голову. Перед ним была холодная каминная решетка, аккуратно сложенные поленья — сухие, готовые вспыхнуть от малейшей искры.

— Могу, — сказал он. Голос звучал уверенно. Слишком уверенно.

— Тогда зажги.

Он поднял руку. Вытянул ладонь к дровам, расправил пальцы.

Я видела это движение сотни раз. Огненные драконы зажигают пламя легко, играючи, не задумываясь. Как моргнуть, как вздохнуть, как повернуть голову на звук. Для них это так же естественно, как для людей шевелить пальцами. Мгновенная вспышка, веселый треск разгорающихся поленьев, жар, бьющий в лицо.

Секунда. Две. Три.

Из его ладони пошел пар. Белый, холодный, клубящийся облачком вокруг пальцев. Не огонь. Пар. Будто он пытался вскипятить воду голой рукой, а не призвать пламя, рожденное в драконьей груди.

Поленья остались темными и холодными. Ни искры. Ни дыма. Ничего.

Вэйд опустил руку.

— Я сказал, что устал.

Голос звучал ровно, безразлично. Но я видела его лицо в профиль. Видела, как дернулась скула от стиснутых зубов. Как на мгновение расширились глаза.

Ужас. Чистый, неприкрытый ужас.

Он отвернулся, спрятал лицо от матери. Но я успела увидеть.

— Вэйд... — начала госпожа Эверетт, и в ее голосе звучало то же, что я видела в его глазах.

— Мне нужно уйти.

Он развернулся и пошел к двери. Ко мне.

Я отпрянула, вжалась в стену, прижалась к холодному камню, стараясь слиться с тенью. Вэйд прошел мимо, не глядя по сторонам, погруженный в собственные мысли. Если он и заметил меня, то не подал вида.

Я стояла, прижимая к груди белье, и смотрела ему вслед.

Его руки. Я увидела его руки.

На костяшках, на тыльной стороне ладоней поблескивал иней. Тонкий, белый, похожий на изморозь, что рисует узоры на оконном стекле морозным утром. Он таял, пока я смотрела, испарялся в теплом воздухе коридора, но я успела заметить.

Иней. На огненном драконе.

Это было неправильно. Невозможно. Противоестественно. Огненные драконы не мерзнут, не покрываются инеем, не выпускают пар вместо пламени. Они горят. Пылают. Несут в себе жар вулканов, силу солнца. Это их природа, их суть, то, что делает их теми, кто они есть.

А у Вэйда был иней на руках.

Я простояла у стены еще минуту, пока не успокоилась. Потом заставила себя оторваться от камня и пошла дальше, в прачечную, с бельем — как будто ничего не случилось. Как будто я не видела ничего особенного.

Но в голове билось одно.

Что-то не так.

Что-то очень, очень не так.

Целительница прилетела на рассвете.

Я увидела ее из окна своей комнаты, когда небо только начинало светлеть: темный силуэт на фоне розовеющего горизонта, широкие крылья в плавном развороте над поместьем. Она опустилась на главный двор, и снег взвихрился вокруг нее облаком мелкой ледяной пыли, сверкающей в первых лучах солнца.

Даже издалека было видно, какая она красивая. Чешуя цвета темного кофе с золотистыми прожилками, которые вспыхивали, когда свет падал под нужным углом, изящная длинная шея, точеные линии тела, каждое движение полно грации. Мгновение — и вместо драконицы на снегу стояла женщина. Высокая, статная, со смуглой кожей и светлыми волосами, уложенными в строгий узел на затылке. Дорожный костюм из плотной шерсти глубокого винного оттенка, отороченный мехом какого-то серебристого зверя, сидел на ней безупречно, а на шее висела цепочка с камнем, который мерцал изнутри собственным светом. 

Госпожа Эверетт встречала ее на крыльце, несмотря на ранний час, несмотря на мороз. Они обменялись несколькими словами, я не слышала какими, окно было слишком далеко, и вошли в дом.

Вэйда я не видела.

Весь день я металась по поместью, не находя себе места: бралась за работу и бросала, не закончив, начинала разговор со служанками и замолкала на полуслове, забыв, о чем говорила. Прислуга косилась на меня, но молчала, все были слишком заняты сплетнями о столичной гостье.

Целительница была у Вэйда. Двери его покоев оставались закрыты весь день, у входа стоял лакей, скрестив руки на груди, и никого не пускал. Я прошла мимо трижды, каждый раз находя подходящий повод: несла стопку чистых полотенец в гостевые комнаты, искала отца, чтобы передать записку от хозяйки, относила письмо госпоже Эверетт.

Лакей смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место, и двери так ни разу не открылись.

К вечеру я не выдержала. Спустилась на кухню, села в углу на шаткий табурет, сделала вид, что пью чай из щербатой чашки. Кухарка возилась у плиты, помешивая что-то в огромном котле, а две девицы перемывали посуду, громыхая тарелками и переговариваясь вполголоса.

— ...из самой столицы, говорят. Специально вызвали.

— Да ладно? Такую даль?

— А то. Госпожа отправила за ней сразу после бала, как только... ну, ты понимаешь. 

— И что с молодым господином-то? Что за хворь такая?

Пауза, звяканье посуды, плеск воды.

— А кто ж его знает. Говорят, лихорадка какая-то.

— Какая еще лихорадка? Драконы не болеют. Мы с ними двадцать лет под одной крышей, ни разу никто даже не чихнул.

— Огненные не болеют, это да. А если что-то с магией... если что-то изнутри пошло не так...

Шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Потом смешок, нервный и неуверенный.

— Типун тебе на язык. Накаркаешь еще. Молодой господин здоров как бык, просто переутомился после праздников. Вот увидишь, через неделю будет скакать как прежде.

Я отставила чашку с остывшим чаем и вышла, не прощаясь.

Целительница улетела затемно. Я снова видела ее из окна: темный силуэт на фоне звездного неба, взмах мощных крыльев, набор высоты. Она не оглядывалась на поместье, не кружила над двором, летела на юг, к перевалу, прочь от Гентайха, прочь от нас. Сбежала, ничего не сделав.

Я нашла отца в его каморке при кухне, крошечной комнатушке, которую он занимал все эти годы. Он сидел за столом, заваленным бумагами, разбирал счета при свете единственной свечи. Огонек дрожал от сквозняка, воск оплывал в глиняное блюдце, бросая неровные тени на стены.

— Целительница улетела, — сказала я с порога.

Отец поднял голову:

— Уже? Быстро.

— Только что. Видела из окна.

Он хмыкнул, отложил перо:

— Даже до утра не дождалась. Ночью, в такой мороз. Куда спешить?

Я прошла в комнату, села на край сундука у стены. Здесь пахло чернилами, старой бумагой и свечным воском: запах, который я помнила с детства.

— Марта говорила, она весь день из комнаты не выходила. Еду не тронула.

Личная служанка госпожи всегда была в самых интересных местах.

— Слышал. — Отец потер переносицу. — Может, у них так положено. Пост перед работой, ритуал какой. Кто их разберет, столичных целителей.

— А ты не знаешь, что она вообще делала? Чем лечила?

— Откуда? Мне не докладывают. — Он пожал плечами. — Я счета веду, Катрин, не у постели дежурю. Понятия не имею, что там за болезнь. Знаю только то же, что и вся дворня: молодому господину нездоровится. И что госпожа Эверетт весь вечер кричала на горничных.

— Значит, не помогла.

— Похоже на то.

Я прислонилась к стене. В груди что-то сжималось, не больно, но тяжело, как камень, положенный на ребра.

— И что теперь?

— А что теперь? — Отец развел руками. — Будут искать другого лекаря. Или смирятся. Или случится чудо. Откуда мне знать.

Он смотрел на меня, и в тусклом свете свечи его лицо казалось старше, чем обычно. Морщины прорезались глубже, тени легли резче, и я впервые подумала, что он уже немолод, что годы берут свое, даже если не замечаешь этого изо дня в день.

— Жаль, — сказал он вдруг тихо, себе под нос.

Простое слово. Обычное сочувствие. Но что-то в его голосе зацепило меня, что-то неправильное. Жалость я слышала, но под ней, глубже, как течение под гладкой водой, пряталось что-то еще. Надлом, тяжесть, что-то, чего он не говорил, но что рвалось наружу.

— Жаль? — переспросила я.

Отец моргнул, будто сам удивился тому, что сказал вслух. Отвел взгляд, взял перо, уставился в счета.

— Жаль, что так вышло. Для госпожи Эверетт. Она надежды возлагала.

Слова звучали правильно, объяснение было разумным, но что-то смутило меня в его голосе и поведении. Послышалось будто… вина.

— Поздно уже. — Он не поднял головы. — Завтра вставать рано.

Я хотела спросить еще, надавить, потребовать правды, но что-то в его опущенных плечах, в том, как он склонился над бумагами, остановило меня. Отец и правда устал.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Не буду мешать.

Вышла и поднялась к себе по темной лестнице, держась за холодные перила. В голове крутилось одно: его голос, когда он сказал «жаль». 

Почему ему жаль?

----------------
Дорогие читатели,
приглашаю в забавную молодежную новинку!
Анна Вэйли
❤️ Бесплатно ❤️
У Алисы богатый отец, закрытый дом и длинный список телохранителей, которых она уже успела довести до увольнения. Опоздания, побеги, истерики, жалобы — схема отточена до автоматизма. Пятый по счету должен был стать следующим в этой очереди.
Но с Артемом что-то идет не так. Отец дает ему карт-бланш и одну задачу: Алиса должна быть жива и здорова. Артема не интересуют ее капризы, статусы и привычки. Он спокойно ставит запреты, срывает побеги и останавливает ее там, где раньше отводили глаза.
Алиса уверена, что сумеет избавиться и от этого телохранителя. Он так же уверен, что справится с заданием. Столкновения превращаются в войну за контроль — и чем дальше, тем сложнее понять, где заканчивается ненависть к человеку, который вмешивается в каждый шаг, и начинается то чувство, которого она меньше всего хотела.

Мне было семнадцать, когда я увидела его по-настоящему.

До этого Вэйд был просто молодым господином, сыном хозяев, мальчишкой, который уехал в столицу учиться, когда мне исполнилось двенадцать. Я помнила его смутно: темные непослушные вихры, вечно ободранные коленки, звонкий смех где-то в глубине сада за живой изгородью. Мы не дружили, потому что дети хозяев не дружат с детьми прислуги. Это знают все, с самого рождения, как знают, что небо голубое, а снег холодный.

А потом он вернулся.

Ему был двадцать один. Он приехал на лето, чтобы отдохнуть от столицы, как сказала госпожа Эверетт гостям за чаем. Я думала иначе. Я думала, что его выслали за что-то, наказали ссылкой в родовое гнездо. В Гентайх не приезжают отдыхать, сюда приезжают, только когда больше некуда.

Я столкнулась с ним в коридоре, буквально столкнулась, не в переносном смысле. Несла стопку книг из библиотеки, которые попросила госпожа, завернула за угол и врезалась в кого-то высокого, твердого, горячего. Книги разлетелись по полу, я охнула, схватившись за ушибленное плечо, подняла глаза и забыла, как дышать.

Он изменился. Вытянулся, раздался в плечах, превратился из нескладного подростка во взрослого мужчину. Мальчишка с ободранными коленками исчез, и на его месте стоял кто-то другой, красивый, уверенный, с янтарными глазами, в которых плясали золотые искры.

— Прости, — сказал он и улыбнулся, отступая на шаг. — Не ушиблась?

Я помотала головой. Слова застряли где-то в горле, отказываясь выходить наружу.

Он присел на корточки и начал собирать разлетевшиеся книги. Я опомнилась, присела тоже, и наши руки столкнулись над томиком стихов в потертом кожаном переплете. Его горячие пальцы, мои холодные. Прикосновение длилось мгновение, но я почувствовала его до самых костей.

— Ты дочь управляющего, — сказал он. Не спросил, а сказал, будто знал наверняка. — Катрин, верно?

— Да, господин.

— Вэйд.

Я подняла глаза, не понимая.

— Что?

— Меня зовут Вэйд. Не «господин». Просто Вэйд.

Он улыбался, не насмешливо, не снисходительно, как улыбаются благородные, разговаривая со слугами. Просто улыбался, открыто и тепло, будто мы были равны, будто между нами не было пропасти в три поколения знатных предков.

— Вэйд, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно ощущалось странно на языке, запретно и правильно одновременно.

Его улыбка стала шире.

Это было началом.

Потом были встречи, слишком частые, чтобы быть случайными. Он находил меня в библиотеке, когда я расставляла книги по полкам, в саду, когда я срезала цветы для столовой, на кухне, когда я заходила за чаем для отца. Заговаривал о книгах, которые я читала, о погоде, которая менялась, о чем угодно, лишь бы услышать мой голос в ответ. Я отвечала односложно, смущалась, краснела до корней волос. А он смотрел на меня так, будто я была единственным интересным существом в этом забытом богами поместье на краю мира.

Первый поцелуй случился в августе.

Теплый вечер, закат, сад. Воздух пах яблоками и скошенной травой. Я сидела на старой каменной скамейке под раскидистой яблоней, читала при последних лучах солнца. Он появился из ниоткуда, будто соткался из вечерних теней, и сел рядом. Близко, слишком близко, так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь ткань платья.

— Что читаешь?

Я показала обложку. Какой-то роман, не помню какой. Не помню ничего из того вечера, кроме жара его тела рядом с моим, кроме стука собственного сердца в ушах.

— Нравится?

— Да.

— О чем он?

Я открыла рот, чтобы ответить, и он поцеловал меня. Просто наклонился и поцеловал, без предупреждения, без разрешения. Мягко, осторожно, едва касаясь губами. Его губы были горячими, как и все в нем, и на вкус они напоминали летнее солнце.

Я уронила книгу. Она упала в траву, раскрывшись на какой-то странице, и мне было все равно.

Он отстранился, посмотрел мне в глаза и ждал. Разрешения? Отказа? Пощечины, которую любая приличная девушка должна была бы влепить молодому господину за такую вольность?

Я потянулась к нему сама. Второй поцелуй был дольше первого.

Мы прятались все лето. Встречались в саду после заката, в библиотеке в мертвые часы, когда туда никто не заходил, в заброшенной оранжерее на краю поместья, где стекла давно потрескались и внутри пахло сырой землей и увядшими цветами. Урывали минуты между моими обязанностями, часы после полуночи. Учились друг другу: его рукам, которые знали, как держать меня, моим губам, которые учились отвечать, нашему общему теплу, которое рождалось там, где соприкасались наши тела.

— Кэти, — сказал он однажды ночью, когда мы лежали на траве в саду и смотрели на звезды, такие яркие и близкие.

— Что?

— Ничего. Просто Кэти. Тебе идет, больше, чем Катрин.

С тех пор он звал меня только так.

Осенью он уехал обратно в столицу, и поместье опустело без него. Я думала, что все закончилось: летний роман, глупая девчонка, которая возомнила о себе невесть что. Молодой господин развлекся от скуки, а теперь вернулся к настоящей жизни, к столичным балам и благородным девицам.

Но он писал. Каждую неделю приходили письма, спрятанные в посылках для поместья, в коробках с книгами и журналами. Я находила их и читала, перечитывала до тех пор, пока не выучивала наизусть каждое слово. Прятала под матрас, а потом перепрятывала, боясь, что кто-то найдет.

А весной он вернулся. И следующей весной. И следующей.

Два года. Два года тайных встреч в саду, украденных часов у озера, прогулок по лесной тропинке, где нас никто не видел. Два года его руки в моей руке, его губ на моих губах, его голоса, шепчущего «Кэти, Кэти, Кэти», как молитву, как заклинание.

Два года, и все рухнуло в одну полночь.

Я сидела у окна и смотрела на снег.

За стеклом падали крупные хлопья, медленно, лениво, кружась в безветренном воздухе. Двор побелел, крыши, голые ветки деревьев. Все вокруг было белым, тихим и мертвым.

В доме ходили на цыпочках.

Пятый день после визита целительницы, и ничего не изменилось, только стало хуже. Вэйд почти не выходил из своих покоев, а когда выходил, слуги разбегались с его пути, как мыши от кота. Госпожа Эверетт заперлась в кабинете, отменив все визиты и приемы. Слуги шептались по углам, замолкая, когда мимо проходил кто-то из старших. Будто в доме умирающий.

Я видела это раньше, когда болел старый садовник три года назад. Все знали, что он не выживет, что болезнь съедает его изнутри. Ходили тихо, разговаривали вполголоса, ждали неизбежного, готовились к похоронам, к поминкам, к тому, что придется искать нового садовника.

Теперь они ждали снова. И никто ничего не делал.

Целительница не помогла, значит, нельзя помочь. Молодой господин болен, значит, будем ждать. Может, пройдет само, может, рассосется, как нарыв, может, чудо случится, боги сжалятся, звезды сойдутся правильно. А если не случится, что ж, они хотя бы попытались. Попытались один раз, вызвали одну целительницу.

Я сжала кулаки на коленях так, что ногти впились в ладони.

Им все равно. Госпоже важна ее репутация, ее планы, ее столичные связи, которые она выстраивала годами. Слугам важно их жалованье, их место, их спокойствие, которое не хочется нарушать лишними волнениями. Отец что-то знал, я видела это в его глазах, слышала в голосе, чувствовала в каждом слове, которое он не говорил. Но он молчал, прятался за счетами и делами, избегал моего взгляда.

Все молчали. А Вэйд умирал. Медленно, тихо, за закрытыми дверями своих покоев. Его огонь гас, превращаясь в пар и иней, и никому не было дела.

Кроме меня.

Я встала.

Хватит сидеть и смотреть в окно. Хватит ждать, пока кто-то что-то сделает, пока кто-то придет и все исправит. Если им все равно, мне нет. Я не позволю отнять у себя все, что было, не позволю ему угаснуть, пока я стою в стороне и смотрю, как равнодушная зрительница.

Вэйд позвал меня в небо в свою последнюю нормальную ночь. Он отдал мне то, что драконы не отдают никому. Впустил на свою спину, доверил свою истинную форму. Он любил меня. Я знала это, чувствовала это каждой клеточкой тела, верила в это всем сердцем. И я верила, что где-то там, под слоем холода и пустоты, под серыми глазами и ледяными руками, он все еще любит. Настоящий Вэйд, мой Вэйд, который шептал мое имя в темноте.

Мне просто нужно до него достучаться.

Я вышла из комнаты и направилась к покоям Вэйда.

Я нашла его в библиотеке рядом с его покоями.

Уже стемнело. В коридорах горели редкие свечи, и тени плясали на стенах при каждом сквозняке. Прислуга разошлась по комнатам, закончив дневные дела, поместье затихло, погрузилось в ту особенную ночную тишину, когда слышен каждый скрип половицы. Только ветер выл за окнами, потому что надвигалась метель, и первые снежинки уже бились в стекла, как белые мотыльки.

Вэйд сидел в кресле у камина. Огонь не горел, решетка была пуста и холодна, поленья лежали нетронутые, припорошенные пылью. Он смотрел на нее, не двигаясь, сгорбившись в кресле, будто ждал, что пламя вспыхнет по его воле, как раньше.

Я закрыла за собой дверь, и щелчок замка показался оглушительным в тишине.

Он повернул голову. Серые глаза блеснули в полумраке, отражая слабый свет из окна.

— Катрин.

Не Кэти. Все еще не Кэти.

— Нам нужно поговорить, — сказала я.

— Не о чем говорить.

— Есть о чем.

Я подошла ближе, и каждый мой шаг отдавался в пустой комнате. Он не встал, не двинулся навстречу, только следил за мной взглядом, настороженно, как следят за чужаком, который забрел не в тот дом.

— Я видела, — сказала я. — Твою магию. Точнее, ее отсутствие. Ты не можешь зажечь огонь.

Его лицо дрогнуло, маска равнодушия на мгновение треснула.

— Ты шпионила.

— Да.

Не было смысла врать. Я остановилась в двух шагах от его кресла, сложила руки на груди, чтобы он не видел, как они дрожат. Смотрела на него сверху вниз, непривычный ракурс. Обычно он нависал надо мной, высокий и горячий, как полуденное солнце.

— Твои глаза изменились, — продолжила я. — Были янтарные, стали серые. Твои руки холодные, хотя должны гореть. На них иней, я видела сама. Ты срываешься на слугах по любому поводу, не выходишь из комнаты днями, избегаешь всех, даже собственную мать.

— И что?

— Что с тобой происходит?

Он отвернулся, снова уставился на пустую решетку камина, будто там было что-то интереснее меня. Молчал.

— Вэйд.

— Оставь меня в покое.

Голос прозвучал резко и зло. Раньше он никогда так со мной не говорил, даже когда был не в духе, даже когда мы ссорились из-за пустяков.

— Нет.

Он поднял голову, и в серых глазах мелькнуло удивление или раздражение, а может, и то, и другое.

— Нет?

— Нет. Не оставлю. Не уйду, пока ты не скажешь мне правду.

Тишина повисла между нами. Ветер за окном, треск старого дерева в стенах, далекий вой собаки во дворе. Мы смотрели друг на друга, он снизу вверх, я сверху вниз.

— Ты упрямая, — сказал он наконец. Почти как раньше, почти с той же интонацией, с которой говорил это летними вечерами, когда я отказывалась уходить спать.

— Ты знал это, когда целовал меня.

Он вздрогнул, отвел взгляд, уставился на свои руки, лежащие на подлокотниках.

— Катрин...

— Кэти.

Пауза. Он сглотнул, и я видела, как дернулся кадык на его шее:

— Кэти.

Мое имя. Впервые за эти бесконечные дни он назвал меня моим именем.

— Что с тобой происходит? — спросила я снова, мягче и тише. — Пожалуйста. Скажи мне. Я хочу помочь.

Он молчал долго, так долго, что я уже думала, что не ответит, встанет, уйдет, захлопнет за собой дверь, оставив меня одну в этой холодной библиотеке. Но он заговорил.

— Я не знаю.

Тихо, почти шепотом.

— Не знаешь?

— Внутри... холод. — Он поднял руку, посмотрел на нее, повертел перед глазами, будто видел впервые. На костяшках проступал иней, тонкий, едва заметный. — Холод, которого не должно быть, которого не может быть. Он пришел в полночь, в тот самый миг, когда часы пробили двенадцать.

Полночь, день рождения. Момент, который должен был стать началом нашей новой жизни.

— Больно?

Он покачал головой.

— Не больно. Просто... пусто. Будто что-то выжигает меня изнутри, выедает по кусочку. Только не огнем, как должно быть, а льдом.

Я шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться, согреть, хоть как-то показать, что он не один.

Он отшатнулся.

Всем телом, словно я была чумой. Вскочил с кресла так, что оно качнулось, отступил назад, к окну, прижался спиной к холодному стеклу. Глаза широко раскрытые, почти испуганные.

— Не трогай меня.

— Вэйд...

— Не надо. — Он поднял руки ладонями вперед, будто защищаясь от удара. — Я могу... я боюсь, что могу сделать тебе больно.

Я замерла.

— Ты никогда не сделаешь мне больно.

— Ты не знаешь этого. Я сам не знаю, что... что эта штука внутри меня, что она делает со мной, что может сделать с тобой.

Его голос дрожал, совсем чуть-чуть, на грани слышимости, так, что непривычное ухо не заметило бы. Но я слышала, я знала каждую интонацию этого голоса.

Он боялся. Не меня — себя. Того, чем становился.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я не буду трогать. Но я не уйду.

Он смотрел на меня, и серые глаза в полумраке казались почти черными, как небо перед грозой.

— Кэти...

— Я не уйду.

Мы стояли так, он у окна, прижавшись к холодному стеклу, я посреди библиотеки, среди книжных полок и запаха старой бумаги. Между нами было два шага и целая вечность.

Потом я все-таки развернулась.

— Ладно, — сказала я. — На сегодня хватит. Ты устал, я вижу. Но я вернусь, и мы поговорим еще. Я не отступлю.

Я пошла к двери, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно, взялась за холодную медную ручку и услышала за спиной движение.

Слишком быстрое для человека, но не для дракона. Я не успела обернуться. Его рука легла на дверь над моим плечом, его тело оказалось за моей спиной, прижимая меня к дереву.

Горячее. Его тело было горячим.

Жар бил от него волнами, пробирался сквозь ткань моего платья, согревал до костей. Тот самый жар, который я помнила, по которому тосковала все эти дни.

Я подняла глаза, обернулась через плечо и увидела янтарь. Живой, горящий, настоящий. Его глаза были прежними, теми самыми, в которые я смотрела два года, в которых плясали золотые искры.

— Вэйд...

Он развернул меня и поцеловал.

Жадно, отчаянно, будто тонул в ледяной воде и я была воздухом. Его губы горячие, его руки горячие, все его тело пылало жаром, тем самым, который я помнила, о котором мечтала каждую ночь, лежа без сна.

Я вцепилась в его рубашку, смяла ткань в кулаках, притянула ближе. Он застонал, тихо, глухо, и этот звук прошел по моему телу дрожью. Вэйд прижал меня к двери крепче, и я чувствовала каждую линию его тела сквозь одежду.

Секунда. Две. Три. Вечность, сжатая в несколько мгновений.

Он отстранился.

Рывком, будто его оттащили. Отступил на шаг, на два. Его глаза...

Серые. Снова серые, пустые, холодные.

— Уходи, — прошептал он. Голос звучал хрипло, сорвано. — Пожалуйста. Уходи. Сейчас.

Я открыла дверь и вышла.

Коридор был пуст и темен, только одинокая свеча догорала в дальнем конце. Я прислонилась к стене, прижала пальцы к губам. Они горели, будто он оставил на них след, будто поцелуй выжег на них клеймо.

Он все еще он.

Где-то там, под холодом и серостью, под этой ледяной коркой, что сковала его душу, он был. Мой Вэйд. Тот, кто звал меня Кэти. Тот, кто целовал меня так, будто я была всем его миром.

Его можно вернуть. Я знала это теперь, чувствовала губами, которые все еще горели. Нужно только понять, как.

Я оттолкнулась от стены, сделала шаг вперед, в темноту коридора, и врезалась в кого-то.

— Осторожнее! — Голос, от которого у меня всегда холодело внутри.

Госпожа Эверетт стояла передо мной, высокая, прямая, затянутая в темное платье, как в доспехи. Лицо было каменным, непроницаемым. Ее глаза скользнули по мне, по растрепанным волосам, по припухшим губам, по двери библиотеки за моей спиной.

— Госпожа, — выдавила я. — Простите. Я не...

Госпожа Эверетт не отступила.

Свеча в настенном держателе бросала резкие тени на ее лицо, подчеркивая острые скулы, тонкие сжатые губы, немигающий взгляд. Я попыталась обойти ее, сделать шаг в сторону, но драконица качнулась туда же, преграждая путь. Не угрожающе, почти рассеянно, будто не вполне контролировала собственное тело, будто что-то другое двигало ею.

— Простите, госпожа. Я не заметила вас в полутьме.

Она не ответила. Стояла неподвижно, как статуя, и только глаза были живыми, слишком живыми.

Ее ноздри дрогнули. Я видела, как она втягивает воздух, медленно, глубоко, будто пробует его на вкус, будто ищет в нем что-то. Что-то менялось в ее лице, что-то неуловимое и пугающее, как рябь на воде перед бурей.

Зрачки сузились в вертикальные щели.

Драконьи глаза. Госпожа Эверетт славилась своей выдержкой, своим ледяным самообладанием, и за двенадцать лет в этом доме я ни разу не видела ее с нечеловеческим взглядом. Даже в гневе, даже в ярости она оставалась безупречно идеальной. До этой секунды.

— Госпожа?..

Молчание. Янтарная радужка казалась почти оранжевой в дрожащем свете свечи, как расплавленная медь, и узкие вертикальные зрачки превращали знакомое лицо в маску хищника. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, будто разглядывала что-то под кожей, что-то спрятанное глубоко внутри.

Холод пробежал по позвоночнику, и это не имело никакого отношения к сквозняку в коридоре.

— Ты дочь управляющего.

Не вопрос, утверждение. Констатация факта, произнесенная с какой-то странной интонацией, будто она только сейчас по-настоящему осознала это.

— Да, госпожа.

Тишина. Ветер за окном швырял снег в стекла с тихим шорохом, где-то в глубине дома скрипнула половица. Драконица не моргала, и я вспомнила, что они могут не моргать очень долго, гораздо дольше людей. Раньше это казалось мне просто странностью, а сейчас стало невыносимым. Ее взгляд давил, ощупывал, искал что-то, и в нем было что-то древнее, что-то, что существовало задолго до людей, задолго до поместий и балов, и правил приличия.

Ярость. Голод. Желание вцепиться зубами, рвать и терзать. Инстинкт, который живет в каждом драконе под тонкой коркой человеческих манер, под шелком и бархатом, под учтивыми улыбками.

Я отступила, не в силах оставаться так близко. Спина уперлась в холодный камень стены.

— Странно, — произнесла госпожа Эверетт. Голос звучал ровно, задумчиво, как будто она размышляла вслух о погоде или меню на завтрак, и этот спокойный тон совершенно не вязался с хищным видом зрачков. — Мне показалось...

Она не договорила. Склонила голову набок, резко, нечеловечески. Снова втянула воздух, раздувая ноздри.

— Могу я идти, госпожа?

Мой голос звучал почти нормально. Почти.

Пауза растянулась на вечность. Драконы слышат сердцебиение, чуют страх, как собаки чуют дичь.

Потом ее зрачки дрогнули, расширились, обретая почти человеческую округлость. Госпожа Эверетт моргнула, будто очнулась от транса, будто вынырнула из глубокой воды.

— Иди.

Одно слово. Разрешение. Помилование.

Я заставила себя не бежать. Шла быстро, ровно, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно, не оглядываясь, хотя каждая клеточка тела кричала: обернись, смотри, не спускай с нее глаз. Ее взгляд жег спину, как прикосновение раскаленного железа, до самого поворота, пока я не скрылась за углом.

Дверь своей комнаты я захлопнула и привалилась к ней спиной, хватая ртом воздух. Колени дрожали так, что я едва стояла, ладони взмокли. Такого страха я не испытывала никогда: животного, первобытного, страха добычи, которая вдруг осознала, что хищник стоит совсем рядом и смотрит голодными глазами.

Что это было?

Госпожа Эверетт годами не замечала меня. Я была тенью, частью обстановки, не более достойной внимания, чем мебель или занавески. Прислуга, которую видят, только когда она нужна. А сейчас...

«Мне показалось...»

Что? Что ей показалось? Что она учуяла, разглядела, почувствовала? Что заставило ее смотреть на меня так, будто она впервые меня увидела, будто узнала во мне что-то, чего не должна была узнать?

Я сползла по двери на холодный пол, обхватила колени руками. За окном бесновалась метель, снег бился в стекло, как живое существо, пытающееся прорваться внутрь. В комнате было темно, холодно, пусто. Я не зажгла свечу, не развела огонь в маленькой печке.

Впервые за двенадцать лет, прожитых в этом доме, я почувствовала себя чужой, незваной гостьей в месте, которое считала своим.