Любовь до последней капли

Утро понедельника встретило меня запахом кофе и звуком дождя по крыше. Я лежала, слушая, как капли барабанят по подоконнику — монотонный ритм, под который так легко снова провалиться в сон. Но будильник уже прозвенел дважды, и отец точно скоро начнет волноваться.

Наш городок, зажатый между горами, словно существовал в собственном климатическом пузыре — здесь всегда было сыро, туманно, и солнце появлялось так редко, что становилось событием, достойным обсуждения. Я натянула джинсы и первый попавшийся свитер — темно-зеленый, с вытянутыми рукавами, в котором можно было прятать ладони.

— Саша, завтрак стынет! — голос отца донесся из кухни вместе с запахом поджаренного хлеба.

Я спустилась вниз, все еще пытаясь пальцами расчесать спутанные после сна волосы. Кухня встретила меня теплым светом и привычной картиной: папа за столом с ноутбуком, очки сползли на кончик носа, кофейная кружка с надписью "Лучший папа" (мой подарок) дымится рядом.

— Первый день нового учебного года, — произнес он торжественно, поднимая взгляд. — Как ощущения? Готова покорять вершины знаний?

— Папа, это одиннадцатый класс, а не восхождение на Эверест, — я плюхнулась на стул и потянулась за тостом.

— Судя по тому, что ты рассказывала про ЕГЭ, разница небольшая, — он улыбнулся и налил мне апельсиновый сок. — Кстати, госпожа Петрова вчера спрашивала, не нужен ли тебе репетитор по алгебре. Ее племянник подрабатывает после учебы.

— Госпожа Петрова лучше бы за своим котом следила, а не за моей успеваемостью, — пробормотала я, намазывая тост джемом. — Вчера опять весь наш двор разрыл.

Отец хмыкнул и вернулся к ноутбуку, но я видела, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Мы молча жевали завтрак под аккомпанемент дождя и шелеста клавиатуры. Это была наша утренняя рутина — спокойная, привычная, уютная.

— В школе что-нибудь новое ожидается? — спросил он, отпивая кофе. — Новые предметы, учителя?

— Вроде нет. Хотя Диана вчера писала, что к нам кого-то перевели из параллельного класса. Но она не уточнила, кого именно. Знаешь же Диану — экономит слова, как будто ей за них платить надо.

— Диана — это которая староста?

— Она самая. Вечно выглядит так, будто только что с обложки журнала сошла, при этом делает вид, что ей на все наплевать.

— Интересная комбинация, — заметил отец. — Ладно, не буду тебя задерживать. Не забудь зонт.

— В нашем городе это как забыть надеть обувь, — я допила сок и встала из-за стола. — Невозможно в принципе.

Путь до школы занимал минут пятнадцать пешком — через старый парк с вечно мокрыми скамейками, мимо пекарни, откуда по утрам тянуло свежей выпечкой, по главной улице с ее вереницей одинаковых пятиэтажек. Зонт приходилось держать под углом — ветер гнал мелкую водяную взвесь во все стороны, и к школе я все равно пришла слегка влажной.

Школа номер семнадцать — серое четырехэтажное здание времен позднего СССР — встретила меня привычным гулом голосов и резким запахом хлорки, которой старательно натерли все поверхности за лето. В вестибюле было душно от испарений мокрой одежды и обуви. Старшеклассники кучковались у батарей, первоклашки с огромными рюкзаками терялись в толпе, учителя пытались пробраться к учительской с чашками кофе в руках.

В коридоре третьего этажа, где располагались кабинеты одиннадцатых классов, народу было поменьше. Здесь витал особый дух — смесь предвыпускной паники и показного пофигизма. Кто-то уже обсуждал репетиторов, кто-то планировал последний год беззаботной жизни.

— Саша, — знакомый голос заставил меня обернуться.

Диана Морозова отделилась от стены, о которую опиралась, наблюдая за утренней суетой с видом римского императора на гладиаторских боях — отстраненно и слегка брезгливо. Темные прямые волосы падали на плечи той самой небрежной волной, которая выглядит естественно, но я знала, что это результат получасовой укладки и правильно подобранного шампуня. Черное пальто было расстегнуто, под ним виднелась темно-синяя водолазка. Руки в карманах, под глазами едва заметные тени — след вчерашнего сериального марафона или ночного чтения.

— Диана, — кивнула я. — Как лето?

— Длинное, — она подавила зевок. — Родители таскали по санаториям. Знаешь, что хуже семейного отдыха? Семейный отдых с оздоровительными процедурами в шесть утра.

Я усмехнулась. Диана обладала талантом превращать любые события своей жизни в историю страданий, при этом умудряясь выглядеть так, будто только что вернулась со светской вечеринки.

— К нам Соколова перевели из параллели, — добавила она, разглядывая свои ногти.

— Соколова? — фамилия звучало смутно знакомо, но я не могла вспомнить лицо.

— Который вечно болеет, — Диана чуть повела плечом. — Честно? Не думала, что он вообще в школе появится. В прошлом году его видели раза три. Может, четыре, если считать тот раз, когда он пришел за справкой.

— И зачем его к нам перевели?

— Откуда я знаю? — в ее голосе проскользнула ирония. — Может, в углубленке не тянет. Может, расписание удобнее. Может, кинули монетку. Мне все равно не платят за то, чтобы я вникала в административные решения.

Она достала телефон, пробежала взглядом по экрану и снова убрала его в карман одним плавным движением.

— Первым уроком литература. Мария Петровна обещала начать год с чего-нибудь вдохновляющего. Готовься к Достоевскому.

Звонок — резкий, пронзительный, словно пожарная сирена — прервал наш разговор. Толпа в коридоре пришла в движение, нехотя потянувшись к кабинетам. Первый день учебы всегда был похож на попытку запустить старый двигатель — много шума, скрипа, и непонятно, заведется ли вообще.

Наш кабинет литературы находился в конце коридора — номер 312, с вечно скрипящей дверью и портретом Пушкина, который смотрел на входящих с легким укором. После изучения его биографии и подробностей о изменах и бесконечных вызовах на дуэль, я не могла смотреть на него без укора в ответ.

Я заняла свое привычное место — третья парта у окна, золотая середина класса. Отсюда было видно и доску, и двор, где сейчас дождь превращал футбольное поле в болото.

Вика Вольская села рядом, углубившись в толстую книгу. Ее темно-каштановые волосы были собраны в небрежный хвост, на носу — очки в тонкой оправе, которые она надевала только для чтения. Рядом с ней пристроился Егор, пытаясь заглянуть в книгу через ее плечо.

— Что читаешь? — спросил он, наклоняясь ближе.

— "Сто лет одиночества", — ответила Вика, не поднимая глаз.

— Звучит депрессивно.

— Звучит как название моей автобиографии, — вставил Никита Ларин, проходя мимо к своему месту на последней парте.

Он выглядел как всегда — взъерошенные светло-русые волосы, мятая рубашка, вид человека, который встал за пять минут до выхода. Бросив сумку на парту, он развалился на стуле с видом римского патриция, уставшего от мирской суеты.

— А, Соколов! — внезапный возглас Никиты заставил весь класс обернуться к двери. — А я думал, ты уже умер. Выглядишь паршиво, чел.

Тишина повисла в воздухе, плотная и неловкая. В дверном проеме застыла фигура, которую я смутно помнила по школьным линейкам и общим фотографиям — всегда где-то с краю, всегда размытая, словно человек-призрак.

Матвей Соколов. Теперь я вспомнила не только имя, но и редкие появления этого парня в школьных коридорах. Он стоял, держась за дверной косяк, и эта опора явно была ему необходима. Высокий, но сутулый, словно пытался занимать меньше места в пространстве. Худой до болезненности — даже сквозь мешковатую толстовку были видны острые углы плеч и ключиц. Темные круги под глазами делали его похожим на персонажа Тима Бертона.

Темные волосы падали на лоб неровными прядями, и он устало отвел их в сторону — жест, в котором читалась привычка. На бледной коже проступали тонкие голубоватые вены, особенно заметные на висках и тыльной стороне ладоней.

— Еще не умер, — ответил он тихо, и в классе стало еще тише. — Но работаю над этим.

Никто не засмеялся. Даже Никита выглядел слегка сбитым с толку — его шутка повисла в воздухе как неудачный выстрел. Матвей прошел через класс к единственной свободной парте у стены, двигаясь медленно, осторожно, словно шел по тонкому льду. Каждый шаг, казалось, требовал сознательного усилия. Сумка в его руке выглядела неподъемной ношей, хотя была обычным школьным рюкзаком.

Он сел, сгорбившись над партой, и достал потрепанный учебник литературы — корешок был заклеен скотчем, обложка исписана мелкими пометками. Открыл на случайной странице и уставился в текст, хотя было очевидно, что он не читает — просто использует книгу как щит от любопытных взглядов.

— Соколов, опять опаздываете, — Мария Петровна вошла в класс почти сразу после Матвея, даже не взглянув в его сторону — отработанная реакция на хроническое опоздание. — Надеюсь, в этом году вы будете посещать занятия регулярнее.

Он кивнул, не поднимая головы, и что-то тихо пробормотал — возможно, извинение, возможно, согласие. Мария Петровна вздохнула с видом человека, который уже смирился с неизбежным, и начала урок.

— Итак, одиннадцатый класс. Последний год, последний шанс полюбить литературу, — она обвела нас взглядом, останавливаясь на каждом, кроме Матвея. — Начнем мы с Достоевского. "Преступление и наказание". Кто-нибудь читал на каникулах?

Вика подняла руку. Егор тоже поднял — наверняка пытался произвести на Вику впечатление. Я читала, но руку поднимать не стала — не люблю отвечать на уроках.

Пока Мария Петровна рассказывала о Раскольникове и его теории, я украдкой наблюдала за Матвеем. Он сидел, подперев голову рукой, и что-то чертил в тетради — не записи, скорее бессмысленные узоры. Ручка в его пальцах казалась слишком тяжелой. В какой-то момент его сотряс приступ кашля — сухого, болезненного, от которого все в классе поморщились. Он прикрыл рот рукой, пытаясь заглушить звук, но кашель не унимался несколько секунд. Когда приступ прошел, он устало откинулся на спинку стула, и на мгновение закрыл глаза.

— Жалко парня, — шепнула мне Вика. — Говорят, у него что-то серьезное. С легкими или с кровью, точно никто не знает.

— Тогда почему он не в больнице? — спросила я тоже шепотом.

Вика пожала плечами и вернулась к своим записям — аккуратным, структурированным, с подчеркиваниями разными цветами. Я же продолжала думать о странном ответе Матвея Никите. "Работаю над этим" — кто так говорит о собственной смерти? Только тот, кто либо шутит, либо действительно к ней готовится.

На большой перемене столовая превратилась в привычный хаос — очереди к раздаче, споры за столики у окна, запах котлет сомнительного происхождения смешивался с ароматом свежей выпечки из буфета. Наша компания по традиции оккупировала стол в углу — подальше от учительского стола и поближе к выходу.

Диана сидела, подперев голову рукой, и лениво ковыряла вилкой салат, который больше походил на научный эксперимент по выживанию овощей в майонезе. Вика читала книгу, механически поднося ко рту кусочки бутерброда, даже не глядя на них. Егор притащил из буфета целый поднос пирожков — на всех, но на помощь в их истреблении пришел только Никита.

— Кстати, — вспомнила Диана, словно только что об этом подумала, хотя я знала, что она помнит о своих обязанностях старосты постоянно, просто делает вид, что ей все равно. — Нужно выбрать тему для осеннего школьного праздника. Есть предложения? Или мне опять все самой придумывать, а потом выслушивать, почему это скучно?

— Хэллоуин? — предложил Никита с набитым ртом. — Тыквы, костюмы, искусственная кровь. Классика.

— Все банально, — отозвалась Диана, даже не подняв глаз от салата. — Но хэллоуин хотя бы не требует особых усилий. Купил паутину в магазине, развесил, готово. И можно списать любой бардак на "творческий замысел".

— О, какой энтузиазм переполняет нашу старосту, — хмыкнул Никита. — Кстати, новенький уже готов к хэллоуину без всякого грима. Экономия на бюджете.

Он кивнул в сторону дальнего столика, где в одиночестве сидел Матвей Соколов. При дневном свете, льющемся из больших окон столовой, он выглядел еще более потусторонним. Кожа казалась полупрозрачной, под ней просвечивала сеть голубоватых вен. Перед ним стоял поднос с нетронутой едой — картофельное пюре застыло белым холмом, котлета медленно остывала в собственном жире. Сам он читал потрепанную книгу в мягкой обложке, время от времени переворачивая страницы с такой осторожностью, словно они могли рассыпаться от прикосновения. Или, скорее, он сам.

— Не смешно, — буркнула Диана без особого энтузиазма, словно выполняя обязанность по защите слабых. — У человека проблемы.

— Я просто констатирую факт. Кстати, почему его вообще перевели к нам? В классе с углубленкой не потянул?

— Наверное, — Диана наконец отложила вилку, признав поражение в битве с салатом. — Не наше дело. У каждого свои причины.

Но я продолжала наблюдать за Матвеем. Было в нем что-то... неуловимое. Не только болезнь, хотя та читалась в каждом жесте. Способ, которым он держал книгу — бережно, словно она была хрупким сокровищем. То, как он изредка поднимал глаза от страниц, быстро сканировал столовую взглядом и снова погружался в чтение, будто проверял, не изменился ли мир за те минуты, пока он был в книжной реальности.

В какой-то момент солнце прорвалось сквозь тучи — редкое явление для нашего города — и косой луч упал прямо на его стол. Матвей поморщился, словно от боли, и отодвинулся в тень. Книгу пришлось закрыть, и он просто сидел, глядя в окно на мокрый двор, где первоклашки носились по лужам.

— Земля вызывает Сашу, — Вика щелкнула пальцами прямо перед моим носом. — Третий раз зову. Ты с нами?

— Что? Да, конечно, — я моргнула, возвращаясь к реальности нашего стола.

— Ты его разглядываешь уже пять минут, — заметил Егор.

— Просто задумалась, — отмахнулась я, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— О болезненных мальчиках? — Диана приподняла бровь, и в ее голосе появились нотки заинтересованности — редкое явление. — Саша, серьезно? Из всех вариантов?

— Все парни в нашей школе — идиоты, — парировала я, пытаясь перевести тему. — Присутствующие не в счет, конечно.

— Спасибо за исключение, — фыркнул Никита. — Хотя я польщен, что ты считаешь меня нормальным. Это прогресс по сравнению с прошлым годом.

— Я сказала "не идиот", а не "нормальный", — уточнила я. — Это разные категории.

— Философия за обедом, — вздохнула Диана. — Как раз то, чего мне не хватало для полного счастья.

Разговор свернул в привычное русло — Егор рассказывал о новом сериале, который "обязательно нужно посмотреть", Никита вставлял едкие комментарии, Вика лишь время от времени поднимала глаза от книги, а Диана изображала скуку настолько артистично, что это само по себе было развлечением.

Но я то и дело ловила себя на том, что мой взгляд возвращается к одинокой фигуре за дальним столиком. Матвей перевернул еще несколько страниц, потом достал из кармана какую-то таблетку, долго рассматривал ее, словно сомневаясь, и в конце концов проглотил без воды. Поморщился, словно она была горькой, и вернулся к книге.

Звонок на урок прозвучал неожиданно громко, заставив половину столовой вздрогнуть. Началось обычное пост-обеденное переселение народов — грохот стульев, звон посуды, недовольное ворчание тех, кто не успел доесть.

Матвей встал одним из последних, аккуратно закрыв книгу и убрав ее в рюкзак. Поднос с нетронутой едой он отнес на стойку для грязной посуды, и я заметила, как работница столовой — тетя Маша, кормившая нас все эти годы — покачала головой и что-то ему сказала. Он пожал плечами и попытался улыбнуться, но получилось скорее извиняющаяся гримаса.

Последние уроки прошли в тумане. Физика, где я механически переписывала формулы, понимая примерно половину. История, где наш новый преподаватель — молодой парень прямо из университета — нервно теребил галстук и путался в датах. Английский, где мы читали адаптированного Оскара Уайльда, и я думала, что он бы ужаснулся, увидев, во что превратили его изящную прозу.

Матвей появлялся и исчезал, как призрак. На физике его не было вовсе. На истории сидел, уткнувшись в ту же книгу. На английском отвечал на вопрос учительницы таким тихим голосом, что она попросила повторить три раза, после чего махнула рукой и перешла к следующему ученику.

После уроков я задержалась в библиотеке. Старая библиотекарша Раиса Павловна дремала за своим столом, и я тихо прошла к стеллажам с литературой для рефератов. Нужно было найти что-то по теме "Серебряный век русской поэзии" — первое задание по литературе, и Мария Петровна явно не собиралась давать нам поблажки.

Библиотека была моим убежищем. Пыльные тома, запах старой бумаги, тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов — здесь время текло иначе. Я набрала стопку книг — Блок, Ахматова, Цветаева — и устроилась за дальним столом.

Но сосредоточиться не получалось. В голове крутился образ новенького — его усталые глаза, осторожные движения, та странная фраза про работу над собственной смертью. Что заставляет человека так говорить? И почему он вообще в школе, если ему настолько плохо?

Раиса Павловна всхрапнула особенно громко, дернулась и проснулась. Посмотрела на часы, потом на меня.

— Саша, милая, уже пятый час. Библиотека закрывается.

Я удивленно глянула в телефон — и правда, я просидела здесь почти два часа, прочитав от силы десять страниц.

— Извините, Раиса Павловна. Задумалась.

— Бывает, — она доброжелательно улыбнулась. — Первый день всегда тяжелый. Иди домой, отдохни.

Я записала нужные книги и вышла из библиотеки. Коридоры были пусты — только где-то далеко слышались голоса уборщиц и скрип ведра на колесиках. У выхода я натянула капюшон — дождь усилился, превратившись из мороси в полноценный ливень.

И тут я увидела его.

Матвей стоял под навесом у входа, глядя на стену воды, как на непреодолимое препятствие. В руках у него не было ни зонта, ни даже капюшона на его старой куртке. Он просто стоял и смотрел, словно собирался с духом перед прыжком в холодную воду.

Он глубоко вздохнул — я видела, как поднялись и опали его худые плечи — и шагнул под дождь. Вода мгновенно облепила его волосы, потекла по лицу, но он шел, не ускоряя шага, словно уже не имело значения, промокнет он или нет.

Не знаю, что меня дернуло. Может, жалость. Может, любопытство. Может, просто глупый порыв.

— Эй! — окликнула я. — Хочешь зонт?

Как же по-дурацки это прозвучало!

Он обернулся, и на секунду на его лице мелькнуло неподдельное удивление — видимо, он думал, что остался один в школе. Вода стекала с его волос на лицо, и он смахнул ее ладонью.

— Спасибо, не стоит, — ответил он после паузы. — Мне недалеко.

— Простудишься, — возразила я, подходя ближе и протягивая зонт так, чтобы накрыть нас обоих. Он был выше меня на голову, и мне пришлось приподняться на носки. Мой взгляд упирался аккурат в капли, стекающие по его кадыку.

А так и не скажешь…

— Трудно простудиться, когда ты и так постоянно болен, — он пожал плечами, но под зонт встал. — Но спасибо за заботу...

— Саша, — представилась я. — С подорванным иммунитетом как раз-таки простудиться легче легкого. И мы в одном классе, если ты не заметил.

— Заметил, — кивнул он. — Ты сидишь у окна и наблюдаешь за всеми. Думаешь, никто не видит, но я тоже умею наблюдать.

Я почувствовала, как краснею, и была благодарна за сумерки и дождь, скрывавшие смущение.

— Я Матвей, — добавил он, хотя мы оба знали, что это лишнее. — Хотя ты, наверное, уже знаешь. Никита довольно громко объявил о моем воскрешении из мертвых.

В его голосе не было обиды, скорее ирония — горькая, усталая, но все же ирония.

— Не обращай внимания на Никиту. У него своеобразное чувство юмора. Он и над собой так же шутит.

— Я заметил. — Матвей снова кашлянул, прикрывая рот рукой, и я почувствовала, как его тело содрогается от усилия. — Мне правда пора.

Он отступил из-под зонта.

— Подожди, — я поймала его за рукав. — Давай хотя бы до угла вместе. Там разойдемся.

Он посмотрел на мою руку на своем рукаве, потом на меня. В его серых глазах мелькнуло что-то — благодарность? удивление? печаль? — слишком быстро, чтобы понять.

— До угла, — согласился он тихо.

Мы шли молча под барабанную дробь дождя по зонту. Его шаги были неровными, и пару раз он споткнулся о невидимые препятствия. Я притворилась, что не замечаю.

— Что читал в столовой? — спросила я, чтобы нарушить молчание.

— Ремарка. "Три товарища".

— Депрессивно для первого дня учебы.

— Подходяще, — поправил он. — Там про людей, которые пытаются жить, когда жизнь уже закончилась. Знакомое чувство.

Я не знала, что ответить. Мы дошли до угла, где наши пути расходились.

— Спасибо за зонт, — сказал он, отступая. — И за компанию.

— Увидимся завтра? — спросила я, сама не зная, зачем.

Он остановился, обернулся. Мокрые волосы липли ко лбу, с куртки текла вода, но в этот момент он улыбнулся — не той больной полуулыбкой, которую я видела раньше, а настоящей, хоть и грустной.

— Надеюсь, — ответил он и пошел дальше под дождь.

Последние слова он произнес так тихо, что они почти потерялись в шуме ливня, но я услышала. И что-то внутри сжалось от понимания, что это не шутка.

Я стояла под зонтом, глядя, как его фигура растворяется в серой дождевой пелене. Сутулая спина, медленные шаги, руки в карманах — он выглядел как человек, который никуда не торопится, потому что знает, что все равно опоздает. Уже опоздал.

Домой я шла медленно, обдумывая странную встречу. Что заставляет больного человека ходить в школу? Гордость? Упрямство? Или просто желание почувствовать себя нормальным в ненормальной ситуации?

Наш дом — двухэтажный, с мансардой и садом, доставшийся от маминых родителей — встретил меня теплом и запахом готовящегося ужина. Отец, как всегда, колдовал на кухне. После того как мы остались вдвоем, он взял на себя все домашние дела с энтузиазмом человека, открывшего новое хобби.

— Как первый день? — спросил он, не оборачиваясь от плиты, где шипело что-то в сковородке.

— Обычно, — я повесила мокрую куртку в прихожей и прошла на кухню. — К нам перевели нового ученика. Вернее, старого, но из параллельного класса.

— И как он? — отец наконец обернулся, вытирая руки о фартук с надписью "Kiss the cook" — еще один мой подарок.

Я задумалась, накручивая на палец прядь влажных волос.

— Странный. Болеет. Читает Ремарка и шутит про собственную смерть.

Отец нахмурился:

— Это не похоже на шутки.

— Вот и я о том же.

Мы сели ужинать — паста с фирменным папиным соусом, секрет которого он охранял как государственную тайну. За едой болтали о всякой ерунде — его новый проект по озеленению городского парка, мои планы на выходные, последняя серия детективного сериала, который мы смотрели вместе.

— Пап, — спросила я, когда мы убирали со стола. — Почему люди ходят в школу или на работу, когда серьезно больны?

Он задумался, складывая тарелки в посудомойку.

— Наверное, чтобы чувствовать себя живыми. Когда ты болен, болезнь может легко стать твоей основной характеристикой. А обычные дела напоминают, что ты все еще человек.

— Даже если это может ухудшить состояние?

— Иногда качество жизни важнее ее продолжительности, — он грустно улыбнулся. — Твоя мама говорила что-то подобное.

Мы редко говорили о маме. Не потому что было больно — просто не было нужды. Когда она умерла, они уже два года были в разводе, но папа ясно дал понять, что будет готов обсудить ее со мной в любое время. Мы просто уже выговорили все слова, еще тогда.

Вечер прошел в привычной рутине — домашнее задание, душ, немного чтения перед сном. Но когда я выключила свет и легла в постель, перед глазами снова встала фигура под дождем. Матвей Соколов. Даже имя звучало как из другой эпохи — старомодное, серьезное.

За окном дождь постепенно стихал, превращаясь в мерное капание с крыши. Где-то вдалеке проехала машина, фары на мгновение осветили потолок моей комнаты. Обычная ночь в обычном городке.

Но что-то подсказывало мне, что этот учебный год будет совсем не обычным. Может, дело было в том, как Матвей улыбнулся на прощание — словно увидел во мне что-то, чего я сама в себе не замечала. А может, в том, как естественно мы шли под одним зонтом, два незнакомца под дождем.

Я перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка. Завтра вторник. Еще один день одиннадцатого класса. И если надежды Матвея оправдаются, мы снова увидимся.

Почему-то эта мысль заставила меня улыбнуться в темноте.