Любить того, кого должна ненавидеть

Дом Степновых встретил меня запахом лака для паркета и тихой, беспристрастной враждебностью. Каждая блестящая поверхность, каждый безупречный предмет интерьера в этом пространстве, лишенном души, казалось, шептал: «Ты здесь лишняя». И самый громкий из этих шёпотов исходил от моей новой сводной сестры.
— Правда, она будет жить с нами?
Голос Варвары разрезал воздух столовой — холодный, отточенный, с лёгкой дрожью брезгливости на последнем слове. Звук ножа о фарфор оборвался. Александр, мой отец, замер с куском ростбифа на вилке, его лицо стало похоже на маску внезапной глухоты. Галина, новая жена, хозяйка этого стерильного царства, поставила графин с водой так, что он звонко стукнул о стеклянную столешницу.
— Варенька, прошу тебя, — она не смотрела ни на кого, вытирая пальцем невидимую каплю, — это теперь наша семья.
— Семья? — Варвара откинулась на спинку стула из тёмного дерева. Её движение было плавным, как у хищницы. Она не смотрела на мать. Она смотрела на меня. Взгляд — синий, ледяной, абсолютно пустой. —  Мы что, благотворительный фонд для детей разведённых отцов? У нас же свободных комнат нет. Разве что…
Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением, которое стало физическим, как запах дорогого ростбифа и тушёной спаржи.
— …над кухней. Бывшая кладовая для халатов прислуги. Там сухо и есть окно.
— Варвара! — это уже взорвался Александр. Он швырнул салфетку на тарелку. —  Ярина — моя дочь!
— Поздно вспомнил, — пробормотала я себе под нос, но в мёртвой тишине слова прозвучали на удивление громко.
Все взгляды впились в меня. Отец покраснел. Галина сжала губы. Варвара… Варвара медленно улыбнулась. Уголки её идеальных губ приподнялись на миллиметр. Это была не улыбка, а демонстрация клыков.
— Ну, раз уж у нас такая откровенность, — сказала она сладким голосом, — то да. Комната над кухней. Или обратная дорога в ту самую хрущёвку, из которой тебя, Ярина, так мило «эвакуировали». Выбор за тобой.
Я чувствовала, как под столом дрожат мои колени. Но подниматься и срываться на крик значило проиграть в первой же минуте. Я впилась ногтями в свою ладонь под столом, пока боль не прочистила туман в голове. Я посмотрела на отца. Он избегал моего взгляда, уставившись в свою тарелку, как будто в ростбифе был зашифрован ответ на все его жизненные неурядицы.
— Кладовка звучит… уютно, — сказала я, заставляя свой голос звучать ровно. Я повернулась к Варе. — Спасибо, что предусмотрели. А то я боялась, что придётся спать на этом чудном диване в гостиной. Он, конечно, бежевый, но наверняка жёсткий, как твоё сердце.
Галина ахнула. Отец поднял на меня глаза, полные немого укора: 
—  Яриша, не надо…
Но Варвара рассмеялась. Коротко, сухо, как трескается лёд.
— О, у нас будет весело. Мам, можно я покажу… нашей новой сестрёнке её апартаменты? Чтобы она могла поскорее… распаковаться.
Её интонация оставляла мало сомнений в том, куда мне лучше «упаковаться» обратно.
Путь на «антресоли» лежал через безупречную кухню с никелированными ручками, пахнущую лимоном и тоской. По винтовой лестнице из кованого железа, которая скрипела под каждым моим шагом, будто жалуясь. Варя шла впереди, её каблуки отбивали чёткий, презрительный стук по металлу.
Комната оказалась не совсем кладовкой. Скорее, большим клетушным пространством под самой крышей, где сходились деревянные балки. Было душно, пахло пылью и старой краской. Одно слуховое окно смотрело на глухую стену соседнего дома. Посередине стояла раскладушка с тощим матрасом, а у стены — комод с облупившимся шпоном.
— Рай для Золушки, — весело констатировала Варя, прислонившись к косяку. Она скрестила руки на груди, и я заметила, как на её тонкой левой руке сверкнуло что-то бриллиантовое. Обручальное кольцо? Слишком молодо. Помолвочное. — Ванна и туалет, разумеется, внизу. Горячая вода до одиннадцати. После — или холодная, или мечты о ней. Правила простые: не шуметь после десяти, не таскать еду наверх, не приводить гостей. Хотя… — она оглядела меня с головы до ног, — с твоими— то гостями это вряд ли проблема.
Я поставила свой единственный чемодан на пол. Он глухо стукнул по скрипучим доскам.
— Спасибо за экскурсию, — сказала я. — Можешь идти. Я, наверное, полежу. Освоюсь.
— Конечно, — она сделала шаг к выходу, но задержалась. — О, да. Завтра у нас семейный ужин. Будут гости. Кирилл с отцом. Ты, конечно, не обязана присутствовать… но мама настаивает на полном составе семьи. Не опозорь нас, а? Постарайся найти что-нибудь… ну. Из последней коллекции «Цешки» не выряжайся.
Дверь закрылась. Я замерла, слушая, как её шаги стихают внизу. Потом медленно, очень медленно, опустилась на край раскладушки. Пружины жалобно заскрипели. Я сжала кулаки так, что ногти впились в уже имеющиеся ранки на ладонях.
— Не плачь, — прошептала я сама себе. — Ни за что не плачь. Они этого ждут.
Но слёзы подступали комком к горлу, горячие и бесполезные. Я упала на спину, уставившись в потолок, где вилась паутина в углу. Я думала о нашей старой квартире, о маминых обоях в мелкий цветочек на кухне, о запахе её пирогов, о смехе, который теперь казался призрачным, как сон. Папа ушёл к «родственной душе», Галине, своей бывшей однокурснице, оставив маму с разбитым сердцем и ипотекой, а меня — с чувством, будто тебя вырвали с корнем и воткнули в каменистую, чужую почву.
Ужин внизу продолжился. Доносился приглушённый гул голосов, позвякивание посуды. Смеялась одна Варя — высоко, немного натужно. Я встала, подошла к окну. Упиралось оно прямо в кирпичную стену, в которую упирался пожарный выход. Между нами — узкая щель, полная теней и какого-то мусора. 
«Тюрьма», — подумала я.
Месть. Это слово возникло само, выплыв из темноты, как холодный, острый резец. Оно пришло ко мне не в виде плана, а как глубинный, животный инстинкт. Им нельзя владеть. Им нужно отвечать.

Я достала телефон. Сев на пол, прислонившись к комоду, я нашла в Инстаграме Варвару Степнову. Её аккаунт был приватным, но папа, видимо, в порыве идиотского энтузиазма по поводу «объединения семей», выпросил для меня подписку. Я приняла её утром, ещё в метро, и не смотрела.
Я пролистывала ленту. Вот она в бикини на яхте, подпись: «Море, солнце, Кирилл ❤️». Вот она в платье на каком— то ковровом мероприятии: «С love @k.vershinin». Вот они вместе катаются на лыжах: «Мой личный спасатель ❄️». Лицо Кирилла Вершинина всплывало снова и снова — загорелое, с идеальной улыбкой, с самодовольным блеском в глазах сытого, красивого зверя. Успешный сын успешного отца. Идеальная пара для идеальной Варвары.
Горечь во рту стала ещё сильнее. 
— Соблазнить его, — думала я, глядя на его фото. — Отобрать его у неё. Посмотреть, как потухнет этот ледяной блеск в её глазах. 
План был гнилой, отдающий дешёвым сериалом, но он согревал. Он давал цель.
И вот, почти в самом конце ленты, я наткнулась на другое фото. Оно явно было сделано на той же яхте, но снято не в лоб. Компания: Варя, Кирилл, ещё пара тройка ребят. И чуть в стороне, у борта, прислонившись к поручню, стоял мужчина.
Ему было на вид лет сорок пять. Он не смотрел в камеру. Он смотрел куда— то в сторону горизонта, и даже через экран было видно пронзительное, абсолютно не светское выражение его лица — усталое, глубокое, немного отстранённое. Он был в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом, руки в карманах белых брюк. В нём не было ни капли напускного, ни тени желания понравиться. Он просто был. И от этого казался настоящим среди картонных фигурок.
Подпись Вари: «Спасибо папе за крышу! ❤️ #familyfirst #vershinin».
Папа. Тарас Вершинин.
Я увеличила фото. Вгляделась в лицо. В глаза. В них не было ни самодовольства Кирилла, ни холодной расчетливости Вари. Там было что-то другое. Что-то вроде… не понимания всей этой мишуры? Или усталости от неё?
И вдруг мысль ударила не в лоб, а куда— то под рёбра, заставив перехватить дыхание.
Что если… ударить не по пристройке, а по фундаменту?
Что если мишень - не самовлюблённый сын, а тот, кто это всё создал? Кто стоит за этим благополучием, кто, судя по всему, уже пресытился им? Кто, возможно, так же одинок в этом дворце из стекла и высокомерия, как и я в этой конуре под крышей?
План «соблазнить парня» рассыпался в прах, показавшись детским, плоским. Новый план был чудовищнее, опаснее и в тысячу раз притягательнее.
Ударить по самому больному. По его семье. Не отнять у Вари её трофей, а влезть в самое ядро их мира и взорвать его изнутри. Стать для Тараса Вершинина тем, кого он не ждёт. А потом… Потом посмотреть, как рушится эта идеальная картинка.
Я выключила телефон. В темноте комнаты светилось только слуховое окно, теперь наполненное не видом на стену, а отражением моего собственного лица. В глазах, которые смотрели на меня из темноты, горел совсем другой огонь. Не слёзы. Не отчаяние. Холодный, ясный, решительный огонь мести.
— Хорошо, Варенька, — прошептала я в тишину. — Поиграем в семью. По— настоящему.
Где-то внизу хлопнула входная дверь. Послышались шаги в прихожей — тяжёлые, мужские. Голос отца, приглушённый, что-то говорил Галине. Потом всё стихло.
Я осталась одна. С одной мыслью, одной целью и лицом незнакомого мужчины, застывшим на экране моего телефона, которое я снова зажгла и вглядывалась в него, как в карту неизвестной, враждебной, но такой желанной теперь территории.
Я открыла заметки и вывела первую строчку плана, от которой всё должно было начаться: «1. Узнать расписание Кирилла. Университет, корпус, привычные маршруты. Легче всего через общий чат старшекурсников». Завтра.

✨Привет, мой дорогой читатель! ✨
Я невероятно рада видеть тебя в самом начале этой новой истории — истории о хрупкости фасадов, холодной мести и неожиданных отражениях в чужих глазах. 🌌

Если тебе зацепило начало пути Ярины, и ты хочешь узнать, во что превратится её первый шаг — буду безмерно благодарна за твою поддержку:
 , чтобы не пропустить ни одной главы.
   Добавление этой книги в библиотеку — это лучший сигнал для меня, что история важна.
   Лайк или комментарий с твоими мыслями, догадками или просто смайликом — каждая обратная связь бесценна. 💬

А теперь… пристегнись. Мы уже на пороге.  
Дальше мы окунемся в глубокий омут, где каждая улыбка — расчёт, а каждый взгляд — начало войны.

С любовью к словам и вам,  Яна Шарм  ❤️📖

Войти в чужой мир оказалось проще, чем я думала. Достаточно купить пропуск за сумму, от которой бы скулила мамина кредитка, и надеть маску из чужой кожи. Но игра началась в тот момент, когда я осознала: я пришла охотиться на одну дичь, а моё ружьё нечаянно навелось на другую, куда более опасную.
— Это всё ещё похоже на попытку самоубийства через удушение, — сказала продавщица, безразлично наблюдая, как я вылезаю из третьего по счёту платья.
Ткань цвета фуксии, усыпанная пайетками, застряла у меня на бёдрах, и я беспомощно дергалась в тесной примерочной магазина «Diva», чувствуя себя пойманной в ловушку диковинной хищной птицей.
— Вам просто не идёт яркое, — продолжил голос за занавеской. — Попробуйте чёрное. Универсально. Или вернитесь к спортивным штанам.
В её тоне сквозила профессиональная скука, но каждое слово било точно в цель. Я остановилась, отдышалась, глядя на своё перекошенное лицо в зеркале. Спортивные штаны. Моя повседневная форма последних двух лет. То, в чём я ходила в институт, гуляла с собакой, переживала развод родителей. Они пахли домашней тоской и дешёвым стиральным порошком. В них не было места для мести.
Варькин инстаграм продолжал гореть у меня в голове. Яхты, коктейли, белые паруса. Её мир был выстроен из глянца, лёгкости и денег. Чтобы вломиться в него, нужно было хотя бы попытаться выглядеть как своя.
— Дайте мне то, что на манекене у входа, — выдохнула я, наконец освободившись от кошмара.
— Комбинезон? — В голосе продавщицы впервые появился интерес. — Это Alexander Wang. Последний остаток. На вас, пожалуй, будет…
— Большим? — я закончила за нее.
— Дорогим, — поправила она сухо.
Тридцать минут спустя я стояла перед зеркалом в своём новом «оружии». Чёрный комбинезон из тончайшего трикотажа, с глубоким вырезом на спине и открытыми плечами. Он висел на мне чуть мешковато, подчёркивая худобу, но в этом была какая-то небрежная, почти парижская элегантность. Совсем не то, что я искала. Но когда я крутанулась, ткань облегала бёдра, а вырез на спине открыл лопатки — резкие, угловатые, как и всё во мне сейчас.
— Да, — сказала я своему отражению. Не себе. Тому новому, незнакомому созданию с пустыми глазами. — Сойдёт.
Чек, который она мне протянула, заставил меня внутренне содрогнуться. Это были почти все деньги, отложенные на новый ноутбук. 
«Инвестиция, — безжалостно прошептал внутренний голос, пока я проводила картой. Мамин голос, всегда такой практичный, вдруг отозвался в памяти: «Яриш, на одежду деньги зря не трать, лучше на книги». Я сглотнула комок в горле и сунула пачку в простой бумажный пакет, чувствуя себя вором, укравшим саму себя.
«ЭлитФИт» находился на последнем этаже бизнес— центра со стеклянным фасадом. Всё здесь сверкало: полированный гранит пола, хромированные поручни, даже воздух, пахнущий озоном, зеленью и чужим потом, казался отфильтрованным и дорогим. У стойки ресепшена сидела девушка с безупречным хвостом и улыбкой, выточенной, вероятно, в той же мастерской, что и её скулы.
— Добрый день. Ваш гостевой визит? — её взгляд скользнул по моему бумажному пакету и задержался на кроссовках — не дизайнерских, а просто удобных, серых.
— Да. Меня добавил… Кирилл Вершинин, — сказала я, заставляя голос звучать уверенно. Я узнала эту уловку из сериала: называешь имя покрупнее и делаешь вид, что так и надо.
Девушка что-то пролистала на планшете. Её брови чуть приподнялись.
— Вершинин… Да, есть. Только не Кирилл Викторович, а Галина Степановна. Вы Ярина?
Меня пробрала мелкая дрожь. Галина. Конечно. Она, как образцовая новая мачеха, «позаботилась». Оформила мне гостевой визит, чтобы я «могла поддерживать форму». Это было так сладко, так лицемерно и так по— галиному, что у меня свело желудок.
— Да, — прошипела я.
— Отлично. Раздевалки направо. Правила посещения у нас на стене. Персональные тренировки оплачиваются отдельно.
Я прошла в раздевалку, где пахло дорогим гелем для душа и безысходностью. Я переоделась в купленный комбинезон. На фоне других девушек, щебетавших о новых коллагеновых инъекциях и сложностях выбора между Мальдивами и Бали, я выглядела как ворона среди райских птиц — угловатая, бледная, с синяками под глазами от бессонных ночей.
Зал был огромным, залитым холодным светом. Всюду мелькали подтянутые тела, слышался ровный гул тренажёров, прерываемый иногда резкими выдохами или коротким смехом. Я почувствовала приступ паники. Что я здесь делаю? Я не умею мстить. Я умею злиться, плакать в подушку и писать язвительные комментарии в блогах. Я сделала шаг назад, к раздевалке, готовая сбежать.
И тут я услышала этот смех. Громкий, заразительный, немного самодовольный. Я обернулась.

В зоне свободных весов, окружённый тремя такими же, как он, гладкими ребятами, стоял Кирилл Вершинин. Он был ещё лучше, чем на фото. Высокий, с проработанным рельефом мышц, которые играли под обтягивающей майкой. Он что-то рассказывал, энергично жестикулируя, поправляя чёрную повязку на голове, сбивающую его идеальные каштановые волосы. Он сиял. Сиял здоровьем, деньгами, молодостью и абсолютной уверенностью в том, что мир создан для его удовольствия.

Первый шаг был самый трудный. Я заставила ноги двигаться в его сторону, наметив маршрут мимо стойки с полотенцами, чтобы оказаться в его поле зрения. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Я прошла, удерживая осанку, чувствуя на себе взгляды его друзей. Я замедлила шаг, повернула голову, поймала его взгляд на долю секунды — и тут же отлила в его глазах чистое, ничем не прикрытое отсутствие интереса. Он скользнул по мне, будто по пустому месту, и продолжил рассказ, громко рассмеявшись чьей-то шутке. Игнор был настолько полным, таким естественным, что от него не оставалось даже обиды — только ледяное понимание: я для него невидимка. Насекомое.

Мой план, хрупкий и абсурдный, в этот момент рассыпался окончательно. Подойти к нему? Заговорить? С какой стати он вообще обратит внимание на эту серую, нервную мышь из мира своей будущей сводной сестры? Он снисходительно улыбнётся, может, даже будет вежлив, и повернётся обратно к своему блестящему кругу. Я почувствовала, как меня охватывает волна такого унижения, что стало физически тошнить. Это была плохая идея. Идея идиотки.

Я уже хотела повернуться и уйти, когда мой взгляд, блуждая в поисках выхода, наткнулся на другую фигуру. В дальнем углу зала, у стены с зеркалами, где было тише и почти безлюдно.

Он работал со штангой. Не на тренажёре, а со свободным весом. Мужчина. В простых чёрных штанах и серой футболке, промокшей на спине. Движения его были не быстрыми, не для показухи, а медленными, контролируемыми, невероятно сосредоточенными. Каждый подъём был актом воли. Мускулы на его руках и спине напрягались, но не для демонстрации, а для работы. Лицо его было обращено к зеркалу, но он смотрел не на своё отражение, а куда-то внутрь себя. Лицо… Да, это было то самое лицо с фотографии. Тарас Вершинин. Но на фото была усталая отстранённость. Здесь была собранность. Суровая, почти аскетичная концентрация.

И я поняла, что он видел. Видел мою жалкую попытку, мой провальный проход мимо его сына, мой сжавшийся от стыда взгляд. В зеркале его глаза встретились с моими, и в них не было ни насмешки, ни осуждения. Был холодный, аналитический интерес. Он видел не девушку в дорогом комбинезоне. Он видел схему. Тактику. Провальную, детскую, но всё же тактику.

Это длилось всего секунду. Меньше. Но за эту секунду он не опустил глаза на мой комбинезон, на открытые плечи. Он посмотрел прямо мне в глаза. Его взгляд был не оценивающим, не заигрывающим. Он был вопрошающим.

«Что ты здесь делаешь? — словно спрашивали эти тёмные, глубоко посаженные глаза. — Ты явно не на своём месте».

Затем он так же спокойно, без тени смущения, отвёл взгляд, как от отвлекающей детали интерьера, опустил штангу на стойки, вытер лицо полотенцем и, не глядя больше вокруг, направился к выходу из зала, в сторону душевых.

Я осталась стоять, будто получив лёгкий электрошок. Этот взгляд… он не унизил. Он обнажил. Он увидел фальшь, мою чужеродность, весь мой жалкий спектакль. И проигнорировал его как нечто несущественное.

Со стороны Кирилла снова раздался хохот. Я посмотрела на него. Он теперь показывал друзьям какой-то трюк с гантелью, вращая её вокруг пальца. Пустота. Ослепительная, самодовольная пустота.

«Слабое место найдено, — пронеслось в голове. — Но это не он».

Меня потянуло к зоне с напитками, где стояли кулеры с водой и мощные блендеры для смузи. Мне нужно было просто воды. Просто прийти в себя. Я налила себе стакан, руки дрожали.

И тут к стойке подошла группа во главе с Кириллом. Они шумели, толкались.

— Папаня, блин, опять сегодня утром нотацию читал, — сказал Кирилл, заказывая протеиновый коктейль с двойной порцией чего-то. — «Ответственность, сын. Бизнес. Преемственность». Утомил.

— Ну, Вершинин-старший же легенда, — вставил один из приятелей, похлопывая Кирилла по плечу. — Надо соответствовать.

— Да ну его в болото, соответствовать, — Кирилл махнул рукой. — Он в мои годы уже горбом греб, ну и что? Яхты у него не было. А у меня есть. Так что, парни, на выходные — свободны? Свалим на той яхте к тем девочкам, с Мальты? Папаня опять в свои отчёты уткнётся, не заметит.

Они смеялись, договариваясь о деталях. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, делая маленькие глотки воды, которую почти не чувствовала.

«Папаня опять ноет». «Утомил». «Ну его в болото».

В голове всё встало на свои места с леденящей ясностью. Сын — избалованная, самовлюблённая игрушка. Отец — уставший от этой игрушки создатель, пытающийся втолковать что-то о смыслах. Глухая стена непонимания.

Слабое место было не в Кирилле. Оно было в том разрыве, в той усталой складке у глаз Тараса Вершинина. Оно было в том, что он, вероятно, уже давно перестал находить общий язык с этим сияющим наследником. Он был одинок в своём успехе. Так же, как я одинока в своём гневе.

Я поставила стакан. Мои руки больше не дрожали. План кристаллизовался, приняв новую, опасную форму. Это был уже не детский удар исподтишка. Это была атака на цитадель.

Я повернулась, чтобы уйти, и чуть не врезалась в него.

Он стоял в полуметре, уже переодетый в простые темные брюки и рубашку с расстёгнутым воротом, на которой ещё виднелось маленькое влажное пятно от воды. Он держал в руке спортивную сумку и смотрел на меня. Не сквозь меня. На меня.

— Извините, — пробормотала я, автоматически, пытаясь проскользнуть мимо.

— Погодите, — его голос был негромким, но настолько плотным и веским, что я остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Он не улыбался. Его лицо было серьезным. — Вы… дочь Александра? Гордеева?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Он знал. Конечно, знал. Галина, наверное, показывала фото.

— Я Тарас Вершинин, — сказал он, не протягивая руки. — Отец Кирилла.

— Ярина, — выдавила я.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на синяках под глазами, которые не скрыл даже тональный крем.

— Нечасто здесь новых лиц вижу, — произнёс он. — Особенно таких… целеустремлённых. Я наблюдал, как вы пытались наладить контакт. Агрессивная, но наивная тактика.

Меня бросило в жар. Он не только видел, он дал этому определение. Он назвал вещи своими именами: контакт, тактика.

— Я просто… хотела поздороваться, — соврала я, опуская глаза, чувствуя, как горит лицо.

Он помолчал. В зале позади нас гремели диски, кто-то кричал что-то ободряющее.

— Здороваться — это хорошее начало, — наконец сказал он, и в его голосе послышался едва уловимый оттенок чего-то, что могло быть иронией. — Только осторожнее с целями, Ярина. Иногда, когда слишком яростно на что-то нацеливаешься, можно не заметить, как цель… меняет траекторию. Или сам становишься мишенью.

Он сказал это совершенно спокойно, почти буднично. Но в его глазах промелькнуло что-то острое, понимающее. Как будто он только что прочитал мои мысли о мести, о взрыве, о фундаменте. Но говорил он не о сыне. Он говорил о себе. Он понял, что я сменила прицел. И предупредил.

Потом он едва заметно кивнул и пошёл к выходу, оставив меня стоять с бешено колотящимся сердцем и одним чётким, пугающим осознанием: игра началась. Но похоже, он знает правила лучше меня. И сделал первый ход, назвав мою игру детской. Теперь предстояло доказать, что это не так.

Он ушёл первым, оставив в воздухе предостережение, которое жгло сильнее любого оскорбления. «Детская игра». Эти слова звенели у меня в висках, смешиваясь с грохотом дисков в спортзале. Я не могла так просто отпустить. Не после того унизительного провала с Кириллом. Если он думал, что всё понял, — пусть увидит, на что я действительно способна. Мой новый план был безумен и прост: идти за ним.

Я почти бегом выскочила из «ЭлитФита», едва успев переодеться. На улице его «чёрный мерседес» как раз отъезжал от тротуара. Поддавшись импульсу, я поймала первую попутную машину.

— За тем чёрным, — скомандовала я водителю, — только не теряйте.

Таксист, пожилой мужчина, хмыкнул, но рванул с места. Мы проехали через полгорода, пока машина Тараса не свернула на охраняемую территорию загородного клуба «Вершина». Моя «легенда Алёны», придуманная подругой Лерой, была моим единственным билетом внутрь.

— Значит, так: ты — подруга детства моей кузины Полины, которая сейчас в Милане, — говорила в трубку Лера, голос её был напряжённым и быстрым, словно она диктовала план ограбления банка. — Тебя зовут Алёна. Ты модель. Не говори много, кивай и улыбайся загадочно. Если спросят про Полину — скажи, что она классная, и переведи тему на погоду в Италии. Поняла? Алёна. Модель.

— Лер, я не могу, — прошептала я, прижимая телефон к уху и закрывая дверь в своей каморке, чтобы не слышали снизу. — Это же сумасшествие. Меня там сразу раскусят.

— Тебя там никто не знает! — парировала Лера. — Это закрытая вечеринка в «Вершине», куда попадают только по спискам. Кирилл Вершинин как раз любит таких — загадочных и с приклеенной улыбкой. Ты хотела доступ? Он у тебя в кармане. Остальное — твоя игра. Билет я тебе сбросила на почту. QR— код. Платье?

Я взглянула на висящий на ручке шкафа чёрный комбинезон. Он выглядел как обвинение.

— Есть, — мрачно сказала я.

— Тогда вперёд, мстительница. И пришли потом фото богатых уродов. Мне для антропологических исследований.

Пройти удалось на удивление легко. Вышибала скользнул взглядом по моему слишком-нарядному-для-вечеринки комбинезону и пропустил — вероятно, решив, что я просто очередная «неудачная инвестиция» кого-то из гостей.
Внутри всё сверкало, гудело и благоухало, но мои глаза искали только один силуэт. Кирилла я заметила сразу — он был в центре внимания, как и положено солнцу этой маленькой вселенной. Но я пропустила мимо себя его смех. Моя цель была другой.

Я увидела Тараса через стеклянную стену. Он стоял на пустынной террасе, спиной к шуму, лицом к ночи, с бокалом виски в руке. Картина идеального одиночества.

Я вышла на холодный воздух. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал моё присутствие.

— Заблудились? — раздался его голос, ровный и лишённый вопросительной интонации. Он всё ещё не смотрел на меня.

Я сделала шаг ближе, оперлась о перила в нескольких метрах от него.

— Нет. Я шла именно сюда.

Теперь он медленно повернул голову. В лунном свете его лицо было похоже на резную маску из тёмного дерева — скульптурное, нечитаемое.

— Настойчивость, — произнёс он, и в этом слове не было ни одобрения, ни порицания, только констатация. — Черта полезная. И опасная. Зачем вы пришли, Ярина?

— Вы сказали, что моя игра детская, — выпалила я, не отрывая от него взгляда. — Я пришла спросить, в чём тогда заключается игра взрослых?

Он усмехнулся беззвучно, поднёс бокал к губам.

— Взрослые не играют. Они рассчитывают риски и просчитывают последствия. — Он отхлебнул виски. — А дети, — его взгляд наконец встретился с моим, тяжёлый и пронзительный, — дети лезут в клетку к тигру, потому что им кажется, что он спит. Или что они его приручили.

— Вы — тигр? — сорвалось у меня.

— Я — клетка, — поправил он спокойно. — Которая охраняет то, что считает своим. Я видел, как ты смотришь на него. Пристально. С расчётом. Мой сын тебе не по зубам, девочка. Даже в этом платье. Он проглотит таких, как ты, на завтрак и не заметит.

И вот она, его роковая ошибка. Он всё ещё был уверен, что я — очередная охотница за трофеем по имени Кирилл. Горечь и бешеная ирония подступили к горлу. О, если бы он знал!

— Вы правы, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Он мне не по зубам. Он пустой. Блестящая обёртка. Я смотрю на него не с расчётом, господин Вершинин. Я смотрю с… жалостью. Как можно быть настолько самодовольным, имея внутри лишь эхо чужих денег?

Он замер. В его тёмных глазах что-то мелькнуло — удивление? Интерес? Он явно не ожидал такого ответа.

— А что должно быть внутри? — спросил он, и в его тоне появилась неподдельная искренность.

Я посмотрела на него по-настоящему. На усталость в уголках глаз, на ту непоказную, суровую силу, что чувствовалась в нём даже в состоянии покоя.

— Не знаю, — честно призналась я, поворачиваясь к темноте сада. — Но что-то, ради чего можно уставать. Не для галочки. А потому что веришь. В дело. В идею. В… человека.

Наступила долгая пауза. Шум вечеринки казался далёким и несущественным.

— Вы умеете удивлять, — наконец произнёс он, и его голос снова смягчился, стал почти задумчивым. — Большинство в вашем… положении видят в нём только кошелёк на ножках.

«Вот оно», — подумала я с горьким торжеством. Его заблуждение было моим щитом и моим оружием одновременно. Он видел амбиции, но приписывал их не тому адресату.

— А вы разве не кошелёк? Для всех них? — рискнула я, кивнув в сторону сияющего зала.

Он снова усмехнулся, теперь с оттенком горечи.

— Пожалуй. Но кошелёк с историей. И с мозгом, что многих раздражает. — Он допил виски. — Так зачем вы здесь, Ярина, если не за наследством? Чтобы просто полюбоваться на мою уставшую физиономию?

Правда, настоящая, невыносимая правда, уже клокотала внутри, подогретая его неверным, но таким обидным предположением.

— Я здесь, потому что мне некуда больше идти! — выдохнула я, и голос задрожал, но уже не от страха, а от нахлынувшего отчаяния и ярости. — Мой отец обменял нашу жизнь на пропуск в ваш мир! Теперь я — незваный гость в бывшей кладовке над кухней, и я должна улыбаться! А я не хочу улыбаться! Я хочу всё это сломать!

Я замолчала, задыхаясь. Сказала это. Выплеснула часть правды, но самую страшную тайну — о нём как о настоящей цели — оставила при себе.

Он не моргнул. Не отступил. Просто смотрел. Моё признание в ненависти, казалось, не удивило его. Но его направленность  не на Кирилла, а на всю их систему , возможно, заставила задуматься.

Он медленно поставил пустой бокал на перила.

— Месть, — произнёс он, и слово это прозвучало как приговор. — Плохое топливо. Оно сжигает тебя изнутри, оставляя один пепел. Я знаю.

— А что же хорошее? — прошептала я, почти не надеясь на ответ. — Смирение?

— Не знаю, — честно ответил он, и в этой честности было больше силы, чем в любой готовой мудрости. — Возможно, просто жизнь. Но своя. Не навязанная. Ты хочешь ломать, потому что не знаешь, как строить. И это самый страшный тупик.

Он выпрямился, и его тень накрыла меня.

— Выбор есть всегда. Даже если это выбор уйти. Это не слабость. Это сила, которую мало кто понимает.

Он повернулся, чтобы уйти, но задержался.

— Идите домой, Ярина. И подумайте, кем вы хотите быть. Не ради мести. Ради себя.

И он развернулся и ушёл. Не на вечеринку. По узкой тропинке, ведущей в темноту сада, к главному зданию клуба. Его фигура растворилась в тени, а затем и вовсе исчезла.

Я осталась одна. Дрожь в коленях была теперь от чего-то другого. Не от страха. И не от ярости. От странной, пронзительной пустоты, которую оставили после себя его слова. Он не осудил. Не высмеял. Он… увидел. Увидел ту самую боль, которую я носила в себе как оружие. И назвал её по имени — месть. И сказал, что она сожжёт меня. Но он не увидел истинной цели. Он думал, что я — просто очередная авантюристка. И в этом была моя возможность и моя новая, ещё более страшная игра: заставить его увидеть во мне не охотницу за наследством, а того самого одинокого человека, который понимает его усталость.

Лунный свет лился на каменные плиты. Из-за стекла доносился приглушённый смех, ритм музыки. А здесь была тишина. И щемящее, невероятное чувство, что меня только что разоблачили до самого дна. И в этом разоблачении не было унижения. Была какая-то пугающая… чистота.

Я посмотрела на бокал, который он оставил. На дне поблёскивала капля виски. Я медленно потянулась, взяла бокал. Он был ещё тёплым от его пальцев.

Я стояла на террасе, сжимая в руке остывающий бокал, и прокручивала в голове каждое его слово. 

«Месть — плохое топливо, девочка»
. 
«Выбор есть всегда». 

Красиво сказано. Для него. Для того, кто уже всё построил и теперь может позволить себе роскошь рассуждать о морали. А что остаётся мне? Уйти? Смириться? Вернуться в свою каморку и делать вид, что ничего не случилось?

Я усмехнулась собственным мыслям. Нет. Он ошибся во мне. Он принял мою уязвимость за слабость, а мой интерес к нему — за попытку найти наставника. Но я не ищу наставника. Я ищу оружие.

И только что, сам того не желая, он дал мне его в руки. Его ревность к собственному сыну, эта едва заметная вспышка в глазах, когда я заговорила о Кирилле... Она была настоящей. Он не просто видит во мне «обиженного ребёнка». Я задела что-то большее. Что-то, что делает его уязвимым.

План с Кириллом был детской забавой. Слишком просто, слишком очевидно. А этот... этот взрослый, уставший от фальши мужчина, который смотрит на меня с таким странным пониманием... Он может стать идеальным инструментом. Если он думает, что я нуждаюсь в его мудрых советах, пусть так и думает. Я буду слушать, кивать, задавать вопросы. Я вскрою его мир изнутри, найду все трещины, все слабые места. А потом... потом посмотрим, чьё топливо окажется эффективнее.

Это был не отказ от мести. Это была смена тактики. Я больше не хотела просто растоптать Варвару, отобрав её игрушку. Я хотела взорвать сам фундамент их благополучия. И Тарас Вершинин, сам того не подозревая, только что стал моим пропуском в святая святых.

Я поставила бокал обратно. Прямо. Ровно.

Что, если он прав? Что, если я, пытаясь взорвать их мир, взорву себя? Стану таким же пустым, злобным существом, как Варя, только с другой стороны баррикады?

Но что тогда делать с этой всепожирающей болью? С этой яростью, которая не даёт дышать?

Я не знала ответа. Я знала только, что Тарас Вершинин только что дал мне не отповедь, а… зеркало. И в него было страшно смотреть. И ещё я знала, что он ошибся насчёт моих намерений. И эта ошибка была тем самым крючком, за который можно было зацепиться.

Я повернулась и пошла назад, в шум, в свет, в толпу. Но теперь я несла с собой эту тишину с террасы. И его слова. И странное, щемящее чувство, что в этом человеке, в этом «основателе династии», живёт такая же одинокая, уставшая от фальши душа, как и во мне.

И это понимание было куда опаснее любого плана мести. Потому что оно превращало врага в человека. А с человеком, в отличие от врага, можно было вступить в диалог. Или в игру, где ставки были уже совсем другими.