Любовник стали

По ту сторону окна шёл дождь – холодный, полный отголосков давно ушедшей осени. Зима на севере не удалась с самого начала. Ночь, дождь, мрак и холод, но лишь по ту сторону окна, там, на улице, вне этого жалкого и дешёвого трактира, в который занесла меня не лёгкая судьба беглого авантюриста. «Ночная бабочка» – так переводилось с местного наречия пропитое и забытое Единым заведение.

Я сидел в самом тёмном углу трактира, спиной к стене, лицом к двери – привычка, от которой не избавиться, в точности, как и от шрамов на теле и душе. На столе стояла уже седьмая кружка эля. Правда, пил его медленно, маленькими глотками, словно это было последнее, что осталось у меня в этом мире, словно каждый глоток мог оттянуть момент, когда я останусь наедине с собой. А вокруг кипела обыкновенная для подобных заведений жизнь: шахтёры из нижних штолен с руками, чёрными от угля, что-то не поделили с портовыми работягами – один такой даже водрузил чумазого шахтёра на свои здоровенные плечи и звонко вбил в пол. За этой картиной с неподдельным интересом наблюдали местные проститутки – рыжая, с татуировкой розы на бедре и внешностью ведьмы что-то оживлённо шептала второй, черноволосой, смуглой, с глазами мокрого пепла, которая в привычной для обитателей южных островов манере широко распахивала глаза и рот, наигранно разводя руками и издавая нечленораздельные полные шока звуки. Своими впечатлениями они старались делиться не только друг с другом: активно подключая к обсуждению конфликта двух рабочих групп необычайно худощавого и молодого трактирщика и сидящих за стойкой торговцев с гербами великой империи на плечах, они будто специально подбивали последних делать ставки и пить больше положено. Но больше положенного начинал ставить и пить только юный трактирщик. А торговцы – один блондин имперец, второй дварф, лишь с отвращением отводили взгляд, тщетно возвращаясь вновь и вновь и переходя на шёпот к обсуждению долгого пути дальше на север, туда, где находились загадочные и жестокие климатом Туманные Острова. Осознав, что манипуляции тщетны, жрицы плотской любви разочарованно вздохнули, но вскоре с жадностью стали оглядывать других постояльцев. Та рыжая даже бросила заинтересованный взгляд в мою сторону – этот тёмный угол, этот заваленный пустыми кружками стол и меня, закутанного в пропитанный спиртом, гарью и кровью чёрный плащ того же возраста, что и я. Однако интерес особы резко угас, когда мы пересеклись взглядами. Не знаю, может её отвратило моё далеко не трезвое состояние, а может и весь вид в целом – у меня ни гроша, ни даже дешёвого и вероятно подделанного южного динария. Впрочем, мне же лучше – я не хотел привлекать внимания, не хотел с кем-то контактировать даже взглядами. И отведя взгляд обратно на кружку с элем, я тяжко и протяжно вздохнул, выдохнул весь смрад трактира и продолжил цедить пойло.

Музыканты как в последний раз играли одну и ту же балладу про моряка и русалку, отдавшую за него жизнь. Казалось даже, что я уже и сам заучил каждую ноту, каждое слово. Но не потому, что слышу балладу десятый раз за вечер, а потому, что играют её в каждой таверне, в каждом трактире и даже в каждой корчме, с разницей лишь в степени трезвости музыкантов. Но даже это пошлое подобие музыки было лучше тишины. Тишины, в которой я вновь и вновь слышал её крики, её ненависть, её боль…

Мне хотелось, чтобы этот вечер оказался последним…

Но всё, как и всегда – музыканты теперь исполняли вторую по популярности балладу – историю о русалке и моряке, отдавшем за русалку душу. Проститутки теперь пытались споить трактирщика и облапошить на несколько крон. А торговцы… видимо осознав тягость пути громко стукнулись кружками и выпили до дна местное пиво, пропитанное грязью угольной шахты и вонью рыбы. И, видимо, заметив их печальное ликование, работяги обеих групп помирились и стали выть в унисон музыкантам противную балладу. А мне казалось, что вечер этот кончится, но день, как и вся жизнь начнётся заново…

Я допил кружку. Заказал ещё одну. Выпил. А после ещё… так, пока в моих руках не оказалась одиннадцатая. Я долго смотрел на неё, крепко сжимал хлипкую ручку. Был ли я пьян? Определённо. Я чувствовал, как пульсируют мои щёки, как руки обдаёт жаром, а взгляд плывёт. Но мысли оставались предательски точными, трезвыми. Я хотел нажраться как свинья, упиться вусмерть, стать уязвимым и слабым для тех, кто уже третий час ждёт меня там, под дождём, в холоде и мраке отвратительного декабря.

Своих преследователей я заприметил ещё на улице: трое, с тяжёлыми шагами, пропитанные смрадом мокрой шерсти, ржавого железа и чужой ненависти – её ненависти. Первый раз такие же ребята застали меня на переправе через Райку – гигантскую реку, что разделяет молодую империю Найтмар на юге континента. Они были подготовлены, хорошо вооружены, у одного даже был мушкет. Но я зарезал их в переулке, прикинувшись попрошайкой, а после сбросил тела в мутные воды Райки.

Второй раз меня чуть не застали врасплох – это было в таверне, в самом центре Эндгарда, столице империи. Я тогда неплохо получил за дуэль с одним имперским ландскнехтом – здоровяк кичился своим причастием к ордену Чёрных полос. Ну, я его и повалил, даже клинок не пришлось обнажать. Разложил на мостовой да изъял двуручник, а после заложил у ростовщика поблизости – на те золотые марки и снял комнату в лучшей таверне города, даже девчонку на ночь нашёл… а она оказалась наёмницей. Что ж, в исподнем я ещё не сражался. Четырёх мордоворотов повыбрасывал с окна, а девчонку связал, выставив в чём мать родила на потеху местной аристократии. Сам же дал дёру. Не спал трое суток правда… но зато пересёк границу, добрался до родной республики, а там и столицы, в которой бывал лишь по призыву. Маргард… родная республика с одноимённой столицей… навестил армейский друзей, страшно напился, опосля с ними же и свернул шеи очередной группе головорезов. Даже лиц не помню… зато сплю крепче, чем мог бы. Думал, в Стальном Пределе – этом северном королевстве, щите, естественной островной границе между континентом и Островами Тумана, смогу найти покой, но, как и в прошлом, нашёл лишь очередные испытания. Что ж, зато теперь я здесь сам по себе…

Трое преследователей, наконец, решились войти. Парни, ещё совсем молодые – они не похожи на предыдущих. Но их взгляды, движения, грубая, изрядно потрёпанная одежда… они похожи на юнцов из богатых домов, которые решили сбежать, начать вольную и полную приключений жизнь. На их шеях цепочки из чистого серебра, на клинках, рукоятями коих они так гордо светят, священные писания. Парни явно готовились охотиться на вампиров, хотели походить на нас – тех, кто проливал кровь в войне с порождениями тьмы. Но они явно не были готовы. Они быстро разочаровались и в жизни, и в приключениях, и даже в самих себя. Их было трое. Они осмотрелись, а после один из них, тот что повыше, покрасивее, нарочито элегантнее, не отбрасывая былые привычки аристократии, прошёл к стойке, оттолкнул проституток, потеснил торговцев и схватил за ворот трактирщика. Парень что-то нашептал, злобно ухмыльнулся, держа свободную руку за спиной и поглядывая по сторонам. Он искал меня.

Но я опустил взгляд на кружку. Эль нагрелся, вкус стал хуже, отвратительнее. Дрожащими руками я поднёс к губам кружку, сделал жадный глоток. Громко опустил на стол, так, что аж ручка задрожала, готовясь оторваться. Я покачался, опустил голову ниже. Нутром почуял, как на меня смотрят, как указывает трактирщик, как поддакивают проститутки. Я не почувствовал, услышал, как ухмыльнулся, как надменно ко мне направился тот парень. Но я не смог скрыть улыбки – пацан клюнул на простейшую уловку. Он уверен, что я уже не тот, что я вовсе и не являюсь тем самым Марко Стальгольмом, который в одиночку подверг огню целый город, который один убил столько вампиров и остался человеком…

Но парень оказался не настолько глуп. Его приятели тоже приближались. Один встал рядом, навис надо мной. Второй подошёл сзади, протиснулся, со скрипом протёртой кожи положил руку мне на плечо.

– Марко Стальгольм? – надменно, но с искусственно протянутым акцентом, каким обычно владеют выходцы бывшей теократии, произнёс тот самый, что был у стойки.

Я медленно поднял взгляд и растянулся в пьяной, но обворожительной улыбке – той же, которой соблазнил немало дворянок и из-за которой меня не раз вызывали на дуэль их ревнивые мужья. Я улыбался так лениво, так надменно и самовлюблённо, будто провёл ночь с королевой, будто только что проснулся и ещё не решил, чем занять свою высокородную натуру.

– Всё может быть, – нарочито медленно протянул я. – Смотря кто спрашивает.

– Первый сын… – парень вдруг осёкся. – Блэйд. Просто Блэйд.

– Я не про тебя, малыш, – чуть прищурившись, оскалил я зубы.

Парня это задело, он нахмурился, вцепился в меня острым, злобным, полным ненависти взглядом. Злобно, но тихо рыкнув, парень уселся напротив меня, придвинулся, попытался склониться, будто боялся, что я отведу взгляд.

– Либо ты выйдешь сам, либо…          

– Либо? – теперь уже мерзко ухмыльнулся я и отпил из кружки.

– Либо выйдешь вперёд головой.

– Обычно говорят «ногами».

– Чх, – сжал кулаки парень.

– Полагаю, ваша компашка пришла от графини ля Антуаннет, – и снова отпил я из кружки.

– Не думал, что за такое подобие человека могут столько платить, – с отвращением произнёс парень, когда я рыгнул ему в лицо. – Но для тебя есть послание… прощальное перед…

На мгновение он зажмурился, уже не в силах терпеть вонь дешёвого пойла, смешанного с ароматами неделю пустовавшего желудка. Но этого мгновения хватило, чтобы толкнуть стол, сдавить юнца. Эля было достаточно и для того, чтобы брызнуть им в лицо второго – того, что так же склонялся надо мной. А тот, что держал руку на моём плече, был просто не готов узнать для себя, что есть люди просто физически сильнее него. Мне не составило труда встать, огрев в процессе парнишку кружкой по руке, явно сломав пальцы. Я может и ударил бы кружкой повторно, на сей раз в лицо, но пожалел – слишком уж многое она повидала. Пришлось замарать руки. Нос парня прохрустел, а сам он опустился по стене вниз. Облитого элем я приложил к столу, а придавленного…

– Ублюдок, – шипел главарь этой шайки, глядя на то, как я медленно обхожу его сзади и беру за волосы.

– Передай госпоже Антуаннет, что я мёртв, – и с этими словами я трижды впечатал лицо парня в стол.

Лишь когда наёмник обмяк и скатился под стол, я обратил внимание на письмо. Окровавленное, смятое, с до боли знакомой печатью дома Антауннет – я взял его, сунул за пазуху и тяжело вздохнул, чувствуя, насколько же вымотала меня эта короткая и нисколько не продуктивная сценка общения с молодым поколением.

Таверна же молчала. Все с удивлением смотрели на меня, человека, уложившего голыми руками троих. Человека, чей капюшон спал. Но молчание продлилось недолго – кто-то начал хлопать, а после и все. Музыканты вдруг заиграли старую, почти забытую народом балладу о маргардской пехоте. Одна из проституток, рыжая, подошла ко мне, обняла за шею, ударив в нос смрадом затхлых духов и дешёвого вина:

– Да ты герой, – провела она грубой ладонью по моей щетинистой щеке. – Хочешь, я тебя награжу? – казалось, голос её изменился, стал тонким и нежным, приятным слуху и как будто бы настоящим. – Для тебя бесплатно…

Но смотрела она на меня как на клиента – устало, без улыбки. Выпитое сказывалось, она еле стояла, толкалась бедрами о мои, тяжело дышала.

– Нет, дорогая, – с улыбкой ответил я, протянув ей крону. – Сегодня я уже занят.

Я отстранился, бросил на стол ещё горсть монет поменьше, за выпитое, и направился к выходу. Трактир вернулся к прежнему быту, а я встал под дождём. Быстро намок, но из-за выпитого не ощутил холода. Зализал намокшие волосы, провёл грубыми ладонями по лицу, выдохнул. Я против воровства, ненавижу мародёров, но стянуть незаметно кошельки с ремней тех начинающих головорезов посчитал своим долгом. Как минимум плата за моральный ущерб, а как максимум – урок на всю жизнь. Впрочем, плата за урок жизни была небольшой – у меня на руках оказалось лишь парочка крон, да десяток грошей – до Нивара, города неподалёку, добраться хватит, а вот до столицы… подработаю по пути. Главное, что на ближайший месяц, наверно, до самого Новолетия, я смогу пожить без внезапного появления в моей жизни очередной шайки мордоворотов. Однако… меня узнали в трактире…

Дождь не кончался. Я шёл по грязи прочь из портового района. Рассветом не пахло, но судя по зажигающимся в окнах огням, этот городок неумолимо просыпался. На мгновение мне даже показалось, что я снова в Генуе, в ту ночь, когда всё охватил огонь. Город, в котором когда-то я держал её за руку, проносился вдоль улиц, когда она кричала: «Он не монстр! Это мой брат!». Ночь, в сумраке которой я увидел клыки на бледном, изуродованном лице близкого друга. И пламя, в котором я бил первым и в котором убил, покинув пепелище с рассветом… она осталась там, хватала пепел, кричала мне в след…

Я остановился посреди дороги, дождь стекал по лицу. Его холод отрезвлял тело. Но разум, ни на секунду не угасающий разум он лишь сильнее бодрил. Мне стало тесно, сделалось невыносимо противно и тошно. Горло сдавливало, внутри точно бесы точили ножи. Я сдавил челюсть, закрыл глаза, схватил себя за волосы, за эти дрянные вьющиеся локоны цвета ночи. Опустился на колени:

– Я… – тяжело дыша и дрожа голосом, шептал я, – не умею любить иначе…

И впервые за столько лет расплакался. Мне убивало и разрывало изнутри осознание, я не мог смириться с потерей, я не хотел отпускать то, что так сильно любил. Всё моё нутро отказывалось принять тот факт, что я больше никогда не смогу вернуться туда…

Но мне пришлось встать, пришлось подняться, утереть лицо и двигаться дальше – на север, в Стальной Предел – столицу этого одноимённого королевства. Я хочу отправиться туда, в тот город, где я был молод, где узнал цену жизни, где стал собой, но был свободен от чувств. Туда, где возможно, смогу начать всё сначала…

***

Шёл всю ночь. Дорога под ногами была разбитая. В лужах, оставшихся после дождя, отражались звёзды, будто кто-то разбил небо и его бросил осколки под ноги, чтобы я не забывал смотреть вверх, даже когда внутри всё падало вниз. Ветер дул с севера, холодный, как пощёчина, и нёс запах солёного, дымного, чего-то гниюще-сладкого. Я слишком хорошо знал этот запах, эту вонь, свойственную всем городским окрестностям после войны – смерть, которая будто бы следует по пятам. Это её дороги, её тракты. Ею связаны все города…

Сапоги мои промокли, как и плащ, насквозь. Шкура зарубленного и освежёванного ещё где-то на континенте лютоволка тоже как-то умудрилась промокнуть и отяжелеть. И пусть я шёл налегке – отказался тратиться в том городишке, пусть лишь меч, подаренный мне братом, бил по бедру при каждом шаге, я чувствовал тяжесть. Но только лишь меч – память о брате, с которым я не виделся уже как десять лет, подбадривал меня.

– Ты жив, пока идёшь, – говорил я вслух, вспоминал слова брата, а сам смотрел на повешенных вдоль дороги.

Мёртвые – вот мои собеседники. Они уже не осудят, не обидят, не предадут… но мне отчего-то жаль их. И даже страшно. Ведь кто-то из этих отгнивших, лишённых лица и личности, когда-то был чьим-то братом, отцом, мужем, чьей-то любовью… кто-то из этих тел продавал цветы, любил так искренне и нежно, а теперь просто висит… кто-то создавал, кто-то разрушал,  кто-то просто созерцал… и вот они, в одном ряду, висят. Убийца, праведник и мать… страшно, до ужаса, до дрожи и слёз.

– Старшой, – сказал, отведя взгляд на рассветное, холодно-розовое небо, и пар вырвался из моих уст, – ты бы, наверно, сейчас сказал: «Марко, кончай ныть, возьми себя в руки! Вот, я, рыцарь Чёрных Полос, некогда имперец, а ныне вновь маргардец!», но у тебя же теперь новая любовь, новая семья, новая жизнь… «Нет, Марко», – хмурился я, пытаясь вспомнить лицо брата, – «Через не могу! Бери себя в руки, найди новую любовь, новую семью! Начни новую жизнь!».

И я ухмыльнулся, ёжась от утреннего холода, замечая, как медленно, но верно, с каждым новым шагом, мир передо мной покрывался инеем, а где-то вдалеке появились тучи.

– Мирэк, – я улыбнулся, победно, но с горечью, – я отвечу на это… смог бы ты полюбить другую, зная, что из-за тебя, твоих действий, твоего желания спасти… она, кто была всем, кто сняла с тебя шутовскую маску, позволила быть верной до гроба… она… лишилась всего, но продолжила любить, но ненавидеть всем сердцем. Легко ли было бы тебе, брат? Хах…

Я рассмеялся.

– Впрочем, ты бы так же смеялся… всегда смеялся над моими шутками… и сказал бы, что это «любовь так ударила»… Но, Мирэк, это ведь мы сами себя бьём, сами бросаемся на эти скалы… но ты бы всё равно обнял меня… либо дал подзатыльник… как отец.

Отец рано покинул нас. Мне не было и семи, когда он погиб. Единственное, что помню о нём, это жёлтые Охотничьи глаза и слова о том, что настоящий мужчина должен быть щитом. Вот только я стал мечом… порой в ночи мне даже кажется, что отец смотрит на меня, видит меня и… взгляд его тяжёлый. Такой же, как у матери, наверно… не стоило мне тогда уходить вслед за братом, бросать её…

– Но, мам, ты ведь хотела, чтобы мы жили… прожили столь же яркую жизнь, как вы с папой? – я сглотнул, стало слишком тяжело.

Я помню её глаза и её молчание. Она замолчала в ту же ночь, когда не стало отца. Она всегда смотрела, но не говорила, но даже взгляд, его одного было достаточно, чтобы понять всё. Я помню, как она смотрела, когда я в детстве приносил домой раненую птицу и плакал, потому что не знал, как её спасти. Я помню её тёплые объятия, тихую улыбку, которой порой так не хватает. Порой мне не хватает их всех: Мирэка и его смеха, способно разогнать, кажется, всю тьму в этом мире, отца и его сурового взгляда, что прогнал бы любые сомнения, и нежных объятий мамы, исцеляющих любую боль…

В такие моменты тишины и одиночества я часто останавливаюсь, закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить их лица, но кроме глаз, таких же серых, но таких живых, не могу. Но даже это греет меня. А потом я открываю глаза и вижу дорогу, лужи и тени впереди. Останавливаться значит вспоминать. А вспоминать значит тонуть. Поэтому я иду дальше. Иду, пока ноги не начнут гореть, пока грудь не разорвётся от холода, пока мысли не станут тонкими, невесомыми, пока они не исчезнут. И я иду, пока не провалюсь в бездну беспамятства…

На закате того же дня я дошёл до сожжённой деревни.

 Дома стояли чёрные, как обугленные кости, в воздухе висел запах горелой плоти и мокрой золы, на покореженной площади висели тела – двадцать семь: женщины, дети, старики, их подвесили за ноги, будто туши на крюках, лица были искажены последним криком, глаза выклеваны воронами. Это жертвы былой войны. Те, кого подозревали в связи с вампирами.

 Я снял их всех, один труп за другим. Руки дрожали не от тяжести, а от ярости, которая поднималась из самого нутра, горячая, как расплавленное железо. Когда снимал последнюю – девочку лет десяти с длинной светлой косой – я увидел, что не так давно она была живой.

– Не успел, – прошептал я, закрывая ещё мокрые глаза малышки. – Прости.

Не знаю, сколько они тут провисели, но не понаслышке знаю, как долго могут продолжаться мучения. На мгновение мне показалось, что девочка вздохнула – по щеке прокатилась слезинка, холодная, почти ставшая льдинкой. Я стёр её, погладил ребёнка по голове и прошептал:

– Держись, малышка, скоро… станет легче, – я надеялся, что хотя бы душа её обретёт покой.

Я бы никогда не назвал себя верующим. Так уж вышло, что не верил я ни в сказки о Трёх, ни в мифического Единого. Но я никогда не говорил. Так уж сделалось в моей жизни, что для веры не было места. Но люди… быть может моя неумелая, но искренняя молитва упокоит их души? Я не храмовник, не паладин, далёкий от обеих церквей настолько, что всякий вампир будет казаться в сравнении со мной праведником, но я не могу просто смотреть на страдания других. Может потому и решил похоронить казнённых…

Я вырыл одну большую яму за деревней, рядом с небольшой речушкой. Все силы отдал, но до темноты управился, а после, сел на ближайший камень. В сумке осталось несколько папиросок – не помню, как они у меня появились, но лишь благодаря ним и почти выцветшему магическому камушку я закурил. Будучи солдатом, так мы провожали в последний путь товарищей. А теперь… теперь дым поднялся высоко к небу, да так, что на мгновение мне показалось, что кто-то там сверху кивнул. Наверно, отец… или та девочка…

– Ненавижу войну, – затушив окурок, прошептал я.

Дым вскоре окончательно рассеялся, и я остался один с тишиной, которая была тяжелее любого крика. Ни птиц, ни зверей, ни шелеста веток – война, что прошлась по этим землям пять лет назад уничтожила всё, оставив после себя безжизненное поле, названное кем-то северными степями… глупость.

 Я не стал ночевать в деревне, не стал спать в принципе. Отчего-то я вновь был бодр. А потому продолжил идти и лишь к рассвету добрался до перевала. У развалин некогда сторожевой башни был вбит указатель, из которого я узнал, что до Нивара мне топать ещё три долгих дня, а до столицы двенадцать. Я криво улыбнулся: «Двенадцать дней, чтобы забыться… маловато, боюсь, не получится».

Однако голод свалил меня спустя сутки, в молодой роще. Полдень, я пытаюсь набрать воды из родника, но поскальзываюсь и падаю на камни. Холод, сырость, боль в животе и сухость во рту. В тот же день пошёл снег. Повезло хоть, что сил хватило на то, чтобы отползти в небольшое ущелье поблизости. В нём я и уснул, но вскоре проснулся от страшного холода. Сжёг шкуру и ветки, до которых сумел дотянуться. Лишь наутро осознал, какую глупость совершил – не согрелся, так ещё и шкуры лишился, и магический камень истратил…

Чтобы не сдохнуть настолько собачьей смертью, стал копаться в сумке – эликсир исцеления, забавный пережиток эпохи магии, который смог поставить ненадолго меня на ноги.  От холода я, конечно же, не спасся, зато смог к очередному рассвету заявиться на какую-то ферму.

– Небогато живёте! – сипло крикнул я мужику, сидящему на скамье у небольшого дома.

– Бродягам не рады! – хмуро ответил тот и потянулся за спину.

Я криво улыбнулся и откинул плащ. За столь долгое странствие я перестал обращать внимание на собственную одежду, однако…

– Аристократ? – подозрительно щурился мужик.

– Как видите, – вздохнул я, демонстрируя некогда дорогие одеяния обсидианового цвета, – на пути из Ростора в Нивар попался шайке головорезов…

– И чем помочь? Денег нет, лошади тоже.

– Мне всего лишь нужна горячая еда и что-то теплее… хотя бы согреться у огня.

Мужик продолжал подозрительно щуриться.

– Плачу, – вынув из мешочка пару монет, продолжил я, – крона и десяток грошей…

Мужик вздохнул, оглянулся по сторонам и встал со скамьи:

– Стой здесь, еду вынесу, а в дом… нет, будь здесь.

Я улыбнулся. Хотя бы так.

Вскоре мне вынесли горячую похлёбку, чёрствый хлеб и стакан вина – наверно, и мечтать о таком нельзя, после стольких дней. Я сидел у костра на заднем дворе, ощущал подозрительные взгляды хозяев фермы. Пересёкся взглядами с выглядывающей из амбара девчушкой. Та боялась меня, но любопытство казалось сильнее. А ведь с точно таким же любопытством на меня смотрели пару лет назад…

Однажды я уже был в такой ситуации… но не один. С графиней… нет, тогда она стала просто Розой. Мы шли через перевал, ехали на карете, но попали под обвал. Чудом выжили, но до Генуи пришлось добираться пешком, через леса, зимой…

Я улыбнулся. Вспомнил, как на похожей ферме, только беднее, нас накормили. Опасались… не каждый день знатная особа и её рыцарь заваливаются без сил на бедную ферму в глуши…

И что тогда, что сейчас, задерживаться не стал. После трапезы и слов благодарности покинул ферму. Сил стало гораздо больше, а до Нивара осталось совсем чуть-чуть…

Когда начало смеркаться, а в глазах темнеть от усталости, меня окликнули – позади, шёл караван.

– Опа, – на осле ко мне мчал дварф с отчего-то знакомым лицом.

Обогнав меня и развернувшись, каратышка что-то промолвил на своём и прищурился:

– Дествительно, неужто вы! Хольдер! – завопил басом дварф.

– Прошу простить моего шумного друга, – ко мне верхом на лошади подъехал мужчина, блондин, с гербом империи на плече. – Позвольте, не вы ли тот господин, что устроил то представление в трактире пару дней назад?

Я прищурился, вглядываясь сначала в лицо блондина, а после в карлика:

– Да, я.

– Нам передали, что вы тоже направляетесь в Нивар… – блондин замялся, – хм… не желаете составить нам компанию?

– С чего бы такая честь?

Блондин улыбнулся, снял перчатки и спешился:

– Я, герр Хольдер, – протянул он мне руку, – торговец из Эндгарда. А это мой партнёр, Хульгар. Мы перевозим лекарства и снадобья. Видите ли… планировали доставить их до Островов Тумана… да сезон штормов грядёт. А вы, говорят местные, ветеран, местность хорошо знаете, да и выглядите как человек честный.

– Действительно? – устало улыбнулся я. – Не знал, что обо мне вообще говорят…

Так и принял их приглашение. Сел в повозку, указал путь, рассказал о местности, да улёгся на, купленной ещё у того фермера, овечьей шкуре. Заснуть не мог, а потому, когда вопросы у торговцев закончились, уставился на полное звёзд небо.

Честно, поначалу я хотел отказаться, но чем ближе подходил караван к Нивару, тем гуще становились леса, а с ними появлялось всё больше рисков…

– Герр Стальгольм, – от созерцания неба меня отвлёк Хольдер, – позвольте поинтересоваться, с какой целью вы следуете в Нивар?

– Просто отдохнуть, – прикрыв глаза, ответил я.

– А после?

– После в Стальной Предел… а что?

– До нас доходили слухи, будто тьма сгущается… многие правители теперь собирают ветеранов и добровольцев.

– Правда? – с толикой тоски, посмотрел я в обеспокоенные глаза имперца. – И кто говорит?

– Глашатаи, торговцы… да все. Вот, в Найтмаре об этом в каждой таверне болтают. Думали, на островах спокойнее будет, но… как видите.

– Ну, значит, добровольцем иду.

– Вы же из Маргарда? Это по акценту слышно… – намекал Хольдер.

– Действительно… хотите побольше узнать? – криво ухмыльнулся я.

Торговец кивнул, а я вздохнул:

– В прошлом защищал Предел в составе маргардского легиона… думаю, это достаточный ответ?

– Да, герр Стальгольм… о, смотрите, снова снег.

За время разговора тучи заволокли небо. Снова обдало холодом. Вздохнув тяжело и печально, я укутался в плащ и закрыл глаза. Повозка тряслась, а кто-то из каравана устроил перекличку. Торговцы о чём-то оживлённо спорили. А я провалился в беспамятство, которое кто-то называет сном.

В том году так же шёл снег, только ранний. Я возвращался с охоты – так мы с Розой называли поход на ярмарку в Генуе. Только отстроенный после войны город, казалось, не просто ожил, а стал ещё живее, чем до войны. Небольшой городок, некогда принадлежавший теократии, бывший когда-то городом-академией, пристанищем магов, стал главным центром праздника. Каких только выдумок можно было найти на прилавках, от фейерверков до редких фейри в баночках. И в том потоке людей считалось невозможным отхватить хотя бы буханку свежего хлеба. Но мне удавалось. Ни одна служанка Розы, ни один её рыцарь, никто не мог справиться с этим заданием лучше меня.

Я возвращался победителем. Гордым, счастливым. А она встречала меня… она боялась снега, не любила зиму, но настолько любила меня, что могла выбежать босиком. А Генрих, граф Генуи, брат Розы и мой близкий друг… он ругал её, но быстро превращал всё в шутку. И после каждой такой охоты мы на час-два запирались с ним в кабинете. Пили травяные настои, играли в бильярд, а на все шутливые крики Розы впустить её, притворялись, что испарились. Даже дворецкий, старый, полуобморочный старик, и тот поддерживал нас. Но, конечно же, после мы всегда выходили, получали заслуженные тумаки от графини и…

– Уходили спать, – прошептал я, не в силах уснуть.

Дремота и видения преследовали меня до самых ворот Нивара.

Стены Нивара – высокие, монолитные, безопасные. Я улыбнулся и сказал себе: «Ну, вот и всё. Приехал». Распрощавшись с торговцами, направился в город и улыбался, как всегда, потому что иначе не мог. Потому что выжил, добрался до промежуточной цели.

Я вошёл в Нивар, когда солнце было ещё высоко. Город встретил меня запахом свежего хлеба, смолы, моря и чего-то металлического, что всегда висит в воздухе перед большой войной, но это оказался всего лишь местный фестиваль кузнецов.

Снег неспешно падал мелкими хлопьями. Солнце светило, а вместе с ним, казалось, светились и люди. Нивар, наверно, один самых населённых городов королевства: здесь и дварфы кузнецы, и бледнолицые реликсы, торгующие травами и снадобьями; здесь же и мы, простые люди, далёкие от магии – кадеты играют в снежки, гоняют ребятню, стражники втихаря смеются с молодых и приветливо улыбаются приезжим. В отличие от Ростора, жители Нивара охотно принимали чужаков – впрочем, Нивар и привлекал купцов, авантюристов и простых путешественников своими товарами и возможностями. Отсюда и до столицы можно доехать, на что моих средств, кстати, хватало, и до любой точки мира доплыть можно – после войны Предел стал активнее развивать судоходство. Возможно, мне стоило сразу плыть сюда…

Я шёл по одной из улиц, тщетно пытаясь вспомнить, как добраться до торговой площади. Улицы были широкие и одинаковые, а дома магнатов и прочих аристократов сверкали стеклами на каждом шагу. В многочисленных садах гуляли благородные девицы в плащах с мехом и знатные сэры, облачённые в утеплённые камзолы. Я шёл среди них чужой, грязный, с овечьей шкурой на плечах и потрёпанным мечом за поясом, но никто не смотрел с презрением – все знали, что такие, как я, теперь нужны больше, чем золото – порой казалось, что в толпе я видел знакомые лица. И я точно их видел, ведь многие сэры – те же солдаты, те же люди, с которыми мы когда-то бились плечом к плечу.

 Торговую площадь так и не нашёл, запутался в одинаково облагороженных кварталах, но хоть купил мясо у одной рыжей девушки на рынке. Та прелестно улыбнулась, когда я поцеловал ей руку и сказал: «Спасибо, красавица, ты спасла мне жизнь», а она покраснела. Уже дальше я шёл, жуя оленину и думая, что, может, и не всё потеряно, и может, где-то впереди меня ждёт хотя бы одна ночь без воспоминаний. Но потом я увидел трактир с вывеской «Голая девушка с двумя кружками» – пожалуй, так это должно переводиться на маргардский. Вошёл, потому что ноги сами привели.

Внутри было тепло, пахло жареной свининой и дымом от камина, у стойки сидели стражники в доспехах с эмблемой волка на груди, у окна – кадеты, перекидывающиеся в карты, а в дальнем углу спиной ко мне сидел мужчина неопределённого возраста в кожаной куртке, с длинными серыми волосами. Я узнал его по движениям плеч ещё до того, как тот обернулся.

– Диего! – крикнул я, когда мужчина удивлённо уставился на меня своими жёлтыми глазами. Морщины на его лице задёргались, будто он увидел призрака, но отличительный знак профессии, свисающей с его здоровой шеи, явно давал понять, что даже на призрака он бы так не среагировал.

Он улыбнулся той же ухмылкой, что и я, только в его глазах было меньше боли и больше усталости.

– Старый чёрт… Ты как здесь оказался? – и всё же он, казалось, был рад.

Мы обнялись, а после стукнулись кулаками левых рук  – старая клятва, которую дали ещё на войне.

– Какими судьбами? – спросил я.

– Работа. Королева зовёт. А ты?

– Само как-то…

Мы сели, заказали свинину и пиво, разносчица слегка побледнела от взгляда Диего, а я про себя усмехнулся:

– Да иди ты, – сразу же нахмурился старый друг, только заметив мою насмешку.

Диего, огромный мужчина, испещрённый шрамами и морщинами, с густой бородой и хмурым взглядом, казалось, в душе оставался всё таким же молодым, полным сил и отваги, как и десять, двадцать… много лет назад. Я не знал, сколько ему точно лет, да и не спрашивал. Охотники на чудовищ не стареют, а если и стареют, то крайне медленно…

Мы тем временем смеялись, и впервые я смеялся по-настоящему, от души, потому что рядом был человек, который знал меня буквально с пелёнок, ведь именно он, единственный и самый верный друг отца, помог нам с Мирэком стать теми, кем мы являемся…

Мы ели, пили, вспоминали старое: как Диего учил нас с братом драться, охотиться, как был нашим наставником в академии, как сражался с нами на многочисленных войнах. В отличие от нас с братом, Диего был родом из империи, когда та ещё была раздробленным королевством. Долгие годы он был верным клинком самого кайзера, но после последней, как он сам говорил, войны, покинул дворец и решил вновь посвятить себя истреблению чудовищ. Вместе с тем, он рассказал, что прибыл по зову королевы – в катакомбах столицы завелись жуткие твари – рейнеры…

Я слушал и кивал, а внутри что-то шевелилось – не то страх, не то предчувствие, будто кто-то уже держал меня за горло и шептал: «Ты оказался здесь не просто так». Когда разносчица принесла вторую порцию свинины, Диего посмотрел на неё жёлтыми глазами, и она чуть не уронила поднос, а я засмеялся – лишь немногие, те, кто знали об истинной натуре Диего, не боялись его взгляда.

 – Вот же шут, – с ухмылкой и по-дружески прорычал он. Мы чокнулись кружками, и в этот момент я почувствовал, что наконец-то живу.

А потом, с темнотой, мы вышли на улицу. Ночь была холодная, но ясная, звёзды горели ярко, точно в детстве, когда мы с Мирэком лежали на крыше и считали их, споря, кто первым увидит падающую. Диего закурил трубку, протянул мне, я затянулся, кашлянул – табак был крепкий, северный, такой же, как внезапно опустившийся на город мороз.

– Завтра отправляемся в столицу, – сказал Диего. – Королева хочет видеть всех, кто способен противостоять тьме.

Я кивнул, но всё же спросил:

– А если она спросит, почему я с тобой?

На что Диего моментально выдал:

– Скажи правду. Или соври. Ты же мастер, – и с еле различимым ехидством пожал плечами.

Я засмеялся, но смех вышел с ноткой горечи. Мы дошли до постоялого двора, сняли одну комнату на двоих, как в старые времена, легли на жёсткие койки, и я долго не мог уснуть – слушал, как Диего дышит ровно, как в детстве слушал дыхание брата. Потом сон всё-таки пришёл, и в нём я снова был в Генуе, снова держал её за руку, снова видел клыки, снова поджигал дома, только на этот раз она не кричала, а смотрела на меня, молчала. Лишь когда я попытался коснуться её, произнесла: «Ты пришёл». Я проснулся в поту, Диего уже стоял у окна, курил и смотрел на рассвет.

– Плохой сон? – спросил он.

– Старый, – ответил я.

С рассветом мы покинули Нивар…

Мы покинули город, когда он ещё спал крепким сном. Местные не спешили вставать – лишь на стенах и башнях сменялись караульные. Первые солнечные лучи скользили по покрытым инеем крышам, блестели на редких сугробах, окрашивая их в цвет розового вина.

Диего молчаливо перебирал ногами, временами поправляя висящий за спиной огромный меч – на сияющем, но полном вмятин и сколов эфесе тоже отблескивал этот редкий, неспешный, но холодный рассвет. Мой бывший наставник задумчиво курил трубку, смотрел не то под ноги, не то в пустоту – о чём-то думал. Хотел бы я знать, что в его голове.

Точно почуяв мой вопрос, он обернулся и еле заметно улыбнулся. В жёлтых радужках не было рассвета. В его взгляде не было блеска, будто он только вернулся с поля боя. Возможно, если догадка моя верна, он вспоминал прошлое.

За пять лет, как впрочем, и всю мою жизнь, Диего не изменился – те же серые волосы до плеч, те же глаза, те же морщины и шрамы, неизвестного мне происхождения. Взгляд древнего старика, а внешность мужчины, которому едва ли за сорок с половиной – и дар, и проклятие любого Охотника на чудовищ. «Сражаясь с монстрами, важно не стать одним из них», – всё моё детство причитал Диего. Многие Охотники давно стали таковыми, а другие многие, кого он знал лично, кого воспитал, знал с древних времён, пали от рук тьмы. Возможно, эти воспоминания, что роились в его голове и мешали спать, преследовали его и сейчас. А может, он теперь просто вспоминает Нивар до войны с вампирами…

Я поравнялся с ним, хлопнул по плечу – точно как и он хлопал меня перед каждой битвой:

Готов, старик? – спросил я.

Он выдохнул облачко дыма и кивнул, не сказав ни слова, но очередная еле заметная улыбка проскочила на омрачённом лице. Мы вышли за ворота, город остался позади – Нивар, где я провёл последнюю ночь в тепле, в компании старого друга, и в иллюзии, что война действительно кончилась.

Первые часы мы шли в тишине, снег хрустел под сапогами, ветер дул в лицо, холодный и злой, как всегда на севере после войны. Я продолжал смотреть на Диего и думать, сколько всего он видел, сколько всего пережил, сколько раз находился на грани смерти, но возвращался живым. Я заметил, как тяжело ему даётся каждый шаг, но не от усталости тела, а от усталости души.

 – Ты когда-нибудь спишь, старик? – спросил я, чтобы разрядить тишину.

Он усмехнулся уголком губ:

– Когда-нибудь, когда всё закончится, я отосплюсь за всю жизнь.

И мы шли дальше, а я знал, что «всё» для него закончится ещё далеко не скоро. Дорога была разбитая, в заледеневших лужах под снегом отражались серое небо и наши силуэты. Диего так и шёл чуть впереди, его плащ развевался на ветру, как знамя, которое давно пора спустить. Я смотрел на него и вспоминал свою первую битву…

Это был 1021 год от падения Андресганда, ровно пятнадцать лет назад. Я – только окончивший ностгардскую академию двадцатилетний парень, несмотря на своё маргардское происхождение, был принят в ряды найтмарского ордена Чёрных Полос. Я абсолютно точно уверен, что над этим поработал Диего… меня определили в корпус под командованием принца Правена фон Лайера, второго наследника Найтмара. Я был счастлив, воодушевлён и полон мечтаний – служить под командованием легендарного генерала считалось честью. Найтмар при поддержке Маргарда наступал на новое Андерсгандское королевство: у подножия Небесных гор, на севере реки Райки был обнаружен проход – развалины некогда неприступной крепости древних времён, которые заняли войска Ново’Аэса (так имперцы и мы называли Новый Андерсганд). Захват этого прохода означал получить возможность беспрепятственно перемещаться по суше между двумя королевствами, избегая непокорных вод Райки. На битву собрались три легиона Найтмара, прибыл даже сам Великий Освободитель – принц Данкелл фон Лайер, первый принц королевства. И я, совсем ещё юный, видел легенд вживую… но в этом восторге я не заметил своего брата…

Лишь когда началось сражение, в первых рядах найтмарской кавалерии я узнал Мирэка. Лишь когда Диего вёл наш отряд на штурм, вдали я видел родные черты. И когда на моих руках погибали товарищи, когда моими руками пускалась кровь, когда шлем слетел с головы, а глаза залила кровь первых ранений, я испугался. Я слышал крик брата. Чувствовал его боль – ту же боль, с которой кричали после битвы солдаты, не выпуская из судорожных объятий тела павших друзей.

Ту битву мы проиграли, а наш отряд попал в окружение. Лишь мы с Диего спаслись, пробились к лагерю. Лишь благодаря нему я остался в живых. Но… я так и не смог отыскать брата. Мирэк пропал. Казалось, он навсегда остался под завалами.

Битва была проиграна, а проход завалило. Ново’Аэс тоже бежал. А солдаты остались лежать там…

Диего учил меня, как жить, когда казалось, что всё кончено. Но он же учил меня, что не с падением знамён кончается война – лишь, когда перестаёшь слышать крики, она завершается. Я долго не понимал его, но когда спустя годы повстречал после битвы при озере Марша Мирэка, война отступила. Никогда прежде я так крепко не обнимал брата. Никогда прежде не крыл его всеми ругательствами, которые знал. Никогда прежде не ревел, точно младенец.

И пускай с тех пор немало битв прошло – брат был рядом. В редкие передышки мы были рядом, старой, но такой новой семьёй: я, Мирэк и Диего. Но с окончанием Второй Великой войны в 1026, наши пути вновь разошлись. И я до сих пор корю себя, что не отправился с братом в Маргард, что так и не повидал родные края, не познакомился с его женой и сыном…

Тогда я думал, что мир продлится вечно – странствовал по землям молодой империи, наслаждался жизнью и статусом ветерана. Готовился к посвящению в рыцари, мечтал, как возьму в жены богатую дворянку, переплюну брата и лишь тогда навещу… но всё разрушила война. Новая. Не такая, как прежде. Я оказался в Маргарде, в столице республики. Меня, как и других, призвали обратно – от нас отказалась империя, вспомнила родная республика. Ни статуса, ни почестей – только долг. Нас сформировали в легион, отправили на север – сюда, в Стальной Предел.

Могу поклясться, хотелось удавиться, взвыть. Но спасло присутствие Диего. В отличие от меня за все те годы он стал не просто рыцарем имперского ордена, не просто главнокомандующим одного из легионов – посол империи в Пределе, буквально её меч на севере…

– Тогда тоже была зима, – стоя на перепутье, прошептал я. На ладонь упала снежинка, но быстро растаяла.

Диего оглянулся, окликнул меня:

– Не спи, солдат, – кажется, его настроение улучшилось, – Ранх уже близко!

Ранх, крохотный городок в паре часов ходьбы от Нивара. Не столь примечательный, но невероятно важный – если ехать сразу из Нивара в столицу, то потратим неделю, а если из Ранха, то два дня.

Два дня… порой они кажутся столь долгими, что жизнь на их фоне пролетает скорей. Именно столько мы пробивались к столице чрез орды цинийцев – вампиров с востока, чудовищной орды, захватившей земли бывшей теократии меньше чем за неделю…

Война с ними походила на бойню, в которой мы – простые люди, были точно скот для убоя. Нас не щадили, вампиры не брали в плен. Мы были лишь кормом для быстрорастущей империи тьмы.

Теперь же, мчась по заснеженным тропам знакомых окрестностей я ощущал странную смесь чувств: с одной стороны я был рад и удивлён тому, насколько продвинулся прогресс – мы мчали по механическим тропам, маргардском изобретении, дошедшим наконец и до Стального предела; с другой же – я с ужасом для себя подмечал, что на месте некогда оживлённых деревень не осталось ничего кроме заметённых снегом развалин.

Диего сидел напротив меня и задумчиво глядел в окно. Панцирь – так называлась эта часть механической кареты, проносящейся сквозь мрак заснеженной ночи. Хмыкнув и прикоснувшись к холодному стеклу, он произнёс:

– До чего же быстро летит время, – и посмотрел на меня, – как думаешь, скоро ли такие тропы проложат на всём континенте?

Я задумался. По пути сюда я мало обращал внимание на изменения – для республики эти тропы давно стали обыденностью. Такой же обыденностью они становятся для империи. Но проблема её в недоступности. Переезд стоит баснословных денег, потому многие, я в том числе, до сих пор предпочитают простые повозки.

Лицо растянулось в кривой улыбке. Я вспомнил, с какой дырой в кошеле бежал с юга…

Но это сейчас, а раньше, пять лет назад, когда война за выживание подошла к концу, когда мы освободили Стальной Предел и вернулись героями в республику, исполнив свой долг и одержав победу над ордами тьмы, я с целым состоянием отправился на юг. Не получилось у меня избежать серьёзных ранений, не смог я оставаться там, где совсем недавно хоронил товарищей. А уже на юге, в Ностграде, где когда-то учился, познакомился с Генрихом – в уже далёком прошлом дворянином из теократии, а в недавнем – таким же ветераном, как и я, только из молодой империи. Мы быстро сдружились, от скуки взялись помочь местным с изничтожением остатков вампирской заразы. А когда спустя полгода узнали, что отец Генриха скончался, и всё состояние перешло ему, отправились в Геную. Город ещё восстанавливался после нашествия цинийцев, но у новоиспечённого графа был план, с которым я охотно помогал. Да, пришлось записаться в ряды его «рыцарей», но положение моё, как друга, не изменялось. Тогда же я и впервые встретил её…

Зима отступала. Солнце светило ярче. Под тёплыми лучами распустились первые цветы – не помню их названия, но помню, как из тающих сугробов пробились серебристые бутоны. Я тогда готовился к церемонии посвящения: одетый в новый костюм цвета обсидиана, собравший непослушные тёмные пряди в хвост и выпивший часом ранее с Генрихом по бокалу имбирного настоя, гулял по саду, любовался этими ранними цветами, наслаждался прохладой и тщетно пытался доучить клятву. Тогда же, завернув к мостику через тонкий ручей, пройдя по нему и чуть не упав, поскользнувшись на мелкой льдинке, я оказался в самом сердце сада – там, где странных цветов было ещё больше. И там, на одинокой скамейке сидела она. В тонких бледных руках она держала самый прекрасный из странных цветков. Нежно гладила бутон, тихо напевала мелодию – такую же, какую поют в соборах Единого, – приглушённую, полную любви и радости жизни.

Мы встретились взглядами. Осторожно улыбнулись. Казалось, будто мы ожидали здесь встретить друг друга.

Её серебристые глаза, точно бутоны тех цветов, блестели на солнце. Они были так похожи… но даже тот прекрасный цветок в её руках не был таким нежным, как её взгляд.

– Вы, Марко? – тихо спросила она.

– А вы… Розалия? – в тот момент я окончательно позабыл слова клятвы…

– Марко! – вдруг разбудил меня кашель Диего.

Я открыл глаза. Затылок нещадно жгло от холода.

– Остановка, – вставая с кресла, прохрипел Диего, – идём?

– Угу, – потирая затылок, я быстро глянул в окно.

Солнце окончательно скрылось за серыми тучами. За окном разыгрывалась метель.

– И ты хочешь ТУДА? – я поморщился и удивлённо вытаращился на Диего. – Ладно…

Поднялся с кресла. Огляделся: помимо нас в панцире сидело ещё несколько пассажиров. Те таращили на нас свои аристократические глаза. Не знаю, что больше удивляло их: мой оборванческий вид или готовность выйти в метель. Однако когда мы вышли из панциря, метель резко закончилась.

– Диего, – скрестив руки на груди, покосился я на старого Охотника.

Тот лишь довольно ухмыльнулся и принялся раскуривать трубку:

– С годами начинаешь предчувствовать, – пробухтел он.

Остановка, судя по окружению, короткая. Вокруг были лишь развалины мельницы, а чуть дальше за ней парочки домов. Очередная мёртвая деревня. Крыши домов провалились, стены чёрные – следы давних пожаров. Интересно, жизнь когда-нибудь вернётся в эти края?

Холодную тишину, царившую здесь, нарушали лишь пыхтение механической кареты да хмурое бурчание Диего. Кажется, он был чем-то раздосадован.

– Я что-то проспал?

– Да нет, – быстро ответил он. – Просто не люблю холод… напоминает о прошлом.

– Сколько же всего ты помнишь, – съязвил я.

– Достаточно, чтобы лишить тебя сна.

– Вчера ты был веселее…

– Взаимно, – вздохнул Диего.

– Я тоже вспоминаю, – произнёс я, поёжившись от холода.

Диего внимательно смотрел на меня, будто ожидая ответа.

– Вспоминаю… что неплохо было бы обновить костюм, – сказал я и хитро наклонил голову, – не одолжишь пару крон? Всё-таки во дворец пойдём…

– Держи карман шире, – сказал, как отрезал.

– Понятно, – развёл я руками, – значит, у бывшего посла не найдётся столь незначительной суммы для дорогого друга… напомнить, сколькое мы пережили?

– Достаточно, чтобы требовать с тебя за спасение, – беззлобно огрызнулся Диего.

– Ты непробиваем…

– А ты неисправим… ладно, самому требовался новый костюм, – стряхивая на снег из трубки, выдохнул Диего.

А я улыбнулся.

Метель вернулась, а мы – обратно в панцирь. Зашли, и карета тут же тронулась, пыхтя, скрепя и громыхая. Лязг железа, посвистывание не то ветра, не то шестерёнок, лёгкие толчки – и вот мы мчим дальше.

Белые поля сменялись лесами, рощами, редкими озёрами и полуразрушенными деревнями. Казалось, что вся жизнь переместилась в города. Ещё когда мы вошли в Ранх я был поражён тем, насколько он преобразился. Когда как деревни и фермы предавались огню и разрухе, города, даже самые мелкие, процветали. Возводились храмы, отстраивались укрепления, дома становились выше, а люди как будто бы злее.

И всё-таки пока только радовал Нивар… его неспешность, сытость и странные отголоски прошлого казались куда ближе и теплее расширившихся шахт и рыболовецких портов Ростора и заполненных технологиями маргарда улиц Ранха. Диего прав, время действительно летит, но в его быстротечности усиливаются воспоминания прошлого. Интересно, какой будет столица Предела? Стала ли она злее, напитавшись кровью войны и стремительностью времени?..

Я больше не спал. Не мог уснуть, да и не хотел. Вид проносящейся по ту сторону панциря жизни занимал, даже успокаивал разум. С какой-то стороны во мне разгорался азарт – странное предвкушение будущего, а с другой становилось страшно. Но не потому, что люди станут злее, не потому, что деревни будут заброшены или преданы огню. Я боялся сгущающейся тьмы.

– Герр Дер’Грихтер, – шутливо подделывая имперский акцент, обратился я к Диего, – как вы думаете, тьма действительно сгущается?

Диего, который тоже не отрывал глаз от окна, посмотрел мне в глаза. Прокашлялся, разгладил бороду и тяжело вздохнул:

– Кто знает…

– Не так давно общался с торговцами вашими. Говорят, по всей империи только и говорят, что о надвигающейся тьме – ветеранов вербуют, добровольцев…

Диего опять вздохнул:

– Люди о многом болтают.

– Это мне говорит бывший посол Дер’Грихтер или охотник на чудовищ Диего? – я внимательно смотрел в жёлтые глаза друга.

– Я давно ушёл с поста.

– И всё-таки?

– Не вся тьма изгнана. Думаешь, почему я направляюсь в Предел?

Я пожал плечами:

– Рейнеры, рейнеры…

Диего поменялся в лице. Нахмурился, прищурился, чуть наклонил голову и так пристально засверлил меня взглядом, что сделалось дурно:

– Засранец, – многозначительно отчеканил он. – А почему сам прибыл в Предел? Соскучился по здешним пепелищам?

– Если бы, – прыснул я, скрестив руки на груди.

– Рассказывай, – строго сказал он.

Я же закрыл глаза:

– Ты наверно сам догадался… но признаюсь, они по другой причине приходили.

– Не наёбывай меня, Марко, даже не пытайся. Новости о том, что за тобой гоняются наёмники, не удивляют меня – сколько раз такое случалось.

– Кхм, – я сглотнул, – тогдя…

– Что произошло в Генуе? – благо Диего сказал это тихо.

Я потянул за ворот – что-то, будто бы изнутри, душило меня, перекрыло воздух.

– Понимаю, это не территория империи, частичка бывшей теократии, по сравнению с деяниями церкви Единого это капля в море…

– Я пытался остановить пламя, – внутри что-то щёлкнуло. Щёлкнуло так сильно и больно, что я до хруста сжал ладони в кулак. – Генрих… он стал одним из них… Диего, клянусь всем, что у меня есть – я не хотел этого.

Но Диего лишь вздохнул:

– Так значит, это сделал он?

– К сожалению… пламя охватило большую часть города…

– Как давно он стал одним из них?

– Не знаю, – внутри всё горело, – может полгода назад… может…

Диего сверлил меня взглядом, от которого начала кружиться голова.

– Прости… я надеялся, что он будет сильнее, что сохранит рассудок… но теперь я здесь, с его кровью на острие меча и ненавистью Антуаннеты.

– Марко, – теперь голос и взгляд Диего стали мягче, – ты не виноват.

– Угу, – опустив взгляд, промычал я.

– Думаю… ты подойдёшь.

– Что? Ты о чём?

– Думаешь, я взял тебя – грязного, опустившегося и преследуемого наёмниками, в столицу из жалости? Из чувства долга перед твоим отцом? Думаешь, такой как я возьмёт такого как ты из скуки? Вспомни её величество – она не тот человек, кто приютит бездомного, кто примет слабого.

– Диего…

– Да, Марко, думаешь, ради истребления рейнеров призвали Охотника из Найтмара, бывшего посла империи?

– Я не понимаю…

– Её величество нуждается в том, кто сможет защитить принцессу.

– Но ведь…

– Ты прошёл чрез множество битв, не раз находился в высшем обществе, ты уже был рыцарем, который защитил – пожертвовал городом ради графини, но защитил. Что ещё требуется от такого как ты?

– А ты?

– А я, Марко, – Диего ухмыльнулся, – слишком стар. Настолько, что даже королева знает меня сначала как истребителя монстров, а лишь потом как человека, как уроженца Найтмара, как бывшего посла. Не потому ли я приехал сюда, при всём богатстве, как простой Охотник? Ты правильно думаешь, королеве тоже нужен защитник, которого она хорошо знает… слишком хорошо…

– Но почему ты не сказал сразу? – возмутился я.

– Хотел понаблюдать, – пожал плечами и добродушно (насколько это возможно) улыбнулся Диего. – Уж извини, слишком долго при дворе служил.

***

Остаток пути я молчал. Подобные выпады Диего совершал лишь дважды: первый – когда стал послом, второй – сейчас. И оба раза находясь в Стальном Пределе. Кажется, или северный климат на него плохо влияет?..

А тем временем мы пронеслись сквозь ночь в новый день.

Подгорные равнины – так назывались окрестности столицы. Огромное поле, уходящее за горизонт. Это не отпечаток войны – естественный процесс. Некогда непроходимый лес из сказок вырубили много веков назад, чтобы возвести её – цитадель у подножия северной горы, второй по высоте во всём мире. Цитадель, а ныне величественный дворец королевы Стального Предела, башни которого уходили высоко в небо – их было видно издалека.

Спустя час я различил и сам дворец. А под ним – город. Большой и величественный, будто из древних легенд: башни, чёрные, высокие, увенчанные стальными шпилями на синих крышах, которые блестели на солнце так ярко, что резало глаза после недели серого неба. Из-за стен поднимались крыши домов, поместий – высоких, даже выше маргардских, дым из тысяч труб, золотые купола соборов и флаги – красные, синие, белые, которые развевались на ветру, будто город праздновал победу, которой не было. А в предместьях столицы раскинулись фермы – когда мы оказались в низине, они стали хорошо различимы. Где фермы, там и скопления домов, невысоких, максимум в три этажа, но каменных. Вся столица и окрестности будто готовились к празднику…

– Занимательно, – хмыкнул Диего, а после глянул на меня, – как давно ты бывал на праздновании Новолетия? Помнишь, в Эндгарде неделю празднуют?

– А здесь, будто один день как неделю собираются, – прислонившись к окну и с интересом ребёнка разглядывая, как украшают дома, говорил я.

– Такой уж народ, – ухмыльнулся друг, – столичные готовятся заранее, с первым снегом… а он в этом году поздний…

Механическая карета остановилась у одного из скоплений домов в предместьях столицы. Выходя, я подслушал, как аристократы оживлённо обсуждают грядущее Новолетие. Забавно…

Здесь, в предместьях, в столице, торжество жизни, а по ту сторону, там, за подгорными равнинами – пепелища. В радиусе двух дней пути: сожжённые деревни, виселицы, могилы без крестов, вороньё, что уже не улетало на зиму. Как будто кто-то взял нож и отрезал войну и все её последствия ровно по границе равнин.

Стража у украшенных флажками ворот города была в начищенных до блеска доспехах, с гербами Стального Предела – серебряный волк на чёрном фоне. Они узнали Диего, поклонились, пропустили без слов. Меня же окинули взглядом: грязный плащ, рука на рукояти меча, лицо, которое давно не знало бритвы. Один из стражников всё-таки спросил, перегородив мне путь алебардой:

– Имя?

– Марко Стальгольм.

– Проход – двадцать крон.

Я возмутился, нахмурился, вгляделся в розовое, отъевшееся лицо стражника, которое отчего-то показалось знакомым:

– Данэль? – с подозрением спросил я, но продолжил. – Знавал я одного такого…

Стражник улыбнулся:

– Не-а, – и отчеканил. Улыбка стала ехидной. – Данэль мой брат. Я – Кристоф.

Я цыкнул. Был бы Данэль, припомнил бы должок… немало историй с той войны скопил.

– Так, Кристоф, послушай, – хмурился я.

Но в разговор вмешался Диего:

– Он со мной, – и кинул что-то на лапу стражнику.

– Да, конечно, господин, – и даже поклонился Диего под мой разочарованный вздох.

– И что это было? – поравнялся я с Диего.

– Печать. Королевская. Я разве не рассказывал о ней? – и подозрительно фальшиво изобразил удивление.

Я опять цыкнул, разочаровавшись в абсолютном неуважении к прошлому и бывшим защитникам чересчур торжественного городишки.

Однако улицы Предела были вымощены белым камнем, по ним ехали кареты с гербами, дамы в мехах шли под руку с кавалерами в бархате, дети катались на коньках по замёрзшему каналу, где когда-то текла кровь. В воздухе пахло свежим хлебом, корицей, местным горячим вином и дорогими духами. На площади уже ставили новолетнюю ель – огромную, в четыре человеческих роста, украшенную серебряными колокольчиками и свечами. Торговцы кричали: «Горячие каштаны! Медовуха! Сувениры с победы!» Будто войны не было. Будто в двух днях пути не висели дети, точно эти украшения на ели и фасадах домов.

Я остановился посреди площади и почувствовал, как внутри всё сжимается. Диего встал рядом, положив руку мне на плечо.

– Так всегда, – сказал он тихо. – После каждой войны. Сначала прячут трупы, потом делают вид, что их никогда не было.

– А мы? – спросил я.

– А мы просто живы.

Пошли дальше – мимо фонтана, где вода всё ещё текла – чудо, после всего. У одного из соборов, где уже готовились к праздничной службе, пел хор, звонили колокола, и звук был такой чистый, что резал по живому. А у витрин, где продавали игрушки, сладости, платья, будто мир не разваливался на куски – улыбки. Настоящие? Фальшивые? Уже и не разобрать.

Я невольно вспомнил прошлое, когда пять лет назад небо раскололось белым лучом. Мы стояли на этой же площади Стального Предела – тогда она ещё называлась Площадью Последнего Дня. Вокруг лежали тысячи тел. Наши и их. Вампиры, обращенные кочевники Цинии, нежить, жнецы в чёрных плащах. И наши – солдаты, охотники, дети, женщины, старики. Запах стоял такой, что даже через столько лет я чувствую его во сне: горелая плоть, кровь, порох, вонь серы и азота от магических разрядов.

Помню, как Диего шёл первым, в рваном плаще, чёрный от запёкшейся крови, с мечом, который казалось, невозможно было отмыть. Я шёл за ним, держа в одной руке флаг Маргарда, в другой – отрубленную голову одного из полководцев орды. Мы искали выживших, но нашли только крики.

На северной стене ещё висели тела наших разведчиков – их распяли вверх ногами и оставили как предупреждение. Я снял их сам. Один был мальчишка лет шестнадцати, из моего отряда. Звали Лука. Он просил меня взять его с собой на «последний бой». Я взял, а он умер первым.

Потом мы вышли на площадь, где стоял костёр. Высотой с трёхэтажный дом. Сверху тела высших вампиров, а снизу – наши. Кто-то из магов поджёг его магическим огнём, чтобы не встали. Пламя было зелёным. Мы стояли и смотрели. Никто не говорил.

Я помню лицо Диего в тот момент: он смотрел на огонь, на то, как он поглощает павших. Ни один мускул на лице его не дрогнул, но глаза, жёлтые, казалось горели тем же пламенем.

Я спросил:

– Ты знал кого-то из них?

Он ответил:

– Я знал их всех.

Мы не спасли и половины города. Мы не успели спасти половину мира. Мы только успели выиграть битву в войне, которой казалось, не было конца...

На следующий день начали хоронить. Три недели. Я копал могилы, пока руки не стали кровавыми мозолями. Потом пришёл приказ: «Город восстанавливать. Праздновать победу». Я смеялся тогда тремя днями. Без остановки. Потому что иначе – выть.

А теперь я стою на этой же площади, и здесь готовятся к празднику. Дети смеются. Женщины в мехах покупают сладости. Мужчины пьют горячее вино и рассказывают, как «мы их всех порвали». И никто не помнит, что под этим белым камнем – кости. Тысячи костей. Я остановился посреди площади и почувствовал, как внутри всё сжимается до размера одной единственной мысли: «Мы победили. А они просто спрятали трупы».

– Ты уверен, что мы в том же мире? – спросил я друга.