Любовь без срока давности

Род баронов фон Кнорринг хорошо известен в царской России, он дал ей много военных, в основном, морских офицеров (один из них погиб на «Петропавловске» вместе с адмиралом Макаровым). После Октября большинство тех, кто выжил, эмигрировали. Моя история – вымысел, но все могло случиться и так…

Все, что связано с событиями Великой Отечественной войны, основано на реальных историях, в частности, моего отца, ушедшего в партизаны в 11 лет, при этом бывшего сыном врагов народа; его друзей, воевавших в партизанах, подпольщиках и воинских частях в возрасте от 8 до 13 лет, его рассказах о том, что у них в отряде были немцы-антифашисты, а в городской больнице – врач-немец, снабжавший подпольщиков лекарствами. Я пишу во многом реальную историю реальных людей, не называя настоящих имен.

Чернышевы:

Роман Сергеевич Чернышев, граф, отставной полковник, участник войны 1812 года и заграничных походов, осужден «по делу 14 декабря»

Варвара Павловна Белокриницкая, его жена

Граф Сергей Романович, (1834–1913)

Графиня Аполлинария Павловна (1842–1910)

Василий Сергеевич (1869–1967)

Аглая Ильинична /в девичестве Закревская/ (1882–1978)

Дмитрий Сергеевич (1880–1972)

Гликерия Александровна /в девичестве Аристова/ (1885–1980)

Васильевичи:

Ольга (1905–1952)

Павел Певницкий, ее муж (1902–1941)

Варвара Певницкая (1922–2014)

Федор Воронихин, ее муж, погиб в 1944

Ольга Федоровна, 1944 года рождения

Максим Андреевич Петровский, ее муж, 1940 года рождения

Аглая Максимовна, 1966 года рождения

Павел Витольдович Заславский, ее муж, 1962 года рождения

Варя, 1997 года рождения

Дмитриевичи:

Сергей Дмитриевич(1906–1929)

Елена, его жена (1911–1930)

Дарья Дмитриевна (1908–2000)

Роман Сергеевич, 1930 года рождения

Екатерина Игоревна, его жена, 1934 года рождения

Сергей, 1962 года рождения

Мария, его жена, 1970 года рождения

Роман, 1995 года рождения

Ольга, 1998 года рождения

Курцевичи:

Вацлав (1903–1953)

Марыся (1909–1947)

Стефания, 1934 года рождения

Инт Аузинс, ее муж (1928–2015)

Андрис, 1969 года рождения

Илзе, его жена, 1973 года рождения

Маргит, 1994 года рождения

Валдис, 1995 года рождения

Кнорринги

Барон (Фрайгерр) Богдан-Людвиг фон Кнорринг (1878–1944)

Кристиан-Теодор (1920–2008)

Константин (Конни), 1930 года рождения

Марта, его жена, 1937 года рождения

Йохан, 1964 года рождения

Кристиан, 1994 года рождения

Стояновы:

Андрей Дмитриевич, 1921 года рождения

Елена, его жена (1933–1972)

Варвара Андреевна, 1953 года рождения

Владимир, ее муж, 1950 года рождения

Дарья, 1976 года рождения

Дмитрий, ее муж, 1974 года рождения

Алена, 1998 года рождения

Александр, ее муж, 1994 года рождения

Варя, 2019 года рождения

Потсдам/Бабельсберг

апрель 2019 года

– Петер, как классно, что я тебя встретил. Есть дело, – темноволосый голубоглазый парень с легкой небритостью окликнул приятеля, с трудом пытающегося упихнуть в операторский кофр видеокамеру и пару запасных кассет.

– Опять будем снимать в каком-нибудь захолустье, Крис? – откликнулся тот. – Помоги лучше.

– Тебе совсем неинтересно? – немного обиженно произнес первый. – А я надеялся…

– Так я не отказываюсь с тобой работать, – Петер наконец справился с камерой. – Давай, рассказывай.

– Хочу сделать фильм в России, – начал Кристиан, но приятель не дал ему договорить:

– Все-таки та история с дедом не дает тебе покоя? Стоит ли?

– Не знаю, – пожал плечами чернявый, – попробовать однозначно надо. Сценарий я уже написал.

– Реально? Ну ты даешь. Я думал, пока одни разговоры, – Петер протянул руку, – дай почитать. Утвердили?

– Нет еще. И там в основном наметки, – немного стушевался Кристиан. – По рассказам деда. Хочу знать окончание истории.

– Он так и не нашел?

– Если бы. Нет, конечно. А я хочу найти и узнать, наконец, всю правду.

– Всю ты не узнаешь никогда, – пожал плечами Петер, – но выслушать вторую сторону – почему нет? Я с тобой.

– Тогда дело за малым – билеты, виза и маршрут.

– Нет ничего проще. Моя старая подружка Агнесс, ну та, беленькая, работает в Турагентстве. Она нам все и оформит.

– Точно, я как-то про нее не подумал, – радостно улыбнулся Крис. – Сценарий пришлю на почту. Посмотри со своей стороны, как снять повыигрышнее, хорошо?

– Не вопрос, – Петер уже заразился энтузиазмом друга, как оно обычно и бывало в их совместной работе. – Как будет называться фильм?

– Любовь без срока давности.

Германия. Оstseeküste, остров Рюген,

небольшая деревушка Каров

Май 2019 года

– Дед, я еду в Россию, – Кристиан подошел к старику, сидящему в кресле-качалке на открытой террасе двухэтажного дома, крашеного белой краской, и остановился в нерешительности.

– Уверен, что стоит копаться в прошлом Тео? Кто знает, какие скелеты ты вытащишь на свет Божий, – старик тяжело вздохнул. – Прикури мне сигарету, протез натирает, не могу носить, – он немного повернулся, отчего накинутый на плечи плед сполз, и стало заметно, что левый рукав рубашки мужчины пуст и просто аккуратно заправлен в брюки.

– Держи, – Крис прикурил сигарету и вставил ее в правую руку деда, – что-нибудь еще?

– Да нет, Марта сейчас принесет чай и пирог. Специально испекла к твоему приезду, – он тепло посмотрел на внука. – Только, сдается мне, ничего кроме разочарований эта поездка тебе не принесет.

– Почему, дед? – Кристиан сел на скамейку у ног старика, держа пепельницу так, чтобы тому удобно было стряхивать. – Дядя Тео столько рассказывал, и дневники, ты же сам мне их дал. Это же не просто так.

– Просто, не просто, – старик сердито затушил окурок. – Дурак был, потому и отдал. Последняя воля брата, – тонкие губы скривились в усмешке. – Сколько тебе было, когда Тео не стало – десять, двенадцать?

– Четырнадцать.

– Все равно. Забыл бы. А теперь вот, – но старик не успел договорить, что именно «вот»: в дверях появилась пожилая женщина в светлом платье с накинутой на плечи шалью.

– Конни, Крис, хватит спорить, давайте к столу, – на сервировочном столике, который Марта (а это была именно она) вкатила в комнату, стояло блюдо с пирогом, фарфоровые чашки и небольшой чайник. Она быстро стала выставлять все на круглый стол, стоящий в одном из углов террасы. – Кристиан, мальчик мой, принеси кипяток, – обратилась фрау Кнорринг к внуку. Он тут же умчался в глубину дома и через пару минут вернулся с электрическим чайником ядреного мятного цвета.

Когда все расселись за столом, а разговор переметнулся на погоду и успешно сданную Крисом сессию, бабушка спросила, не завел ли внук новую подружку. Это было сказано как бы между прочим, но по тону Марты и тому, как загорелись ее глаза, становилось ясно, что личные дела Кристиана очень ее интересуют.

– Ба, какая подружка? Мне диплом снимать, – попытался отшутиться Крис, отрезая себе второй кусок пирога. – До чего ж вкусно. Бабуля, я люблю тебя.

– Воспитанные люди с набитым ртом не разговаривают, – Марта привычно сделала внуку замечание и потрепала его по плечу. В этом жесте было столько любви, что сразу было видно – бабушка абсолютно не сердится, внук у нее любимый, и его приезду очень рады.

Вообще, можно сказать, что Крис с детства купался в любви, особенно у старшего поколения – еще бы – единственный внук на трех дедов и целых пять бабушек (две сестры Тео и сестра Марты так и остались старыми девами). Марта говорила, что такое было время: многие боялись или не хотели заводить детей, потому отец Кристиана – единственный ребенок. И сам он – единственный. Зато у его оператора Петера – два брата и три сестры, там, вероятно, ничего не боялись.

Кристиан часто думал – почему так, но ответа не находил, а старики отмалчивались. Лишь однажды дядя Тео в ответ на очередной вопрос внучатого племянника об одиночестве приоткрыл ему тайну своей любви.

Они вот так же сидели в этом доме – дядя Теодор в кресле-качалке, маленький Крис (он тогда только окончил первый класс) – на скамеечке у его ног.

– Понимаешь, малыш, когда ты кого-то очень сильно любишь, то всем сердцем и всей душой стремишься к этому человеку, – бледно-голубые, почти выцветшие глаза старого Тео смотрели куда-то вдаль, поверх головы мальчика. – И даже если знаешь, что, возможно, вы никогда больше не встретитесь, сердце не перестает любить. Тот человек поселяется там навсегда, и места для кого-то другого уже просто нет. Если любовь настоящая, она и со временем не остынет, и она – одна и навсегда. Можно сделать вид, что все прошло, но это неправда, а зачем лгать – себе, другому? Вот так и вышло, что я не женился. Но я не одинок, моя любовь со мной, а твой отец мне как сын, ты – и мой внук тоже, а не только Конни, правда же?

Мальчик кивнул и улыбнулся, хотя на самом деле ему хотелось плакать. Словно почувствовав это, Тео положил свою большую руку на голову ребенка и погладил его по волосам.

– Сейчас ты еще мал, но я завещаю тебе свои дневники, там ты все и прочтешь. Вот подрастешь немного, тогда, – теперь уже улыбался старый Теодор.

– А ты, ты сам мне расскажешь? – сердце Криса отчего-то замерло, а потом пустилось вскачь. – О любви?

– Если успею, – вздохнул Тео. – Я уже очень стар.

– Успей, пожалуйста, – Крис снова чуть не заплакал.

Теодор молча подхватил его на руки и усадил к себе на колени:

– Ты очень похож на меня, Крис, и не только внешне, но и по характеру, такой же нетерпеливый.

Сейчас вспомнив неожиданно этот разговор, Кристиан подумал о том, что в свои двадцать пять ни разу еще не испытывал такой любви, как та, о которой говорил дядя Тео. Влюбленности, интрижки, отношения, на третьем курсе он даже чуть не женился, потому что решил, что Беата залетела, но когда выяснилось, что это просто дисфункция, оба вздохнули с облегчением – ни Крис, ни Беа не хотели пока связывать себя семейными узами.

«Узы брака, интересно, почему именно так? Узы это оковы, то есть брак – тюрьма, ну или что-то вроде этого. Впрочем, если посмотреть на моих родителей – так оно и есть, а у деда – совсем иначе. Марта вышла за него – калеку, не побоялась его прошлого, и сына родила, правда, одного, но они уже сколько лет вместе, и она души не чает в своем Конни, это видно. Так отчего зависит, будет ли семейная жизнь тюрьмой? Раньше – понятно, родители сговорились, дети поженились, сейчас же все иначе. На свадебных фотографиях мама с отцом такие счастливые, значит, тогда любовь была... Куда все уходит? И почему все-таки узы? Стоит погуглить, – он усмехнулся и посмотрел на деда с бабушкой. Старик задремал, и Марта аккуратно укрывала его пледом. – Ну какие тут узы?»

После чая Кристиан помог бабушке с посудой, потом взял одну из тетрадей Тео, которые привез с собой, и пошел к морю. Спрятавшись за большим валуном от ветра, он сел на камень поменьше и достал дневник. Это была самая первая тетрадь – Кристиану-Теодору фон Кноррингу только исполнилось десять, и случилось сразу два важных события – у него родился младший брат Константин, а сам он поступил в кадетский корпус. Останься они тогда во Франции, возможно, жизнь старого Тео сложилась бы иначе. Да не только его, всей семьи.

Из дневников барона Кристиана-Теодора фон Кнорринга

1 ноября 1930 Виллье-ле-Бел

Приехали в корпус. Завтра экзамены. Надеюсь выдержать.

Генерал Римский-Корсаков с папА за руку поздоровался. Владимир Валерианович. Смотрит строго, а глаза добрые, как у гранпапА.

5 ноября 1930

Испытания прошел. Первый класс. Так боялся, что буду в приготовительном. Почти все мальчики старше, у некоторых братья окончили Морской корпус в Бизерте. Это где-то в Африке. Очень жаль, что его больше нет. Слышал, учитель словесности говорил, что я лучше всех. Сказать папА? Не скажу, это гордость. Познакомился с Лодей Голиковым и Сержем Клепацким. Они из Югославии и очень смешно говорят по-французски.

8 ноября 1930

Сегодня Михаил Архангел, молебен и первый день занятий. А в России Собор Бесплотных только 21, так папА сказал. Я не совсем понял эту путаницу с юлианским и григорианским календарем, запомнил только, что у них была путаница. Он служил в Хельсинки, тогда этот город иначе назывался, и Финляндия была Россия, но календарь был разный. Где-то даже есть его старые открытки в Петербург, там на штампе почты даты почти в две недели разницы.

На открытии были Их Высочества Князь Гавриил Константинович и князь Никита Александрович.

11 ноября 1930

Первый урок Закона Божьего. Батюшка был страшно удивлен, что я православный. А я удивлен тому, что он удивлен – мы же русские. Наш род издавна России служит. Мой дядя на «Петропавловске» погиб. Отец, правда, говорит, что мы немцы, и это так, но почему немецкий барон не может быть православным?

20 ноября 1930

Кто-то привез календарь из России, а там больше нет дней недели – только пятидневки какие-то. Он весь цветной, надо запомнить свой цвет, и знаешь, когда выходной. Как во Франции – папА читал – жерминаль, термидор, брюмер – так они называли месяцы. Там все очень плохо кончилось.

28 ноября Святителя Феодора Ростовского

День Ангела. Из корпуса отпустили домой еще вчера, в корпусе храм будет готов к службе к Рождеству. Утром с папА были на Рю Дарю, я приобщился, получил просфору. На пути домой папА рассказывал про Александро-Невскую Лавру в Санкт-Петербурге. Он упорно не называет этот город по-новому. Говорит, там очень красиво, и в Морском соборе Кронштадта. Только вот что там сейчас – сестрица Веро говорила, в газетах пишут, все церкви сносят. Не могу сказать, что я верю, но служба нравится, красиво, и подарки ко Дню Ангела люблю получать, а исповедоваться боязно. ПапА про крестного рассказывал, он в России остался. Герой войны. ПапА не знает, что с ним, раньше письма приходили, а уже лет пять, как нет вестей.

3 декабря 1930

Начались экзамены. У меня пока все хорошо. Как странно многие мои товарищи говорят по-русски и пишут плохо. Спросил Котю Радищева, а он в ответ: «Маменька француженка, русского не знает, вот и говорят по-французски». Отец с ним занимался до корпуса и нянюшка в детстве русская была. Понятно, откуда у него иногда такие слова, как у нашей кухарки старенькой. Кроме нее никто так не говорит.

У меня латынь плохо идет, но я стараюсь. Если на всех экзаменах получу 12, папА договорится в манеже, на каникулах буду заниматься. Кроме меня с титулом Ники Репнин, князь, старинного рода, но не кичится этим. Мы с ним всегда соперники – в учении, гимнастике. Друг хороший.

6 декабря. Никола зимний

Праздник корпуса. Было много народу и ЕИВ Великий князь Кирилл Владимирович, я читал «Полтаву» запнулся, но выправился. Устал.

25 декабря. Рождество

Службу стояли в нашем храме, потом елка и каникулы. Десять дней – до самого Крещенского Сочельника. Домой.

1 января 1931 года, Париж

Новый год. Тихо. Все спят. Подарок мамА под подушку положила. Красивая тетрадь в настоящей коже. Буду в ней писать. На Рождество дома было много подарков под елкой и сладкого. Но я больше всего рад был, что дома, сестрицы такие милые, а малыш Конни смешной. Когда уже он вырастет, и я смогу с ним играть? (несколько строк вымарано) Только дома понял, что скучал.

6 января. Богоявление

Снова в корпусе. Все Святки гулял, не писалось. Даже не читал ничего. МамА вечерами вслух читала Джека Лондона «Белый клык». Сестрицы плакали. Я нет (зачеркнуто) плакал у себя в комнате. ПапА говорит – мальчики не плачут, но иногда можно. Это иногда.

7 февраля 1931

Много учился, не мог писать. Котя Радищев увидел, что пишу, посмеялся. Репнин осадил его. Уважаю.

16 февраля. Мытаря и Фарисея

Покаяние поют, а на улице тепло, гулять хочется. И нет покаяния. Не люблю пост, говение, исповедь. Батюшка на Рю Дарю добрый, а тут строгий. Не нравится ему, что я барон.

Кристиан отложил тетрадь и посмотрел на море. Солнце постепенно спускалось вниз, подкрашивая воду в красный цвет – завтра будет такой же ветреный день, скоро стемнеет, и читать станет нельзя, да и Марта будет волноваться, надо возвращаться. Самого Криса вопросы веры и религии заботили мало. В детстве его крестили в лютеранской церкви, потому что она была рядом с домом. Матери-атеистке было все равно (они с отцом даже не венчались, а просто расписались в ратуше), а отец не стал настаивать, сказав лишь, что сын сам выберет, в какой храм ходить, когда вырастет, и вообще – Бог един. Кристиан так и не выбрал, да и зачем? В глубине души он верил, что наверху что-то или кто-то есть, но понимал под этим скорее некий Высший разум, судьбу, если угодно, доверял своей интуиции и абсолютно не боялся разного рода примет.

Посидев еще немного и полюбовавшись закатом, Крис вернулся в дом, нашел на столе прикрытый тарелкой и укутанный полотенцем ужин, поел и вышел на крыльцо покурить. Небо было угольно-черным – ни луны, ни звезд, только стрекотали в траве кузнечики или какие-то другие твари. Он уселся в дедовское кресло, укутался в плед и снова задумался.

Киношкола в Бабельсберге, где он учится, носит имя Конрада Вольфа, режиссера-коммуниста, одного из идеологов соцреализма в немецком кинематографе. И, тем не менее, многие его фильмы интересно смотреть, особенно с профессиональной точки зрения, и Петер всегда восторгался операторской работой. А ведь оператор Вольфа Вернер Бергманн – совсем из другого теста. Они родились в семьях – антагонистах и воспитаны были так же: коммунист Вольф и член хайот Бергманн. Вообще, судьба Бергманна похожа на судьбу старого Конни. Только тот не нашел своего Вольфа, поэтому остался практически не у дел. А эти двое сняли много хороших фильмов, причем, в удивительном единении режиссуры и изобразительного ряда.

«Вот так идут по жизни два человека, существуя, казалось бы, в совершенно разных Вселенных, а потом встречаются – и с полуслова понимают друг друга. Так и у Тео было». – Кристиан вздохнул, аккуратно положил окурок в пепельницу, встал с кресла и пошел к себе на мансарду, стараясь, чтобы лестница не очень скрипела – старики спали чутко.

Уснул Кристиан не сразу, продолжая мысленно беседовать со старым Теодором, наверное, поэтому ему снилась большая ярко расцвеченная огнями бальная зала и танцующие пары (почти как в недавней экранизации Лео Толстого от ВВС), среди которых – барон Кристиан-Теодор в белом мундире и какая-то девушка. Очень похожая на ту, что на рисунках в дневниках, только одета она была не в вязаную кофточку и бесформенную длинную юбку, а в белое бальное платье. И на ногах у девушки – хрустальные туфельки, а не грубые мужские ботинки.

Проснувшись, Крис даже немного расстроился, что это всего лишь сон, но еще больше его огорчило то, что по рисункам Тео найти девушку из его юности в России будет практически нереально. Он даже не знал, откуда она, а там так много городов. Можно было отталкиваться от места, где они встретились, но, кто знает, как она попала в тот город – может, на каникулы к родным приехала, он же ездит к деду в Каров. После войны девушка могла оказаться где угодно, даже в тюрьме, если кто-то донес, что она общалась с немцами (слово фашист Крис никак не мог применить к старому Теодору).

Когда он затевал эту историю с фильмом, все казалось достаточно понятным и реальным, но чем дальше продвигалось написание сценария, тем больше уравнений с несколькими неизвестными сразу приходилось решать.

Крис помнил, как ездил со стариком Тео во Францию на кладбище Пер-Лашез, когда из России привезли кадетское знамя Версальского корпуса (так его называли). Шестилетний Кристиан с интересом наблюдал тогда за стариками с военной выправкой, которые пели по-русски что-то про гордого орла, обнимались и смеялись, как мальчишки. Путем поиска в Интернете нашлись и имена, но Андрей Шмеман, единственный кадет, помнивший барона Кнорринга, умер десять лет назад. Песню Крис тоже нашел, даже запомнил из нее два куплета и иногда пел их под гитару:

Нас воспитал орел двуглавый,

Смертельно раненый в бою,

Покрытый громом вечной славы,

Он не склонил главу свою.

Погибла мощь былой России,

Пал Крым под натиском врагов,

И вот уже сыны России

У чуждых сербских берегов.

Но ясности в распутывании истории барона они ему не дали. И дед, как оказалось, тут не помощник, хотя он, конечно, много что знал, но считал затею Криса пустой и нелепой. С одной стороны, Кристиан деда понимал – сколько ему самому пришлось пережить неприятных минут из-за того, что в апреле 43-го его заставили вступить в HJ, а потом призвали в армию. Даже тяжелое ранение не спасло Конни от презрения всех этих партайгеноссе, братьям Кноррингам с трудом удалось пройти денацификацию, хотя, если говорить честно, у многих партийных деятелей тоже рыльце в пушку, воевало почти все мужское население Германии. Конни к тому же попал на фронт совсем мальчишкой, а Теодор всегда был против наци!

Да, он состоял в РОВС и, как многие русские эмигранты, считал, что борьба с большевиками – не борьба против России, и в армию Вермахта был направлен как переводчик, но все равно все последующие годы в социалистической Германии и Конни, и Тео о войне предпочитали не говорить. Крис знал доподлинно, что с его отцом старый Теодор своей тайной не поделился – он начал говорить об этом только с Кристианом, когда пали и Берлинская стена, и железный занавес в СССР.

Почему он раньше не расспросил Тео подробнее, – не раз теперь сокрушался Крис, понимая, как ему не хватает информации, но даже в последние годы жизни барона он был подростком со своими интересами и желаниями, в круг которых старые дневники и мифическая любовь двоюродного деда не сильно вписывались.

Оставалось снова читать дневники и рыться в архивах, надеясь, что там найдется хоть какая-то зацепка. Крис вспомнил, что отец его однокурсницы Беаты (да, той самой) служил в Штази. Конечно, сейчас он уже на пенсии, да и государство другое, но, возможно, у него остались старые связи, и он сможет помочь?

Надо было вернуться в Потсдам и попросить содействия у Беа. «Собственно, почему нет? Расстались мы вполне дружески».