Любовь Суккуба

Моё утро начинается не с кофе. Кофе — это слишком вульгарно, слишком человечно, слишком… бодряще для тех, кому бодрость противопоказана. Мой день начинается с выбора маски. И сегодня я решила быть той, кого невозможно забыть, но так легко потерять в толпе.

Я смотрю на себя в зеркало ванной комнаты своей московской квартиры на сорок втором этаже. В зеркале — она. Женщина, которой не существует. Длинные тёмные волосы, рассыпающиеся по обнажённым плечам волной, которую не создал ни один парикмахер в мире. Глаза цвета мокрого асфальта под дождём — я специально выбрала этот оттенок для сегодняшнего образа. В них должна читаться лёгкая усталость, примешанная к обещанию. Кожа светится изнутри тем самым свечением, которое мужчины принимают за здоровье, женщины — за дорогую косметику, а на самом деле это всего лишь голод. Лёгкий, терпимый пока голод. Я кормила его три дня назад, так что сегодня у меня есть время на игру.

Я провожу пальцами по ключицам. У суккубов нет отражений в истинном смысле этого слова — мы отражаем желания смотрящего. Поэтому каждое утро я выбираю не макияж. Я выбираю, кем меня захотят увидеть. Сегодня я — таинственная новая сотрудница отдела стратегического развития в крупной московской компании, название которой ничего не скажет читателю, но которое заставит трепетать всех мужчин в башне из стекла и бетона. «Глобал Рисорсиз Групп», пусть будет так. Звучит достаточно скучно для отчётов и достаточно сексуально для бонусов.

Офис располагается в «Москва-Сити», разумеется. Где же ещё, как не в башне, уходящей в небо так высоко, что демонический план становится всего лишь строчкой в договоре аренды? Я люблю это место за его безумную, гипертрофированную человеческую гордость. Они строят свои иглы к небу, думая, что царапают твердь ангелов. Как мило. Как наивно.

Мой гардероб сегодня — тёмно-синее платье-футляр с длинным рукавом. Оно скрывает всё, что должно быть скрыто, и обнажает ровно столько, чтобы воображение работало быстрее, чем лифт на тридцать пятый этаж. Никаких декольте. Никаких вызывающих разрезов. Я не проститутка и не соблазнительница в дешёвом понимании этого слова. Я — искусство. А искусство должно оставлять зрителя с пустыми карманами и полным сердцем.

Впуская в квартиру утренний свет, я на секунду замираю у окна. Москва внизу копошится, как огромный муравейник. Миллионы мужчин. Миллионы источников. И ни одного, кого было бы жалко. По крайней мере, так я убеждала себя последние несколько лет.

Последние несколько лет. С тех пор как я сбежала.

Я отгоняю эту мысль, как надоедливую муху. Не сейчас. Сейчас мне нужно войти в образ, который кормит меня и держит в тени одновременно. Я — Ника. Двадцать шесть лет. Высшее экономическое. Красный диплом. Никогда не замужем. Лёгкая загадка в уголках губ. Идеальная кандидатура для отдела, где работают только мужчины.

О, да. Я специально выбрала этот отдел. Департамент стратегического развития и анализа рисков. Двенадцать мужчин. Ноль женщин до моего появления. Двенадцать альфа-самцов, каждый из которых считает себя если не царём Вселенной, то как минимум её московским наместником. Их тестостерон можно было бы разливать по флаконам и продавать как допинг для импотентов.

Я вхожу в офис ровно в девять утра. Не в восемь пятьдесят пять — это для тех, кому нужно доказать своё усердие. Не в девять ноль пять — это для тех, кому плевать. Девять ноль ноль. Ни секундой позже. Мои каблуки — лодочки на устойчивом семисантиметровом каблуке, никаких шпилек, я же не на подиум вышла — цокают по полированному граниту коридора. Звук получается ровным, уверенным, без суеты. Так ходит человек, который знает, что его здесь ждут. Даже если формально никто не ждёт.

Ресепшен встречает меня улыбкой администратора Леночки — девушки с лицом куклы Барби и глазами акулы из «Уолл-стрит». Она меня сразу невзлюбила. И правильно сделала. Женщины всегда чувствуют во мне конкурентку, даже когда я не делаю ровным счётом ничего. Просто стою. Просто дышу. Просто существую в том самом теле, которое природа — или кто-то по ту сторону природы — создала для одного-единственного дела.

— Ника Сергеевна, вас ожидают в переговорной, — Леночка даже не пытается скрыть холодок в голосе. — Шеф хочет представить вас команде.

— Благодарю, Елена.

Я не добавляю «Вам идёт этот цвет» или «Какой у вас красивый маникюр». Я вообще не раздаю женщинам ложных комплиментов. Это было бы жестоко — давать им надежду на подружек-коллег, которой не суждено сбыться. Я не умею дружить с женщинами. Я умею их не трогать. Это лучшее, что я могу для них сделать.

Переговорная комната утопает в утреннем свете. Длинный стол из тёмного дерева, двенадцать стульев, панорамные окна с видом на набережную. И двенадцать пар мужских глаз, которые поворачиваются ко мне одновременно. Я чувствую этот момент физически — как волну, как толчок, как первый глоток воздуха после долгого ныряния. Их внимание. Их интерес. Их мгновенно проснувшееся желание.

Ни один из них ещё не знает, что хочет меня. Но их тела уже знают. Зрачки чуть расширились. Пульс участился на пять-десять ударов. Кто-то непроизвольно поправил галстук. Кто-то провёл ладонью по подбородку — жест, который в эволюционной психологии означает бессознательную подготовку к поцелую. Я вижу всё это за одну секунду. Я тренировалась веками.

— Доброе утро, коллеги.

Мой голос — это отдельное оружие. Низкий, чуть с хрипотцой, как будто я только что проснулась или только что занималась чем-то, после чего голос становится таким. Я не форсирую эту хрипотцу, она течёт сама собой, потому что сегодня я выбрала образ женщины, которая знает тайны, о которых вы даже не догадываетесь.

Шеф — сорокапятилетний мужчина по фамилии Ветров, которую подчинённые между собой расшифровывают как «Великий Эгоист Требовательный Резкий Очень Вспыльчивый» — поднимается со своего места во главе стола. Он смотрит на меня так, как будто я подписала ему контракт на поставку счастья без НДС. В его взгляде есть что-то собственническое, что-то от коллекционера, который только что увидел лот, который нельзя упустить.

— Знакомьтесь, это Ника Сергеевна, наш новый ведущий аналитик, — говорит он, и в его голосе я слышу нотку, которую не слышат остальные. Нотку «я первый её заметил, так что не лезьте».

Я улыбаюсь. Улыбка выходит мягкой, чуть застенчивой — идеально для первого впечатления в мужском коллективе. Слишком откровенная улыбка напугает тех, кто ищет серьёзного партнёра по бизнесу. Слишком холодная — настроит против. Моя улыбка говорит: «Я профессионал, но я также женщина, и я не против, если вы будете на это смотреть».

Мужчины представляются по очереди. Я запоминаю не имена. Я запоминаю ауры, вкусы, запахи страхов и желаний. Вот этот, в сером костюме от Brioni, — его жена изменяет ему с тренером по фитнесу, он чувствует это, но боится признаться, потому что тогда рухнет его картина идеальной жизни. Он будет очень лёгкой добычей, если я захочу. Его энергия пахнет горечью и нерастраченной нежностью.

Вот тот, молодой, в очках без оправы, — девственник. Ему около тридцати, и он девственник. Я чую это за версту. Его желание так сильно и так подавлено, что вокруг него образуется почти осязаемое поле напряжения. Он смотрит на меня и краснеет. Бедный мальчик. С ним я никогда не лягу в постель. Не потому, что он не заслуживает — а потому, что после меня он уже никогда не сможет прикоснуться к другой женщине. Я буду его проклятием и его единственным воспоминанием. Это слишком жестоко даже для меня.

А вот этот, в углу, с идеальной стрижкой и часами за сто тысяч долларов, — хищник. Он смотрит на меня не как на коллегу и даже не как на женщину. Он смотрит на меня как на вызов. Его глаза говорят: «Я ещё ни разу не проигрывал в этой игре». Он не знает, что я играю в неё дольше, чем существует его род.

— Артём, — представляется он, и его рукопожатие задерживается на долю секунды дольше, чем нужно. — Артём Волконский.

Фамилия, конечно, вымышленная. Или нет. В Москве каждый второй считает себя потомком Рюриковичей. Но что-то в нём есть. Какая-то глубина, которую я не могу прощупать сразу. Это случается редко. Обычно я вижу мужчину насквозь за одно дыхание. А здесь… здесь что-то мешает. Словно за его глазами стоит кто-то ещё.

Я мысленно беру это на заметку и возвращаюсь к знакомству.

К концу первого рабочего дня я знаю о каждом из двенадцати мужчин больше, чем их матери. Я знаю, кто из них спит на левом боку, а кто на правом. Я знаю, у кого проблемы с эрекцией, а кто каждое утро просыпается с мыслью о самоубийстве, но никогда не сделает этого, потому что боится боли. Я знаю их тайные имена — те, которыми они называют себя в темноте собственных спален, когда никто не видит.

Это знание не делает меня счастливой. Оно делает меня сытой. Голод — вот что движет миром суккубов. Не злоба, не месть, не желание власти. Голод. Простой, животный, невыносимый голод, который сворачивается в животе тугой спиралью и начинает ныть, если ты не кормила больше недели.

Я кушала три дня назад. Студент из МГУ, двадцать два года, спортивное телосложение, глаза наивные, как у щенка. Мы встретились в баре на Патриках. Я сделала вид, что уронила бокал с красным вином — самый банальный приём, но он всё ещё работает, потому что мужчины хотят верить в случайности, которые приводят их в мою постель. Он подошёл помочь, извинился за свою неловкость, хотя неловкость была моей, и через два часа мы уже пили кофе в его маленькой студии на Пресне.

Он был прекрасен в своей неопытности. Дрожащие руки, сбившееся дыхание, запах пота и одеколона, смешанные в коктейль чистого, незамутнённого желания. Я дала ему ночь, которую он запомнит на всю жизнь. Не потому, что я добрая. А потому, что так работает моя природа: я беру их энергию, а взамен дарю иллюзию идеальной женщины. Идеальной для каждого конкретного мужчины. Для того студента я была первой любовью, которую он никогда не смел надеяться встретить. Для бизнесмена с животным взглядом я буду роковой женщиной, от которой теряют голову. Для тихого программиста из соседнего отдела — девушкой из его снов, которая вдруг обратила на него внимание.

Я — зеркало. Я — вода, принимающая форму сосуда. Я — то, что они хотят видеть.

И это самое одинокое существование в мире.

После работы я не спешу домой. Я иду пешком по набережной, вдыхая осенний воздух, который в Москве всегда пахнет бензином, жареными каштанами и чем-то неуловимо сладким — то ли выпечкой из круглосуточной пекарни, то ли началом конца очередного цикла. Я люблю эту иллюзию человеческой жизни. Они думают, что их проблемы — это что-то глобальное. Кризис среднего возраста. Измена жены. Увольнение. Ипотека. А я знаю, что настоящие проблемы начинаются там, где в твою дверь стучатся не коллекторы, а демон с требованием отчитаться за недопоставленную энергию.

Мефисто.

Одно только мысленное произнесение этого имени заставляет меня остановиться и прижать руку к груди. Сердце — удивительно, что у суккуба вообще есть сердце — делает странный кульбит, в котором смешаны страх, боль и что-то ещё. То самое чувство, которое я долгие века принимала за любовь.

Я была глупой. Молодой. Нет, не так. Я была молодой по меркам демонического плана, а это значит, что ко времени встречи с Мефисто мне уже было около трёхсот лет. Достаточно, чтобы знать правила. Недостаточно, чтобы им следовать.

Он появился в моей жизни, когда я кормилась в Вене, в самый разгар эпохи вальсов и тайных любовных интриг при дворе. Я была тогда другой — более дикой, менее осознанной. Я брала энергию, не задумываясь о последствиях, потому что последствий для меня не существовало. Мужчины после ночи со мной бледнели, худели, иногда болели, но я списывала это на их слабую человеческую природу. Я не знала, что за мной наблюдают.

Мефисто пришёл не как господин. Он пришёл как любовник. Высокий, с глазами цвета расплавленной бронзы и голосом, от которого у меня подгибались колени даже в моём истинном обличье, которое не знает слабостей. Он говорил со мной так, как никто не говорил. Не как с оружием. Не как с инструментом. Как с женщиной. Как с равной.

«Ты прекрасна, — сказал он тогда, склоняясь к моей руке в пустом зале венской оперы, где мы встретились случайно — хотя никаких случайностей в нашем мире не бывает. — Ты прекрасна, и ты тратишь себя на этих ничтожеств. Идём со мной. Я научу тебя истинной силе».

И я пошла.

Глупая, голодная, вечно одинокая суккуба, которая так хотела верить, что нашла кого-то, для кого она — не просто насос для перекачки энергии, а нечто большее. Мефисто дал мне то, чего у меня не было никогда: чувство принадлежности. Ощущение, что я часть чего-то грандиозного, что за моей спиной стоит кто-то могущественный, кто защитит меня от всего мира.

Защитил.

Как же.

Всё началось с маленьких просьб. «Отдай мне немного, крошка. Я устал, мне нужно подпитаться, а ты так щедра сегодня». Я отдавала. Я всегда была щедрой с ним, потому что думала, что люблю его. Наши демонические соития были жестокими — не теми нежными танцами, которые я дарила людям, а чем-то первобытным, разрушительным, от чего трещали стены и плавились свечи. Он брал меня так, словно хотел вырвать из меня всё до последней капли, и я позволяла. Я стонала не от удовольствия — хотя оно было, о, оно было, это удовольствие демонов, которое невозможно описать человеческим языком, потому что в нём смешаны боль, восторг, смерть и возрождение — а от странного счастья быть нужной.

Но со временем его требования росли. Сначала я отдавала ему треть от того, что получала от людей. Потом половину. Потом две трети. В конце — почти всё, оставляя себе лишь крохи для поддержания формы. Я худела — в демоническом смысле, то есть моя энергетическая оболочка истончалась, и сквозь неё начинало просвечивать истинное, не слишком приятное для глаз существо. Я покрывалась трещинами, как старая фреска. Я чувствовала, как рассыпаюсь.

Но хуже всего было другое.

— Ника, — сказал он однажды после нашего соития, когда я лежала на полу его чертога, обожжённая и счастливая одновременно. — Ты будешь делать кое-что ещё. После того как закончишь с мужчиной, когда он будет в отключке, ты впустишь меня в его сознание.

Я помню, как замерла. Впустить демона в сознание человека — это не то же самое, что кормиться его энергией. Когда я кормлюсь, я забираю излишек желания, ту самую мужскую силу, которая накапливается и требует выхода. Я не трогаю душу. Я не трогаю разум. Человек просыпается уставшим, но целым. Его воспоминания о нашей ночи остаются яркими, но не разрушительными.

А если в его сознание входит Мефисто…

— Зачем? — спросила я тогда. Голос дрожал. Я никогда не спорила с ним. Впервые я задала вопрос, на который не хотела знать ответ.

— Затем, — он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени, а теперь сводило живот от дурного предчувствия, — что их страдания питают меня лучше, чем твоя жалкая энергия. Их кошмары, их безумие, их самоубийства — это деликатес. А ты, моя дорогая, будешь моим ножом и вилкой.

Я не хотела. Я сказала ему «нет» впервые за всё время. И он…

Он посмотрел на меня так, как смотрит хозяин на провинившуюся собаку. С лёгким недоумением, с холодным любопытством, с отблеском того, что должно было напомнить мне, кто я и чья я.

— Ты моя, Ника. Не забывай. И ты сделаешь, как я скажу. Иначе я найду способ заставить тебя.

Я сделала. В первый раз — с венским банкиром, который был настолько стар, что его энергия едва ощущалась на вкус. Я лежала рядом с ним, чувствуя, как Мефисто скользит сквозь меня в его спящее тело, и слышала, как старик начинает стонать во сне. Не от удовольствия. От ужаса.

Через неделю банкир выбросился из окна своей спальни на третьем этаже — этого было достаточно, чтобы сломать шею, но недостаточно, чтобы умереть сразу. Он промучился три дня в больнице, всё время бормоча что-то о красных глазах в темноте.

Я сказала себе, что это совпадение.

Потом был молодой скрипач из Праги. Потом — английский лорд. Потом — русский купец, чьё имя я даже не запомнила. Они все сходили с ума. Они все кончали с собой или исчезали в психиатрических лечебницах, откуда выходили уже не людьми, а тенями, шепчущими что-то о женщине с глазами цвета мокрого асфальта.

Я убивала их. Не своими руками, не своим копьём или клинком — у нас нет таких вещей в демоническом плане, мы не воины, мы охотницы. Я убивала их тем, что открывала дверь в их сознание и впускала туда монстра.

А потом появилась Эльза.

Я заметила её не сразу. Мефисто всегда окружал себя свитой из младших демонов, но Эльза была другой. Суккуб, как и я. Молодая — ей было не больше полутора веков, для нашего мира это подростковый возраст. Светлые волосы, почти белые, и глаза такого прозрачного голубого цвета, что в них можно было смотреться как в зеркало. Она всегда улыбалась. Всегда была рядом. Всегда подносила ему энергетические сферы, которые добывала сама, не жалуясь, не торгуясь, не прося ничего взамен.

— Ты прекрасно справляешься, Эльза, — сказал он однажды при мне, поглаживая её по волосам. Я стояла в трёх шагах, сжимая кулаки так, что мои когти — настоящие, демонические когти, которые я обычно прячу даже от себя — впивались в ладони.

Я ревновала. О, как я ревновала. И именно эта ревность, эта жгучая, унизительная ревность стала для меня спасательным кругом. Потому что в какой-то момент, глядя на то, как Эльза опускается перед Мефисто на колени, как целует его пальцы, как смотрит на него с обожанием, которое я никогда не могла ему дать — потому что во мне всегда оставался уголок сомнения, всегда была та крошечная частица «а правильно ли я поступаю?» — я вдруг поняла.

Я не люблю его.

Я никогда его не любила.

Я любила идею быть нужной. Я любила чувство защищённости. Я любила то, что он давал мне иллюзию дома, которого у меня никогда не было. Но не его. Никогда — его.

И в тот момент, когда это понимание ударило мне в голову, как удар хлыста, я увидела его истинное лицо. Не маску страстного любовника. Не личину могущественного покровителя. А лицо хозяина. Владельца. Того, кто смотрит на тебя и видит инструмент. Функцию. Расходный материал.

А Эльза… Эльза была новой моделью. Более послушной. Более гибкой. Не задающей вопросов.

Я сбежала той же ночью.

Я не помню, как прорвалась сквозь границы демонического плана. Это был чистый инстинкт, паника, животный страх, который оказался сильнее всех чар и печатей. Я рванула в сторону Земли, в ту самую дыру между мирами, которую мы, суккубы, используем для охоты, но которую Мефисто, как я думала, запечатал от меня навсегда. Оказалось, не запечатал. Или запечатал, но не так, как надо. Или просто решил, что я никуда не денусь.

Он ошибся.

Я приземлилась в Москве — почему именно здесь, я не знаю. Может быть, потому что этот город всегда казался мне достаточно большим, чтобы в нём потеряться, и достаточно безумным, чтобы не замечать таких, как я. Первую неделю я пряталась в подвалах и заброшенных зданиях, боясь выходить на свет. Я боялась, что он найдёт меня. Я боялась, что он уже знает. Я боялась каждого шороха, каждой тени, каждого слишком пристального взгляда.

Но дни шли, а Мефисто не появлялся. Недели превращались в месяцы. Месяцы — в годы. Я научилась питаться осторожно, почти незаметно, выбирая мужчин, которых никто не будет искать — одиноких, отчаявшихся, тех, чьё исчезновение из активной жизни никого не встревожит. Никаких громких романов. Никаких ночей, после которых мужчины сходят с ума. Только лёгкое, почти незаметное забирание энергии, после которого они просыпаются с лёгким похмельем и смутным ощущением, что им приснился самый эротический сон в их жизни.

Я стала тихой. Невидимой. И это спасло меня.

Я вышла из задумчивости, только когда поняла, что стою посреди моста, а мимо меня с шумом проносятся машины, и кто-то уже несколько раз сигналит. Осень в Москве наступает быстро — ещё час назад было светло, а теперь небо затянуло свинцом, и фонари зажглись, отражаясь в мокром асфальте масляными разводами.

Пора домой. Завтра снова офис, снова эти двенадцать пар глаз, снова игра, в которой я не могу позволить себе проиграть.

Но что-то сегодня не так.

Я чувствую это ещё на подходе к своему дому — элитной высотке в районе «Золотой мили», которую я снимаю по поддельным документам за сумму, способную прокормить небольшую африканскую деревню год. В подъезде пахнет дорогим парфюмом и деньгами. Консьерж — бывший военный с лицом человека, который видел такое, что ему не страшны никакие демоны — кивает мне с привычным «добрый вечер, Ника Сергеевна». Лифт поднимает меня на сорок второй этаж. Коридор. Дверь. Замок щёлкает, впуская меня в тишину моей квартиры.

Я снимаю туфли, прохожу босиком по прохладному полу и останавливаюсь у окна. Москва внизу горит миллионами окон. В каждом из этих окон — жизнь. Кто-то ужинает с семьёй. Кто-то ссорится с женой. Кто-то ласкает любовницу. Кто-то смотрит телевизор и не подозревает, что прямо сейчас, на расстоянии вытянутой руки, в соседнем доме, живёт существо, которое может исполнить его самые потаённые желания — и забрать за это его душу.

Не душу. Я не забираю души. Это предрассудок. Я забираю только энергию, а душа остаётся при человеке. Но иногда я думаю: а есть ли разница? Если ты жив, но внутри тебя пустота — ты вообще жив?

Я наливаю себе бокал красного вина — человеческая привычка, которую я приобрела уже здесь, на Земле, и которая не имеет никакого энергетического смысла, но дарит иллюзию покоя. Вино тёплое, терпкое, оно оставляет на языке вкус земли и солнца. Хорошее вино. Хорошая жизнь. Хорошая маскировка.

И вдруг я вижу его.

Моё окно выходит во внутренний двор, и в доме напротив, этажом ниже, тоже горит свет. Я смотрю туда без всякой цели — просто блуждаю взглядом по чужим жизням, как по страницам книги, которую никогда не буду читать. И в этом окне — парень.

Молодой. Лет двадцать пять, может быть, двадцать семь. Тёмные волосы, небрежно откинутые со лба. Он сидит за столом с ноутбуком, и на первый взгляд в нём нет ничего особенного. Обычная одежда — серая футболка. Обычная комната — книги, кружка с чаем, какая-то техника. Обычный парень в обычной московской квартире.

Но что-то заставляет меня замереть с бокалом в руке и вглядеться внимательнее.

Он не чувствует меня. Так, во всяком случае, кажется. Он печатает что-то на ноутбуке, иногда останавливается, задумывается, пьёт чай. Никакого намёка на то, что он знает о моём существовании. Но я чувствую его.

Я чувствую его так, как не чувствовала ни одного мужчину за последние несколько лет.

Его энергия… она другая. Она не пахнет желанием. Не пахнет голодом, одиночеством, похотью, страхом, надеждой — ничем из того, к чему я привыкла. Она вообще ничем не пахнет. Она чистая. Спокойная. Как вода в горном озере, в котором никогда не отражалось ничего, кроме неба.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть его ауру. Суккубы видят ауры так же естественно, как люди видят цвета. И у этого парня аура… её почти нет. Вернее, она есть, но она не светится тем обычным человеческим светом, который говорит о желаниях и страстях. Она словно матовая. Словно кто-то накрыл её стеклянным колпаком, через который не проникают никакие сигналы.

Я не могу его прочитать. Совсем.

Это пугает меня больше, чем если бы он оказался охотником на демонов или агентом Мефисто. Потому что нечитаемый мужчина для суккуба — это не просто загадка. Это угроза. Это напоминание о том, что не всё в этом мире подчиняется моим правилам.

Он поднимает голову. Смотрит прямо в окно. Прямо на меня.

Наше расстояние — метров пятнадцать по диагонали. Достаточно, чтобы разглядеть черты лица, но недостаточно, чтобы понять выражение глаз. Однако я вижу достаточно. Его глаза тёмные, почти чёрные, и в них нет ни капли того, что я привыкла видеть во взглядах мужчин. Ни вожделения. Ни интереса. Ни страха. Ни удивления.

Он просто смотрит. Так смотрит человек, который видит окно, а за окном — ещё одно окно, и в том окне — женщина с бокалом вина. Без значения. Без подтекста. Без намёка на то, что он хочет подойти ближе или, наоборот, отвернуться.

Это не игра. Я знаю игры. Я сама играю в них лучше всех. Но здесь нет игры. Здесь есть только пустота там, где должно быть желание.

Или, может быть, не пустота. Может быть, то, что я не могу распознать.

Он отводит взгляд первым. Возвращается к ноутбуку, словно ничего не произошло. А я стою у окна, и бокал с вином медленно теплеет в моей руке, и где-то глубоко внутри меня, в том месте, которое я считала мёртвым уже несколько веков, шевелится что-то.

Не голод. Не страх.

Любопытство.

Чистое, острое, опасное любопытство.

Я отхожу от окна и задергиваю шторы. Сегодня я не буду смотреть в ту сторону. Сегодня я буду спать — да, суккубы спят, хотя и не так, как люди, мы просто отключаемся на несколько часов. А завтра новый день, в котором пора выбрать первого счастливчика из двенадцати успешных альфачей. И надо бы разузнать про этого соседа за окном. Его непроницаемость одновременно манит и пугает