Любимый чекист. Я тебя боюсь! - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лиора Эл (самиздат)

Из-за мелочи потерять такую должность! Был Председателем уездной Чрезвычайной комиссии, а теперь всего-то командир караульной роты, которая охраняет городской банк. Мог и в тюрягу загреметь. Но спас брат, сотрудник Губернского ЧК, специально приезжал из Саратова в наше Болшево. Чёрт понёс меня в бывший монастырь, где устроили детдом и оставались пара послушниц, теперь назначенных воспитательницами. Думал позабавиться, но подчинённый, подлец Гартман, арестовал, буквально сняв с девчонки, и настучал в Саратов. И как только осмелился? Ничего, придёт время, сведу счёты.

С такими тяжёлыми думами шёл я по улице городка, откуда мечтал пойти на повышение в губернский центр. Но теперь мечтать нечего. Долго мне ещё любоваться на домишки один другого меньше, на кирпичные лавки с облезлой штукатуркой, получать скудный паёк. Пока я был Председателем ЧК, мы себя не обижали, могли втихаря конфисковать продукты и вино, оставшееся в погребах богатых особняков. Но теперь я пешка.

Покосился в мутную витрину закрытого магазина «Галантерейные товары» – здоровенный мужик в кожанке с бритой головой и зверской физиономией. Недаром люди переходят на другую сторону улицы. Помнят, что спуску врагам революции я не давал. Вот только лишнее себе позволял. А куда это я направляюсь? Говорят, преступника тянет на место преступления. Я себя таковым не считаю, но свернул в проулок, который ведёт от рынка к бывшему монастырю, теперь детдому №10. А сбоку догнала и перегнала меня быстро идущая белокурая барышня. Шустрая. Покосился и сердце в груди подпрыгнуло. Она? Предположим, она. Но волноваться-то из-за чего, если знаю, как она выглядит голышом? Я её ощупал не только снаружи, но и внутри побывал. Пусть бежит своей дорогой. Почему иду за ней? От нечего делать, наверное. А что, если заговорить?

В первый раз увидел её на допросе, когда приехал закрывать местный монастырь. Насельницы прятали деникинских разведчиков. Девушка утверждала, что ничего не знает. Я пригрозил отодрать её, она, кажется, и слова такого не знала, но догадалась и покраснела. Тогда я понял, что действительно хочу её. Схватить, сдавить, так, чтобы запищала, смотрела на меня испуганно и покорно. И когда отмечал с друзьями своё повышение, меня потянуло в монастырь. До умопомрачения захотел эту девочку. Почему я никак не вспомню её имя? Ведь спрашивал на допросе, даже записывал. Но тогда я был с похмелья, сонный, поэтому имена тех, с кем беседовал, из головы вылетели. Аня? Маша? Катя? Не помню, хоть убей.

При второй встрече, когда приехал в детдом ночью с двумя друзьями, вовсе был пьян в стельку. Даже не поговорил с ней толком. Помню, налил вина, она отказалась, я оскорбился: не хочет пить с большевиком? Помню, как рванул рубашку у неё на груди. Грудки выпрыгнули, острые, с припухшими ореолами и сосками вроде розовых бусинок. Хотел сначала их помять, но заспешил. Давно бабы не было. Наклонил её, повалил на стол животом.

Она пыталась встать, я подол задрал, закинул на спину и сверху рукой прижал. Ладонь у меня широкая, а спина у неё узкая и вздрагивает. Сейчас представил и в штанах тесно стало. Задницу её белую, круглую помню, как щёлку нащупал, горячую, сухую. Ноги ей коленями раздвинул и своего «боевого друга» засадил. Она взвилась, завизжала, но я продолжал ладонью прижимать её к столу и вбивался, вбивался. Помню, смотрю вниз, а мой «боевой друг» весь в кровавых разводах. Но и без этого ясно, что досталась мне целочкой. Тугая до невозможности, ещё и жмёт его, словно пытается не впустить. А меня от этого только сильней забирает. И всё бы хорошо, но орёт, словно её режут. Я же не ножом тычу. Ни одну бабу ещё не изуродовал. Даже драть её прекратил. Мелкая она слишком, может, и правда, что-то не то? Решил заняться другой девкой, покрепче. Но тут явился сослуживец Гартман и устроил скандал. Чистоплюй. Хотели меня отдать под Трибунал за изнасилование, но обошлись партийным разбирательством, проработали в Уездном исполкоме и партбилет временно отобрали.

Злость на девку взяла. Обогнал и встал на пути. Точно, она. Хорошенькая. Из косы выбиваются светлые завитки. Тонкие брови дугой. Подняла голубые глаза, побледнела и осела на пыльную дорогу. Уронила корзину с зелёными яблоками, и они покатились в разные стороны. Лежит. Губы полуоткрыты, и, кажется, не дышит. Я выругался. Потом на колени опустился и по щекам осторожно похлопал: «Вставай!» Неужели от моего вида люди мрут, как мухи?

Не шевелится. Руку на грудь положил, сердце, вроде, бьётся. Под блузкой что-то жесткое. Расстегнул пуговки, а там тугой корсет. Словно в прошлом веке. Дамочки сейчас лифы носят, а эта затянула шнуровку до талии. Я вынул нож и шнурок перехватил, корсет сразу раскрылся, а там её груди. Те самые, маленькие, с круглыми розовыми бусинами сосков. Может, если бы тогда их нацеловал, так не орала бы?

Девчонка глубоко вздохнула, открыла глаза и вскочила, покачнулась правда, но я поддержал. И тут она как закричит:

– Не трогайте меня! Не смейте! Спасите! – Как сирена. У меня уши едва не заложило. Голосок у неё прежним остался.

– Кто тебя трогает? Я так просто… поговорить хотел. А насчёт спасения. От кого хочешь спасу.

– От себя, прежде всего, избавьте, – пискнула она. Кое-как блузку застегнула, стала яблоки собирать, а руки трясутся. Я ей начал помогать. Она дико на меня оглядывается. Неужели я такой страшный? Да, помял спьяну, но вот же она, живая, шустрая. Ничего ей не сделалось.

– Эй, – говорю, – я корсет разрезал, чтобы тебе легче дышалось. А не для всякого прочего.

Она последние яблоки подняла. Я взял корзину и говорю:

– Помогу донести.

– Не надо!

– Солнце светит. Люди кругом. Я тебя, что, живьём сожру что ли?

И пошли рядом, она на меня быстрые пугливые взгляды бросает. Никто от меня так не шарахался.

Мой отец спьяну обычно в драку бросался. А я, как выпью, становлюсь охочим до баб – если приглянулась, сразу завалю где угодно. Напился я в ту ночь сильно…

– Тебя как зовут? – Спрашиваю.

– Вам зачем?

– Так. Меня Борисом.

– Меня Марфой.

– Буду знать.

Имя какое-то старозаветное. Ничего. Зато грудь торчком. Так бы и чмокнул одну, а потом другую и так несколько раз. Я невольно улыбнулся. Девушка потянула у меня из рук корзину.

– Мы пришли. Спасибо, что донесли. – Кажется, она сделала над собой усилие, чтобы поблагодарить меня.

Вежливая. Наверное, потому что боится. Ведь только месяц как всё случилось.

Я отдал ей корзину и смотрел, как она скрылась за монастырскими воротами. У ворот стоял часовой-китаец. Раньше часовых не было, это новый Председатель уездного ЧК, назначенный вместо меня, белобрысый латыш Янис, приказал охранять бывший монастырь, ставший детским домом №10.

Янис зануда. Он не пьёт, не путается с бабами, за опоздание на работу штрафует, следит, чтобы не прикарманивали конфискованное у буржуев. Некоторые подчинённые ругают его за глаза. Мы, природные русаки, не привыкли к дисциплине. При мне мы гудели каждые выходные, собираясь у меня на квартире. Всё бы так и продолжалось, если бы я не попёрся щупать ту девчонку.

Я ещё не ушёл от ворот? Удивляюсь сам себе, разворачиваюсь и шагаю по переулку, сворачиваю на тропинку к двухэтажному особняку, где теперь живу. Раньше-то жил в бараке на окраине. Комнату мне дали в бывшем доме адвоката Шептунова, который сбежал за границу. Остался в ней шкаф с книгами, которыми я разжигаю печку, обложенную изразцами. Стол с керосинкой, где готовлю еду, два стула, широкий диван, вешалка. На стенах когда-то висели картины, на них церковь, лес, море, я эту мазню выкинул под лестницу. Повесил фотографию Феликса Эдмундовича Дзержинского. Душевно смотрит и внимательно. Сразу ясно, что человек добрый и понимающий, недаром ЧК создал для защиты народной власти от всякой сволочи.

Заварил я чай, взял пару кусочков рафинада, выпил, упал на широкий диван и думаю: сюда бы бабу. Не везло мне с ними. Мужик я сильный, но грубый, наверное. Это из семьи. Отец, деревенский кузнец, напиваясь, бил жену и нас, детей – меня, брата и сестрёнку. Сначала нашу мать в гроб вогнал своими кулачищами. Потом сестре попал в висок, сразу насмерть. Ей всего-то десять лет было.

Брат Георгий чтение любил, его местный учитель отправил в гимназию, пристроил за казенный счёт, поселил у своей родни. А я научился за зиму читать в церковно-приходской школе и остался рядом с отцом, подмастерьем в кузнице. Со временем я окреп, а отец постарел и ослаб, прекратил кулаками махать.

Девки деревенские на меня стали поглядывать, но боялись связываться, думали, что я буду жену бить так же, как мой отец свою бил. Тогда я и начал силой брать тех, кто приглянулся. Обычно вдов и солдаток, но и замужние попадались. Затащу на сеновал, а они после помалкивают, чтобы самим от мужей не огрести. Мне даже казалось, что некоторым нравится.

В 1914-м призвали в армию, ушёл на фронт, воевал, там тоже с женским полом не церемонился. Обходился без ухаживаний. И тоже находились те, кому нравилось. С такими манерами в Болшево приехал и устроился в ЧК. Брат помог, он в Саратове хорошую должность занял и пообещал вскоре меня к себе забрать.

Георгий совсем другим вырос – щуплый, близорукий, зато образованный и по манерам от благородного не отличишь. Давно женился и двух дочерей растит. Услышав, что я сделал с бывшей послушницей, сказал, что не хочет меня видеть в Саратове, дескать я позорю Советскую власть. Так моя карьера накрылась медным тазом.

Раньше я по вечерам об этом думал и злобой наливался, но сегодня вспоминал встречу с девчонкой и на душе было легко, в груди тепло. Лежал, улыбался. Испугалась меня дурочка. Может быть, удастся уломать второй раз? Посмотрю, приглянется ли мне трезвому. Терять ей теперь нечего. Приду прямо к воротам и вызову. Выйдет и предложу развлечься.

Говорю фотографии:

– Под лежачий камень вода не течёт. Правильно, товарищ Дзержинский? Только не пойму я, с чего меня опять на эту девчонку тянет. От скуки что ли? Только и думаю о ней, и не надоедает. Может быть, поговорить с ней, чтобы не боялась, как буйнопомешанного?

А он смотрит строго, словно вот-вот скажет:

– Вам нужно многое переосмыслить, товарищ Хватов, иначе вас ваши же товарищи поставят к стенке и будут правы. А бутылку самогона из шкафа немедленно отдайте дворнику.

На следующий день я встал ни свет ни заря. Зачем? Сам сразу не осознал. У меня рабочий день с восьми, а я в пять уже оделся и тут понял, что хочу увидеть ту девчонку. Сдался и пошёл к детдому №10.

Когда меня увольняли с должности, брат заявил, что чекистом не должны руководить инстинкты, я спросил, что это, он пояснил, что это что-то вроде чувств, которые рассудку неподвластны, человек их даже не осознаёт, но пляшет под их дудку. Кажется, эти самые инстинкты сейчас вели меня, как пса на поводке.

Может, развернуться и пойти на работу? Караулы проверить? Но я уже стоял перед коваными воротами бывшего монастыря. Часовой китаец выпалил:

- Стой? Мандата есть?

Документа, который помог бы пройти на территорию теперь уже советского учреждения, у меня теперь не имелось. И командовать этим бойцом я не имел права.

– Тебя как зовут? Кажется, Сан? Позови Марфу, Саня.

– Зачема? – Вовсе сузил глаза китаец.

– По делу, учебники для детдома скоро привезу. Хочу спросить, какие нужны?

– Сама зови. Она во дворе. – Разрешил китаец, но ворот не открыл. Я подошёл и постучал кулаком.

– Марфа! Выйди на минуту!

– Сейчас, иду. – Раздался женский голос.

Я услышал шаги за воротами. Тяжеловаты для такой хрупкой девушки, как моя. Моя? С чего это я так решил?

– Вы кто? – Голос хрипловатый. Со сна? Или простудилась?

Оконце в воротах на высоте полтора метра, приоткрылось.

– Марфуша, утро доброе. Не впустишь? Поговорить надо.

О чём говорить, я сам не знал. Соображу, когда увижу. Внизу живота росло сладкое напряжение. Представил её острые грудки.

– Не бойся. Я не кусаюсь.

За воротами молчали. Я внезапно сунул руку в оконце, надеясь потрепать девушку по щеке. И взвыл от тяжелого удара. Вытащил руку, затряс ею. В окошке мелькнуло сморщенное старушечье лицо. Особа лет восьмидесяти размахивает клюкой.

– Уже на старух кидаешься? Грабли распустил!

Она меня узнала, но, видимо, знала и то, что я больше не начальник, поэтому бранилась вовсю.

– Бабка, успокойся, я не по твою душу. У вас тут девушка живёт. Позови её. Марфушу.

– Я Марфуша, уже восемьдесят пять годков. Больше тут девушек нет. Всех вы, бесы, испортили.

– Испорченную позови. Мне подойдёт. – Ухмыльнулся я. – Помнишь, с кем я был?

– Скотина! Испугал сиротку насмерть! Она теперь всех мужиков боится. Даже директора Анатолия Марковича. Не то что тебя! Я учителям расскажу, они жалобу напишут, чтоб тебя за Можай загнали. – Разразилась обличениями Марфа, именем которой назвалась хитрая девчонка.

А ведь напишут, подумал я, снова будут разбирательства и отправят меня из мирного Болшево на передовую под казачьи сабли или под чехословацкие пули.

– Ухожу я, старая перечница. Спи спокойно. – Сказал я, отступив в сторону.

– Чтоб у тебя глаза повылазили! Антихристово семя! – Марфа захлопнула оконце.

– Не поняли мы друг друга. – Пояснил я китайцу. – Послушай, а как зовут девушку, которая тут живёт? Волосы белокурые, вьются. Маленькая.

Он смотрел, поначалу не понимая, потом просветлел лицом:

– Очень красивый девушка. Марта. Моему товарищу, Вану, нравится.

Его сменщика я знал, Ван был полукровка из Хабаровска, мать – русская. В отличие от Сана, он был высоким и статным парнем. То, что ему нравится девчонка, меня насторожило.

– Вот. Её позови. – Я вытащил из кармана пять рублей и протянул Сану.

Китаец нырнул во двор. Вскоре передо мной стояла серьёзная узколицая дамочка лет тридцати в длинном строгом платье, куталась в узорчатую шаль. Волосы светлые, красивые.

– Здравствуйте, товарищ. Вы по какому делу? – Спросила она официальным тоном.

– Разве вы Марта?

– Марта Янис. Прибыла для организации учебного процесса в детдоме №10.

Меня обдало холодом. Это была родственница нового Председателя ЧК – белобрысого латыша Яниса. Видимо, приглашена откуда-то по его рекомендации.

– Извините, путаница вышла. Я другую девушку искал. – Чуть ли не раскланиваясь, я повернулся и пошёл обратно. Оглянулся. Марта Янис смотрела мне вслед, скрестив на груди руки. На её узком лице читалось подозрение.

Что делать? Девчонка специально не назвала своего имени. Но препятствия только разжигали моё желание.