Любимая для монстра

1540 год принес с собой Месяц освобождения, месяц что запомнился каждому жителю королевства кровавым отпечатком на стенах, дорогах и душах.

Он был известен как Эдмунд Дюран, бастард короля, чей статус рожденного вне брака отравляли его сердце ядом ненависти и жажды власти.

В свои двадцать шесть лет он был воплощением безумной красоты и жестокости, сочетанием притягательной внешности и ледяного сердца.

Высокий, безупречно сложенный, с угольно-черными волосами, что ниспадали, и глазами, как ледяные глубины озера — синие, суровые, как сама смерть.

В чертах его лица, словно вырезанных мастером из мрамора, отражалась аристократическая порода, но вместе с тем и холодная, беспощадная натура.

Эдмунд возненавидел все, что воплощал его отец, царствующая особа, чье имя и титул были лишь очередной целью на его пути. И когда он осознал силу своих сторонников, когда собрал воедино свою армию — жестоких и преданных людей, готовых следовать за ним, — он поднял знамя бунта.

Вспыхнула война.

Она вспыхнула, как пожар в лесу, охватив земли королевства, и в этот момент началась долгая агония всех его «братьев и сестер» — единокровных наследников трона, что жили в роскоши и безопасности, но были обречены на смерть от его руки.

Месяц освобождения стал началом конца для многих знатных семей, таких как Севрин, Валарис, Монтелли, а также Вальмон— самых близко приближенных к королю, а также его личных советников и верных союзников.

Эдмунд, со всей жестокостью, подобно хищнику, выискивал каждого члена этих семей, обрывая жизни.

Ни один член семьи не избежал жестокой расправы. Он прибывал в их поместья, его люди разламывали двери, вырывая последних из их укрытий, а холодные стены замков окрашивались кровью.

Каждый боролся до последнего вздоха, но Эдмунд был неумолим. Один за другим они пытались организовать защиту, укрыться за мощью рода, но это оказалось тщетно.

И когда королевские войска рухнули перед натиском Эдмунда, когда последние всполохи сопротивления погасли, королевство вновь ожило. Народ с облегчением назвал этот период временем расцвета.

Вы спросите, а кто я такая? Меня зовут Розалия Вальмон, дочь герцога Вальмона, рожденная в семье, где меня никогда не любили.

Я - та, кто когда-то наивно верила в надежду счасливого брака, но оказалась в темноте, на коленях, с разбитой душой и сердцем. А передо мной, словно воплощение самой смерти, стоял мой законный муж - Эдмунд Дюран.

Мужчина, чье имя вызывали ужас и ненависть, тот, кто уничтожил всех, кого я когда-то знала. Он вырезал всю мою семью, оставив меня сломленную и беспомощную.

Я стояла на коленях, чувствуя, как холодная, сырая плитка обжигает мои колени. Грохот грома раздавался за стенами замка, дождь безжалостно лился с небес, словно сама природа оплакивала мою участь. Темные тени плясали по камням, отражая ту хаотичную боль, что бушевала внутри меня.

Каждый звук, каждый отблеск молнии казались предвестниками конца, словно сама смерть присоединилась к этой трагедии, подчеркивая ее финальный аккорд.

Эдмунд смотрел на меня сверху вниз с тем жутким выражением, в котором читалась лишь жажда убийства. Его голос прорезал тишину, холодный и насмешливый.

— Подними голову, Розалия. Прими свою смерть с достоинством... хотя бы как моя жена.

Слова, полные презрения и жестокости, отозвались эхом в моем сознании. Я почувствовала, как страх сковал мое тело, превращая меня в застывшую статую, не способную ни бежать, ни сопротивляться.

Перед глазами пронеслись обрывки прошлого, горькие воспоминания о моей жизни, в которой не было ни капли счастья.

Я была нежеланной дочерью, безразличной для своей семьи, и стала ненужной женой для человека, который должен был стать моим защитником, но обернулся моим палачом.

Что осталось от меня? Лишь жалкое, пустое существование. В этот момент я поняла, что смерть для меня — это не конец, а освобождение.

Медленно, через силу, я подняла голову, взглянув прямо в глаза своему убийце. В его взгляде я не увидела ни капли жалости, лишь холодную решимость и удовлетворение от предстоящего акта. В этот момент страх исчез, оставив лишь пустоту и странное чувство облегчения.

Его клинок вошел в мою грудную клетку с пугающей легкостью, словно я была не живым существом, из крови и плоти, а тряпичной куклой.

Острая, жгучая боль пронзила тело, и я ощутила, как жизнь медленно покидает меня. Гром все гремел за окнами.

Я упала на пол, чувствуя, как вокруг меня растекается теплая, липкая кровь, поглощая меня, затягивая в безмолвную пустоту.

Моя последняя мысль была о том, что, возможно, я наконец обрету покой...

Я очнулась, задыхаясь, от пережитой боли. Последнее, что помнила, — холодные, безжалостные глаза моего мужа, Эдмунда Дюран, занесшего надо мной меч и свою последнюю мысль: «Это конец». Но когда я открыла глаза, вокруг не было ни темницы, ни следов ужасающей смерти. Вместо этого я сощурилась от света, пробивающегося сквозь занавеси и мягкие шелка постели.

Не успела я прийти в себя, как дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла молодая женщина, преклоняя голову.

— Моя госпожа, пора вставать. Сегодня ваш день… День свадьбы с лордом Дюран.

Слова служанки отозвались эхом в голове, а глаза расширились от шока. Свадьба. День, когда она станет женой того, кто однажды принесет ей погибель. Я с трудом удержалась от того, чтобы не вскрикнуть, сдерживая накативший страх от пережитого.

Я ошутила хлопотание вокруг себя и почувствовала, как чьи-то осторожные руки поднимают одеяло. Все казалось таким реальным, что на миг я позабыла, что произошло.

Передо мной склонилась моя преданная служанка — Агата, тридцатилетняя женщина с ласковым взглядом, чье лицо всегда выражало искреннюю заботу. Ее доброта была для меня как теплый луч света в холодном, равнодушном мире, ведь она была рядом со мной с самого детства. Я могла доверить ей любые тайны и мысли, знала, что в ее глазах я не буду ни за что осуждена. Именно она была единственным человеком, кто утешал меня в тяжелые моменты, когда ни отец, ни братья не обращали на меня внимания.

Но сейчас я не могла отвести от нее взгляда. Передо мной стояла именно ЖИВАЯ Агата — та самая, которую я когда-то видела истекающей кровью на каменном полу, когда она до последнего вздоха защищала меня.

Ее смерть была жестокой и бесчеловечной, а образ окровавленного тела не покидал мое сознание. Как это возможно? Как она вновь стоит передо мной, заботится обо мне, словно ничего не произошло?

Агата заметила мой затуманенный взгляд и улыбнулась.

— Госпожа, вы сегодня особенно прекрасны. Взгляните на свое свадебное платье! Оно — воплощение элегантности и грации.

Я обвела взглядом свою комнату, чувствуя, как в груди затрепетали непонятные эмоции. Все вокруг было знакомым: деревянная мебель с искусной резьбой, широкая кровать с балдахином, массивный шкаф с несколькими, но изысканными платьями.

Агата прервала мои мысли, помогая мне умыться, аккуратно обтирая мое лицо влажной тканью. Затем принесла поднос с завтраком — простым, но сытным. Я заставила себя съесть хоть немного, чувствуя, как возвращаются силы.

Отец, герцог Вальмон, не считал меня важной частью семьи. Я была лишь дочерью, рожденной от матери, которую он потерял в день моего рождения, от женщины которую он никогда не любил. Отец вскоре нашел утешение в другой, женившись на знатной даме по имени Констансия, та подарила ему двух сыновей — истинных наследников.

Мои братья, гордость семьи, всегда окруженные прислугой, словно были драгоценными камнями, в то время как я оставалась в тени.

Агата была моей единственной служанкой, но ее преданности и заботы хватило, чтобы согреть мое сердце. Она была для меня больше, чем просто прислуга. Она была моей семьей, единственной семьей.

Женщина снова принялась хлопотать вокруг меня, помогая надеть корсет и аккуратно затягивая его на моей талии.

Я закрыла глаза, чувствуя, как он плотно охватывает мое тело.

Это ощущение возвращало меня к реальности — так, как ничто другое. Меч в моей груди был таким настоящим. Я все еще могла ощущать это ужасающее чувство боли и холода, что проникли в каждую клеточку моего тела в тот миг, когда лезвие прошло сквозь мое сердце.

Но сейчас, стоя здесь, живая, я чувствовала, как вся эта история становится далекой тенью.

— Ваше платье… оно словно создано феями, — произнесла она вновь с восхищением, расправляя белоснежные складки. — Какой же прекрасной невестой вы будете!

Свадебное платье действительно было великолепным: тяжелый шелк с изысканной вышивкой золотыми нитями, украшенное тонким кружевом, скользившим по рукавам и подолу.

В нем я выглядела бы так, как подобает дочери герцога, и чувствовала на себе вес ответственности. Это платье было мне прекрасно знакомо...

Агата все помогала в подготовке, заботливо укладывая мои светлые длинные волосы. Она заплела их в аккуратную косу, которая мягко обрамляла лицо, а затем уложила ее, закрепляя на затылке и добавляя крошечные жемчужные заколки — последние штрихи, подчеркивающие мою невинность и элегантность.

Я подошла к зеркалу, глядя на свое отражение. Девушка, что смотрела на меня оттуда, казалась совсем другой.

Это была я… но не та, которую я запомнила перед своей смертью. Эта Розалия была более юной, полной жизни и надежд что замужество спасет ее от этой реальности, вот только теперь эти глаза изменились…Большие светло-карие глаза словно уже не светились больше наивностью и ожиданием.

Пока Агата мазала меня ароматами роз и ландыша, я пыталась сложить все произошедшие события в единое целое. Смерть… возвращение к жизни… свадьба. Все, что казалось реальностью, теперь было непостижимым.

Дверь вдруг распахнулась. В проеме показался мой отец — высокий, с гордым и строгим лицом. Его взгляд был пуст, как всегда, когда он смотрел на меня, будто я была просто еще одной деталью в его замысловатой игре. Он шагнул в комнату, не потрудившись даже поздороваться.

— Дочь, ты наконец сможешь выполнить свой долг перед семьей и оплатить за то добро, что я тебе дал, — произнес он без какого-либо выражения, как будто это было само собой разумеющимся.

Сердце сжалось, горло стало сухим. Он говорил так, будто не касался моей жизни, моих чувств. Все, что я для него значила, — это инструмент, средство для достижения его целей.

Я уже знала, что от меня требовалось, и, хотя я не могла отказаться от этого “добра”, мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, убежать куда глаза глядят, но я была связана тем, что мне оставалось — долгом перед этим домом, семьей, если вообще можно так сказать.

Ведь я не испытывала любви не к одному из членов так называемой семьи, и уверена, они ко мне тоже…

— Да, отец, — с трудом выдавила я, натянуто улыбаясь.

Его лицо оставалось бесстрастным. Он продолжал:

— Этот брак важен для укрепления нашего статуса. Ты станешь не просто женой, но и частью силы, которая обеспечит нам еще более сильное будущее. Я мог бы породниться с наследным принцем, но, увы, мне не повезло. Так что хотя бы так я могу использовать тебя, свою дочь, с той пользой, на которую ты вообще способна.

Его слова отзывались эхом в моей голове. Я чувствовала, как что-то холодное и жестокое расползается внутри меня, когда я слушала его. Я была лишь пешкой на его шахматной доске, но даже будучи пешкой я была недостаточно хороша для него. Лишь неудачей, которая так и не стала тем, чем он надеялся. И в эти мгновения я вновь почувствовала, насколько я была чужой и ненужной для них.

Я улыбнулась ему в ответ, но эта улыбка была полна горечи. Я была лишней. И никогда не могла быть чем-то иным. Я не была ни важной, ни любимой, я была просто дочерью, которую можно было использовать, как что-то не столь ценное.

В этот момент в комнату вошла Констансия. Она с фальшивой улыбкой подбежала ко мне и крепко обняла.

— Дорогая, — прошептала она, — как я счастлива за тебя. Этот брак принесет тебе много хорошего. Ты заслуживаешь только лучшего.

Все они прекрасно знали слухи вокруг персоны Эдмунда Дюран. И как я позднее выяснила, эти слухи - лишь жалкие шепоты, едва касающиеся его истинной природы. На самом деле, то, что ходило среди народа, не передавало и десятой доли его жестокой натуры.

Это был не просто человек, это был зверь, суровый, но как не странно справедливый. А теперь меня, словно бездушную куклу, толкали в его объятия, не думая, что я когда-то могла бы оказать сопротивление.

Была ли я напугана? Нет. Напротив, я привыкла к жестокости, которую он не скрывал. Несмотря на все его пороки, Эдмунд никогда не наносил мне физического вреда, хотя его взгляд был таким, что от него морозило по коже. Привыкла жить подобно мыше в его владениях. Он был не таким, как мой отец.

Отец был тем, кто бесконечными наказаниями, от которых я в конце концов возненавидела его всем своим существом, растаптывал мою душу с рождения. Эдмунд был жесток, но его сила была не в боли, а в страхе, который он сеял вокруг себя.

Что же было мне страшного в том, что ждало меня впереди? Только неминуемая смерть…

Но я уже смирилась с тем, что буду вынуждена пожертвовать последний раз собой, во имя семьи своей смертью.

Было что-то зловеще смешное в том, что мне пришлось в итоге отдать свою жизнь за причастность к тем, кого ненавидела всем сердцем.

Слова мачехи звучали как пустое эхо, возвращая меня из пучины мыслей. Ее радость была столь же фальшивой, как и ее улыбка.

Мне было все равно, что она говорила, ведь я уже знала, что ни один из них, будь то она или мой отец, не хотели меня такой, какая я есть. Лишь той, кто должна покорно сыграть свою роль.

— Мы скоро выезжаем в церковь, — напомнил отец. — Церемония важна. Нужно показать всем нашу силу и власть.

Я только кивнула, не зная, что сказать. Все в этом доме были как-то взаимосвязаны в своей холодной игре.

Но важно ли это теперь, когда я иду прямиком в объятия моего убийцы?

Когда мы вышли на улицу, я увидела карету. Она была велика и тяжела, как сама судьба, которой мне не удалось вновь избежать. Красное дерево, украшенное резьбой, казалось мрачным, готовым скрыть все те ужасы, которые предстояло пережить.

Массивные колеса казались не только средствами передвижения, но и символом того, что меня уже увозили в другое, неизбежное будущее.

У кареты стояли мои братья — старший и младший. Старшему было уже восемнадцать, и он готовился занять место наследника. Я была никем в их глазах — просто помехой.

Младший брат смотрел на меня с тем взглядом, который говорил одно — скорее бы ты исчезла. Они не радовались моему браку, не ожидали от него ничего хорошего. Для них это была лишь формальность, избавление от меня с наивыгодными условиями. Как лишний мазок, на картине их идеальной семьи.

Когда я подошла к карете, моя рука едва касалась холодной двери. Внутри все казалось пустым и туманным. Одно было понятно точно — моя жизнь никогда мне не принадлежала, и я не могла ничего с этим поделать.

Мы взобрались в карету, и когда она двинулась, я почувствовала, как город исчезает за окнами. Мои мысли были пустыми, как и туман за окном.

Все, что я могла сделать, это плыть по течению, понимая, что будет дальше, понимая что мне предстоит быть частью этого мракобесного мира, куда я попала под несчастливой звездой.

Лучи света пробивались сквозь цветные витражи, рассыпая радугу на мраморные полы церкви. Массивные деревянные двери распахнулись, и я вошла под руку с отцом, ощущая как сотни глаз устремились на меня.

Оркестр заиграл торжественную мелодию. Маленькие дети, в белоснежных одеяниях подобно ангелочкам, рассыпали перед нами лепестки алых роз, покрывая ими дорожку, ведущую к алтарю.

Я не могла слышать, о чем перешептывались гости, но их взгляды скользили по мне, осматривая каждый дюйм. Смотрели на меня, как на бриллиант из сокровищницы герцога Вальмона, и только моя семья знала, насколько ничтожное место я занимала в этом доме.

Для всех остальных я была воплощением величия рода. Ведь отец прекрасно умел пускать пыль в глаза. Именно поэтому, крепко держа меня за руку, он сейчас вел меня к алтарю с тем достоинством, словно я была его самым ценным даром.

Но ни платье, ни оркестр, ни этот фарс не могли скрыть одного факта — там, у алтаря, меня ждал мой палач.

Эдмунд Дюран стоял в великолепном темном камзоле, сдержанный и бесстрастный, но взгляд его голубых глаз был таким же ледяным, как лезвие кинжала, что уже пронзило мое сердце. Этот человек был опасен. Он не просто лишал жизни, он словно наслаждался этим.

Наши глаза встретились, и у меня дыхание перехватило. Внезапно захлестнул такой дикий страх, что ноги едва двигались, а я все упрямо продолжала идти, как если бы меня толкала невидимая сила.

Когда мы наконец дошли до алтаря, отец с театральным достоинством передал мою руку Эдмунду. Его пальцы, холодные как сталь, охватили мою ладонь.

Небрежно , даже не взглянув на меня.

Этот брак был для него унизительной обязанностью, приказом короля, которому он не мог противиться, понимал что не может ослушаться.

И тем не менее, союз с дочерью герцога укрепит его позиции и принесет выгоду. Да и разве у него был выбор? Он не мог пойти против воли отца.

Не мог сейчас…

Священник начал обряд, и все в помещении будто замерли. Когда настал момент клятв, Эдмунд произнес свое холодное “да”, не сводя с меня глаз. Голос был ровным, даже жестоким.

Наступила моя очередь. Разум закружился, перед глазами пронеслась вся жизнь.

Я отчетливо вспомнила, как в прошлый жизни, два года назад, я стояла здесь, испуганная, вся в слезах, порождая шепот и смешки присутствующих.

Но сейчас я была другой. В этот раз я не позволю страху сломить меня. Стоя здесь, перед ним, я словно обрела второе дыхание. Я высоко подняла голову, выпрямила спину и с яркой улыбкой произнесла:

— Да.

Эдмунд замер. Его холодные глаза дрогнули, и на миг в них вспыхнула искра удивления.

Священник объявил нас мужем и женой и призвал жениха поцеловать невесту. Мое сердце билось словно готовое вот -вот выпрыгнуть из груди, но я собрала всю свою смелость и приподнявшись на цыпочки не раздумывая, страстно поцеловала.

Зал ахнул.

Вокруг раздались одобрительные возгласы, шепот сменился радостным гулом. Я почувствовала, как Эдмунд замер. Но спустя несколько мгновений принял эту игру. Его сильные руки обвили мою талию, отвечая на поцелуй с неожиданной яростью.

Торжество началось сразу же после церемонии. Гости, одетые в свои лучшие наряды, стали собираться вокруг длинных столов.

В огромном камине горел огонь, отбрасывая на стены теплый золотой свет. Музыканты в углу играли чудесные мелодии, создавая атмосферу праздника.

Я улыбалась так широко, что начинали болеть скулы, но стоило мне встретиться с взглядом Эдмунда, улыбка сама собой крепла, не в желании сдаваться. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать загадку, которая вдруг возникла перед ним.

Эдмунд беседовал с другими мужчинами — лордами, придворными, знатными вельможами. Голос как и всегда был ровным, спокойным.

— Лорд Дюран, вы невероятно удачливы. Такая красавица! — мужчина посмотрел на меня с одобрением. — Неудивительно, что она так ослепительно улыбается. Взгляните, это ведь настоящая любовь!

Эдмунд едва заметно скрипнул зубами, но ничего не сказал. Лишь мягко улыбнулся, настолько искусно, что даже я могла поверить, что он чувствует ко мне что-то теплое.

— Конечно, — произнес он в ответ. — Вряд ли кто-то может быть равнодушен к такой очаровательной невесте.

Я чувствовала, как напрягается его рука, но лишь приподняла подбородок и продолжала улыбаться, как самая счастливая женщина в мире.

Поздравления текли рекой. Гости один за другим подходили, желая нам счастья и процветания. Леди в роскошных платьях кланялись мне и шептали о том, как мне повезло.

— Вы — сама красота, леди Дюран. Теперь вы носите фамилию, столь яро влюбленного мужчины, — одна из женщин вздохнула, глядя на нас с восхищением. — А вы, милорд, сегодня разбили сердца половине женщин этого зала.

— Пожалуй это беда, — холодно ответил Эдмунд, но на его губах играла все та же сдержанная улыбка.

В какой-то момент нас осыпали подарками. Один из лордов вручил нам изысканную вазу из венецианского стекла. Кружевной платок, расшитый золотой нитью, поднесла молодая леди, которая прятала взгляд, едва посмотрев на Эдмунда.

— Какой необычный союз, — прошептал кто-то из гостей.

— Говорили, что это брак по приказу короля, но… видели ли вы их поцелуй? Такой страсти не сыграть, — ответил другой голос.

Слухи разлетались быстрее, чем я могла представить. Те, кто еще вчера был уверен в том, что наш брак — вынужденная сделка, теперь смотрели на нас как на пару, охваченную любовным пламенем. Даже я на мгновение усомнилась в реальности происходящего.

— Вижу, ты наслаждаешься этим, — внезапно прошептал Эдмунд, склоняясь к моему уху, чтобы никто не услышал.

Я ответила тихим шепотом.

— Не больше, чем ты.

На его губах снова появилась эта холодная, едва заметная улыбка, и он выпрямился, обращая свое внимание на очередного гостя.

В этот вечер мы были центром внимания, звездами бала. И пусть я ощущала себя узницей, стоя рядом с этим человеком, я уже понимала. Чтобы выжить, мне придется стать той женщиной, которую сейчас все видят.

Я сама создам себе эту роль — любящей и преданной жены. И я буду играть ее до тех пор, пока не найду способ переписать свою судьбу и миновать холодное лезвие меча моего мужа.

Мы едва успели попрощаться с королевской четой, когда Эдмунд решил, что пора отправляться в дорогу. Комнату для нас подготовили, но он, похоже, даже не собирался в ней оставаться. Быстро переодевшись в более скромное платье для путешествия, я вместе с Агатой поспешила к карете. Слуги аккуратно складывали наши вещи, а неподалёку Эдмунд что-то обсуждал со своими людьми. Это были крепкие мужчины с серьёзными, обветренными лицами, типичные солдаты, привыкшие к трудностям. Они слушали его внимательно, время от времени кивая.

Впервые за весь день я ощутила, как сильно устала. Пока мы ждали, когда нас позовут в карету, я украдкой осматривала своего мужа. Он стоял уверенно, излучая спокойную власть. В прошлый раз я понятия не имела, почему мы уехали так поспешно, но теперь я знала: Эдмунд не доверял королевскому двору. Несмотря на видимость почтительности и покорности своему отцу, заставляя того считать Эдмунда не более преданной сторожевой собакой, он понимал, что королева не разделяет этого мнения. И покушения за кулисами сцены на бастарда происходили здесь чаще, чем хотелось бы.

Когда он закончил беседу и направился к нам, я отвела взгляд, стараясь не встречаться с ним глазами. Он жестом указал мне на карету, и мы с Агатой заняли свои места внутри.

Дорога была долгой и утомительной. Копыта лошадей ритмично стучали по грунтовой дороге, иногда прерываясь, когда колёса кареты попадали в очередную выбоину. Ночь была прохладной, и я закуталась в шерстяной плащ, который заботливо принесла Агата. Её тепло и забота снова напомнили мне о её жертве, как она пыталась спасти меня ценой своей жизни…

Эдмунд ехал верхом рядом с каретой. Его силуэт в лунном свете выглядел ещё более внушительным, а короткие приказы, которые он отдавал своим людям, раздавались громко и чётко. Одна из повозок с припасами отстала, и он быстро послал нескольких солдат, чтобы те догнали её.

Я незаметно задремала, положив голову на колени Агаты, и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

Раннее утро застало нас на открытом поле. С первыми лучами солнца путешествие остановилось на привал. Эдмунд и его люди разводили костры, чтобы приготовить еду. Мужчины ловко разделывали куски мяса и варили похлёбку в больших котелках, а кое-кто резал хлеб, извлечённый из запасов.

Агата принесла мне деревянную миску с похлёбкой и несколько кусков хлеба. Еда была простой, но сытной. Когда я осторожно начала есть, к нам подошёл Эдмунд. Он осмотрел меня с головы до ног, словно оценивая, как я переношу дорогу.

— Извиняюсь, леди Розалия, что это не то пиршество, к которому ты привыкла в доме герцога, — произнёс он с лёгкой язвительностью, его губы изогнулись в насмешливой полуулыбке.

Я не отвела взгляда, лишь спокойно продолжала есть, чувствуя, как в душе поднимается лёгкая усмешка. Эта простая похлёбка ничем не отличалась от той пищи, которую я получала подобно слуге, будучи запертой в своей “золотой клетке”. Но я ничего не сказала. Лишь кивнула с благодарностью.

Вскоре ко мне подошёл высокий мужчина с светлыми волосами, грубоватыми чертами лица и лёгкой небрежностью в осанке. Это был Шатан, один из самых близких людей Эдмунда. Его манера общения с моим мужем удивляла меня. Он мог обращаться к нему так, словно они были давними друзьями, но это, похоже, не вызывало раздражения у Эдмунда.

— Миледи, не нуждаетесь ли вы в чём-нибудь? — спросил он, слегка наклонившись, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я поблагодарила его за заботу, но вежливо отказалась.

По мере продвижения на север дороги становились всё хуже, а погода все суровее. Колёса кареты скрипели, а лошади казались измотанными. Всем казалось, что это путешествие было первым таким долгим в моей жизни, но воспоминания из прошлого говорили обратное. Я прекрасно помнила, как мучительно это было в действительно первый раз. Тогда я не в силах больше выносить, требовала остановок, жаловалась на усталость. Это только делало Эдмунда суровее, а его раздражение порой было почти осязаемым.

Но в этот раз всё было иначе. Я переносила тяготы дороги с улыбкой, ловя на себе редкие, но заинтересованные взгляды мужа. Он явно удивлялся моему поведению, но не произносил ни слова.

Я видела, как он время от времени бросает на меня короткий взгляд, словно пытаясь понять, кого из себя представляет женщина, которая теперь стала его женой. И, возможно, впервые в жизни, мне казалось, что это я держу контроль над ситуацией.

Наша карета остановилась у массивных ворот замка, и я невольно задержала дыхание. Перед нами возвышался суровый и величественный замок Эдмунда, окружённый прочной каменной стеной. Он не был украшен излишествами, характерными для королевских дворцов, но его мощь говорила о том, что здесь правит человек, которому не страшны ни враги, ни интриги. В прошлом этот холодный вид напугал меня до ужаса.

Ворота медленно открылись, и нас встретила вереница слуг и стражников, выстроившихся в безупречно ровную линию. Впереди всех стоял пожилой дворецкий с прямой осанкой и внимательным взглядом. Он поклонился, как только Эдмунд спешился с лошади.

— Приветствую вас, лорд Дюран. Всё подготовлено для вашего прибытия, — голос дворецкого звучал учтиво и уверенно. Я заметила, как слуги, стоявшие позади него, с явным уважением следили за каждым движением своего господина.

Их взгляды украдкой переходили на меня, полные любопытства. В прошлый раз это не вызвало у меня удивления — они приняли меня просто как леди своего господина, не более. Никакой злобы, но и никакой искренней теплоты. Я была для них чужой. Но они боготворили Эдмунда. Тогда я этого не понимала, но теперь знала: он заслужил их преданность.

Эдмунд был не просто господином, он был защитником. Он знал цену человеческому труду и не жалел усилий, чтобы люди на его землях чувствовали себя в безопасности. Земли, которые ему «подарил» отец за военные подвиги, были почти мертвы, нищета и упадок царили на окраинах королевства. Но он возродил их: построил торговые пути, создал рабочие места, сделал эти земли живыми.

Королевство тонуло в коррупции. Простые люди умирали от голода, пока дворянство наслаждалось праздной жизнью. Эдмунд, возможно, не по своей воле, стал спасением для тех, кто жил на этих землях.

Он обернулся к дворецкому.

— Подготовь мне ванну, — приказал он, даже не взглянув на меня.

— Разумеется, ваша милость, — с глубоким поклоном ответил тот.

Дворецкий — Филипп, как я вспомнила, — тут же повернулся ко мне и, слегка склонив голову, добавил:

— Миледи, прошу вас, следуйте за мной. Я покажу вам ваши покои.

Я бросила последний взгляд на Эдмунда, который уже обсуждая что-то с одним из своих людей, шагал вверх по лестнице, а затем последовала за Филиппом.

Внутренние залы замка удивляли своей строгой элегантностью.Хоть здесь и не было вычурности или излишков, присущих замкам остальных господ, но каждая деталь — от тяжёлых каменных стен до простых, но искусно вырезанных деревянных балок — отражала характер хозяина.

— Мы подготовили для вас лучшие покои ваша милость, — произнёс Филипп, не оборачиваясь, когда я шла за ним по длинному коридору.

Его голос был ровным и учтивым, но в нём чувствовалась натянутость, как будто он хотел быть уверен, что я достойна быть рядом с его господином. Я знала, что завоевать их уважение будет нелегко, но в этот раз я была готова к этому вызову.

Мы остановились перед тяжёлой дубовой дверью, и Филипп открыл её, жестом приглашая меня и Агату войти.

— Если вам что-то понадобится, миледи, позовите меня.

Я кивнула и вошла в комнату. Она была просторной и удобной, хотя и без роскоши, которой я привыкла видеть в доме отца. У окна стояла массивная кровать с пологом из грубой, но качественной ткани, а в углу — небольшой камин, где уже горел огонь. Это было скорее убежище, чем покои леди, но мне это нравилось.

В прошлый раз я чувствовала себя здесь чужой. Но сейчас — всё будет иначе.