Люди, боги и дары (фанфик по книгам Салмы Кальк)

Раскалённый песок обжёг колени, когда Ксенагор не удержал равновесия и плюхнулся на арену. А коснувшись песка ладонями, просто взвыл от ярости и обиды: и без того руки болели, будто кожа содрана, а тут ещё и обжёгся…

Дед подошёл, упёр руки в бока:

— Долго ты собираешься тут сидеть и хныкать, как баба? Или чудовища будут ждать, пока ты поплачешь над своими синяками?

Ксенагор зарычал и кое-как поднялся на ноги. Вот умел дед его разозлить, этого не отнимешь! А злость для человека с даймоном — палка о двух концах: иногда придаёт сил, как сейчас, а иногда сводит с ума, и тогда беги всё живое!

Громадные неотёсанные камни слагали мощную стену, внутри которой на посыпанной песком арене учились и состязались юноши с даймоном. Стена местами была покрыта чёрной копотью, местами усеяна мелкими трещинами — ученики деда Ялмена частенько творили не то, что следует. Самых вспыльчивых, не умевших сдерживать даймон и собственный буйный нрав, дед отправлял чистить стену от сажи, да всё руками, без даймона! Бывало, и Ксенагор с проклятьями скрёб огромные каменюки и понемногу переносил сажу со стены себе на физиономию…

Теперь не то: он уже почти взрослый борец с чудовищами, и деду нет нужны воспитывать его детскими наказаниями. Теперь Ксенагору достаточно просто понять, что он не сделал нужное: злость на себя заставляет исправлять ошибки надёжнее, чем любое взыскание от наставника. Но иногда просто кончаются силы, и боль в руках после атаки даймоном невыносима, и хочется забыть про все эти премудрости и просто отправиться ходить за плугом или бросать в море сети, как все обычные мужчины. И чтобы ночами не снились растерзанные тварями люди…

— Я гото… — начал Ксенагор, и тут же дед напал, не дожидаясь, пока внук договорит. Стена огня двинулась на Ксенагора, и рёв пламени был ужасен… настолько ужасен, что ученику хватило мгновения распознать иллюзию. Он взмахнул левой рукой, будто сметая паутину, а правой послал в деда комок пламени. Стена огня тут же исчезла, а дед увернулся от атаки и удовлетворённо крякнул:

— Догадался, молодец! Не забывай думать даже в бою. Всё, на сегодня довольно, идём мыться.

Дед и внук подхватили одежду и зашагали по пологой тропке, бежавшей среди зарослей белой полыни. Тропка вывела на узкий пляж с твёрдым, прибитым волнами песком. Ксенагор на ходу потянулся всем телом, сделал несколько взмахов руками, чтобы размять затёкшие мышцы, а потом с разбегу бросился в зелёные волны. Вода была холодна, но Ксенагор знал, что ощущение холода быстро уйдёт, стоит только начать двигаться в воде. Он мощными гребками отплыл подальше от полосы прибоя, оглянулся на деда: тот входил в воду неспешно, шагом, осторожно пробовал ногами скользкие камни. Ксенагор нырнул, прозрачная вода сомкнулась над головой, и он открыл глаза.

Смотреть на подводный мир ему нравилось всегда, с детства. Когда совсем мальчишкой он переборол страх погружения и впервые окунулся в море с головой, наградой ему были удивительные картины. Совсем рядом, нисколько не боясь человека, проплывали морские караси. Длинные и тонкие, как спицы, сарганы носились в глубине, и их тени стремительно текли по дну. Маленькие пёстрые акулы шарили среди камней и выпугивали из укрытий ужасных ядовитых скорпен. Стайки мальков кефали плавали у самой поверхности и блестели в лучах солнца живым серебром. Рыжие барабульки весело играли между камней, а морские драконы, если их случайно выкапывали из песка, укоризненно глядели на нарушителя спокойствия выпуклыми печальными глазами. Редко, если очень повезёт, удавалось долго держаться на одном месте и не отбрасывать тень на выбранную россыпь камней; тогда можно было заметить, как перетекает по дну маленький осьминог, цветом почти слившийся с донным илом.

Ксенагор полюбил море. Когда дед научил его правильно задерживать дыхание, мальчик проводил под водой долгие минуты, разглядывая увлекательную жизнь морских обитателей. Когда он видел на лотках торговцев на рынке знакомых рыб, их потухшие глаза, блёклую высхошую чешую, его охватывала печаль, хотя он и корил себя за лишнюю чувствительность… Иногда он жалел, что боги не дали ему даймон воды! Но мойры спряли ему другую судьбу: в нём проснулся даймон битвы. А это значило, что его путь — путь бойца, защитника людей от порождений ночной жути, что наплодили потомки Тифона и Эхидны.

Сила даймона пробудилась в Ксенагоре довольно поздно, в девять лет. Но это было и к лучшему: он уже окреп, занимался гимнастикой и отлично плавал. Силы тела были нужны одарённому Аресом как никому другому из носителей даймона: за разрушительную мощь в бою надо платить! И жизнь Ксенагора превратилась в череду изнурительной работы тела и духа: бег, прыжки, плавание, метание диска и копья, поднятие тяжестей, акробатика, а вместе с тем — развитие даймона: сила должна приходить только в нужный момент и ровно столько, сколько требуется. Кроме боевого, у Ксенагора обнаружились даймон огня и ветра, и дед учил сплетать эти силы вместе в бою.

Боги не нраградили юношу высоким ростом, и Ксенагор стыдился этого, пока однажды на играх для молодёжи не одолел в борьбе более высокого и тяжёлого противника. Без всякого даймона! Дед сказал тогда:

— Ты понял на собственном опыте, что ни рост, ни сила сами по себе не дают успеха. А теперь погляди, как на тебя смотрят девушки! Им нет дела, что ты невысок: они видят только твою победу. И так будет всегда.

И с усмешкой добавил:

— А те, кто оценивает только рост и игру мускулов, мало что понимают в жизни. Не слишком-то доверяйся им.

*

И всё же над Ксенагором посмеивались: с кем он собрался воевать? Времена, когда по земле бродили великаны и чудовища, давно прошли, только странствующи певцы да учителя в школе ещё рассказывают о них. Да и истории деда Ялмена, скорее всего, просто байки старого воина. К чему эти постоянные занятия в палестре и на арене для даймона? Ведь молодость даётся только раз, и хочется провести её весело!

В самом деле, Ксенагору нечасто доставались удовольствия юности: прогулки и пирушки с друзьями, танцы с девушками, охота, купания в море с лодок требовали времени, а его было очень мало. А в дружеских состязаниях с ним давно никто не хотел связываться: итог был очевиден… Да и девушки, с любопытством глядевшие на победителя игр, были бы рады, если бы Ксенагор больше времени уделял им, чем диску и копью. Потому к четырнадцати годам у него не было возлюбленной, как у всех друзей. И понемногу его начали грызть сомнения: а надо ли в самом деле тратить время жизни на эти бесконечные упражнения? Может, и правы друзья и подруги?..

Когда двое молодых людей ушли охотиться на склоны Пелиона и не вернулись к вечеру, никто не встревожился. Увлеклись, задержались, заночевали у костра — бывает, молодо-зелено. Тревогу подняла покрытая кровью, хромающая охотничья собака, что прибежала в деревню на другое утро. И то сперва все решили, что она просто отбилась от хозяина и попала в лапы леопарду или медведю — глупая псина! Лишь когда на собачьем боку открылась глубокая рана от когтей, полная гноя, опытные охотники задумались. Так не порвал бы ни леопард, ни медведь... Тем временем собаку скрутили судороги и она издохла, скрюченная и страшная. Знахарка обнюхала рану, изучила сгусток грязи, крови и гноя и сказала, что на когтях неведомой твари был яд.

Горячие головы, что требовали немедленно идти на поиски охотников, отступили перед здравым доводом: если на собаку напал не просто зверь, а неведомое чудище, охотничьи копья могут не спасти! И деревенские мужчины отправились к дому Ялмена.

Старый боец с чудовищами на сей раз не дождался от соседей насмешек и шуток: мол, на что нужен охотник на несуществующих тварей? Он выслушал новости спокойно и сурово, позвал старшего внука Ксенагора и велел собираться на большую охоту:

— Наденешь мой пояс — тот, с фигурной пряжкой.

— А ты?! — возмутился внук.

— А я пойду в простом, — строго сказал дед. — Тебде защита даймона нужна больше, чем мне: ты пойдёшь первым, а я буду помогать.

Пояс с искусно кованой бронзовой пряжкой подарил деду в давние времена благодарный царь далёкой страны Мисии за то, что Ялмен избавил его владение от химеры. Молодой и бесстрашный охотник тогда едва не простился с жизнью и навсегда выучил урок: защита нужна любая, какая только есть. Беспечность — короткий путь в страну теней.

Мисийский царь хотел наградить героя как должно и не поскупился на расходы. Он разыскал удивительного мастера родом с таинственного острова Крета и заказал ему воинский пояс, прикрывающий живот широкой пряжкой. На бронзовую пряжку мастер с помощью своего даймона и наложил вечную защиту: заговорённый металл сверхъестестенным тварям не по зубам. Да и узор оружейник создал на славу: на пряжке изображён был Аполлон, сражающий Пифона. Защита богов тоже не лишняя…

Сколько стоила такая работа, Ялмен тогда и не выяснял, но пояс хранил бережно. Сын его был хорошим сильным бойцом: участвовал в войне с соседним городом, отражал набеги пиратов. Но он не владел и крупицей даймона, поэтому в мирное время выращивал пшеницу и виноград, делал вино и давил масло из оливок. А вот внук Ялмена родился с даймоном, и все знания, все умения деда и, конечно, волшебный пояс должны были перейти к нему.

Ксенагору пришлось надеть под заговорённый пояс ещё один, кожаный: пока что молодой охотник был слишком тонок в талии. Дед поглядел и кивнул:

— Мускулы на животе ещё прибавятся. Гляди только, чтобы вместо них жирок не завязался!

И шутливо хлопнул внука по животу.

Деревенский отряд во главе с двумя одарёнными охотниками двинулся сначала всем известной тропой по склону горы. Дальше следы искали опытные собаки: едва лишь учуяв следы погибшей охотницы, они уткнулись носами в землю, вытянули хвосты и понеслись вперёд — только поспевай! Однако поначалу всё было спокойно: пели птицы, мелькали на кривых красных стволах сосен белки, качались в вышине макушки кипарисов…

Поляна, на которой произошла битва, открылась неожиданно. Не так уж далеко ушли охотники… Собаки, что первыми вылетели на открытое место, резко остановились, взвыли, задрав острые морды к небесам, а потом бросились назад, прижались к ногам хозяев и жалобно заскулили.

Взрослые сильные мужчины не сразу набрались решимости подробно рассмотреть то, что осталось на поляне. От одного только запаха съеденное с утра просилось наружу! Да и жирные мухи на кровавых ошмётках были невыносимо отвратительны…

Ялмен первым ступил на кровавую поляну. Осторожно, глядя под ноги, подошёл к тому, что осталось от молодого Анаксагора: его можно было узнать лишь по новым сапогам. Он ещё хвастался обновкой перед самой охотой… Головы у юноши не было, кости хребта белели в засохшей кровавой каше. Внутренности из живота были вывернуты и частично как будто…

— Химера попировала, — мрачно молвил Ялмен. — Сожрала всё, что смогла.

Кто-то из мужчин не выдержал — со стоном отбежал в сторонку, и его вывернуло. Рассматривать останки было тяжко. Но Ялмен, сурово сжав губы, шагнул к телу другого охотника, Лисия: у того голова была на месте, но кровавая маска не позволяла рассмотреть лицо… возможно, и к лучшему. У Лисия была оторвана левая рука по самое плечо, и кровь впиталась в землю рядом с телом. Мухи ползали по останкам, деловито перелетали с места на место… Ялмен нетерпеливо взмахнул рукой — даймон ветра снёс насекомых, освежил воздух над поляной.

*

— Кто это сделал? — слабым голосом спросил один из охотников. — Не медведь же…

— Нет, — вздохнул Ялмен. — Это чудовище. Какое — трудно сказать, нужно искать следы. Но сначала… у кого есть вино?

Запас нашёлся, и над погибшими провели короткий похоронный обряд. Ялмен даймоном земли расширил яму под корнями громадной сосны, туда опустили оба тела, бросив на них по горсти земли и лишь потом засыпав. Совершили возлияния, и Килик, часто исполнявший обязанности деревенского жреца, призвал водителя душ Гермеса забрать на поля асфоделей несчастных охотников, умерших так рано, молодыми и прекрасными…

Ксенагор смотрел и слушал, борясь с гневом в душе. Он понимал, что первым делом надлежит заботиться о людях, но даймон битвы требовал скорее преследовать тварь, найти её следы, напасть, поднять из логова и уничтожить! Разорвать в клочья! Он ясно представил, как будет распадаться нечестивая плоть под ударами его пламени, как вознится его копьё в глаза ненавистного чудовища — есть же у него глаза, надо полагать! Ноздрей будто коснулся запах мерзкого ихора… и тут он ощутил на плече руку деда.

— Придержи даймон, — тихо посоветовал Ялмен. — Ты выдыхаешь пламя.

Ксенагор смутился. Огляделся — не видит ли кто? Но остальные были заняты похоронами. Ксенагор постарался взять себя в руки: даймон требует сосредоточения и не дожен проявляться против воли! Он сделал несколько дыхательных упражнений, как учил дед, встряхнул руки, проогоняя жгучее чувство в кончиках пальцев.

— Всё хорошо, дедушка, я готов.

— Вижу, — Ялмен одобрительно похлопал внука по плечу и обернулся к охотникам. — Нужно найти тварь по следу и убить. Придётся поспешить: нужно разыскать её до захода солнца, днём она слабее. И до наступления ночи мы должны спуститься с горы. Если тварь не одна, ночью они снова выйдут на охоту.

— Откуда ты знаешь, что она не ушла куда-нибудь? — подозрительно спросил кто-то.

— Она сыта и наверняка сейчас спит в каком-нибудь логове. Химеры часто ведут себя как обычные хищники: днём прячутся и отдыхают, а ночью охотятся. Чем больше нас будет, тем успешнее охота, но это будет непросто! Кто не уверен в своих силах, тем лучше вернуться назад.

Не повернул никто.

Полные горя и ярости мужчины шагали среди спокойствия леса по следу, который искал теперь только Ялмен: собаки преследовать тварь отказались. Впрочем, найти след было нетрудно: химера не таилась. Ободранные стволы, расщеплённые корни, глубокие вмятины в мягкой земле, а ещё след её даймона — даймона смерти, порождённого бездной Тартара.

Ксенагор шагал за дедом и присматривался к тому, как работает опытный боец с чудовищами. Ялмен не спешил, хотя след был виден ясно. Иногда он останавливался и слушал — Ксенагор понимал, что он прислушивается к движению даймона. Наконец отряд вышел к краю глубокой балки, и Ялмен остановился:

— Здесь стоит отдохнуть. Мне кажется, чудище где-то внизу, но сперва я пошлю на разведку ветер.

Охотники поглядели на него с уважением:

— И ветер найдёт нам химеру?

— И ещё скажет, сколько их всего. Нужно немного подождать.

Мужчины расселись на камнях; у многих с собой были съестные припасы, но после кровавой поляны пока что никому кусок не лез в горло… Ксенагор наблюдал, как дед рассылает в разные стороны потоки воздуха. Он тоже учился так делать, но ещё не достиг настоящего мастерства.

— Ты тоже помогай, — бросил Ялмен внуку. — Следи, не подкрадётся ли кто-нибудь сзади по нашим следам!

Это Ксенагор умел: призвал легчайший ветерок и заставил его шнырять между сосен на склоне. Едва только он коснётся крупного живого существа, как тут же принесёт весть одарённому.

Но позади всё было спокойно, а вот дед, внимательно выслушав всё, что ему принесли ветры, поднял охотников на ноги:

— Логово химеры впереди и внизу. Сейчас она спит, но мы не знаем, насколько чуток её сон. Я попробую скрыть звуки нашего движения, но спускаться нужно быстро! Пока мы вверху на склоне, у нас есть преимущество. Это чудище не умеет летать, но, судя по крупным ногам, может прыгать. Как будем нападать?

— Надо рассеяться полукругом, как при охоте на медведя, — предложил Килик. — И будем закидывать её копьями и камнями.

— Много здесь толку от наших копий, — угрюмо бросил Антиной.

— Зато мы отвлечём тварь от одарённых, — объяснил Килик. — Без даймона-то её не взять!

— Мы сделаем всё, что сможем, — твёрдо сказал Ялмен. — Идёмте!

Даймон ветра позволяет относить прочь звуки, а даймон земли — ступать бесшумно. Ксенагор шагал позади всего отряда — так распорядился Ялмен, — и гадал, хватит ли деду сил и на тайный спуск, и на битву. Но старый боец умел распределять силы, наверняка он знал, что делает!

Ветер дул теперь вверх по склону, прочь от химеры. И этот ветер вдруг бросил в лицо Ксенагору отвратительную вонь! Да, логово было совсем рядом: запах тухлого мяса, разложившейся крови и ещё чего-то мерзкого окутал Ксенагора душным облаком. Он почувствовал, как внутри снова просыпается гнев: ну погоди, порождение Тифона, недолго тебе осталось осквернять собой лик Геи!

*

Ялмен впереди поднял руку, призывая остановиться. Впереди на заваленном камнями склоне виднелась заплетённая плющом и диким виноградом нора. Впрочем, занавесь из растений была местами оборвана и потоптана. Запах пропастины отсюда ощузали уже все и без помощи ветра. Ялмен молча показал, чтобы охотники скрылись за деревьями. Когда отряд рассыпался и укрылся, старик открыто подошёл к норе и вдруг пронзительно свистнул.

Ответ был мгновенным: разлетелись в стороны оторванные побеги винограда, длинная туша выметнулась из темноты, страшная драконья морда щёлкнула зубами там, где стоял старый боец… только он уже там не стоял. Ксенагор увидел деда у самого входа в логово: Ялмен ударил даймоном в заднюю часть твари, которая ещё только вытягивалась из норы. Чудовище рванулось вперёд и наконец показалось целиком.

Ну и гадость! Морда у него было скорее всё же ящеричная, чем драконья, но громадная — человека перекусит запросто. Телом чудище тоже походило на ящерицу, но покрыто было жёсткой шерстью грязно-бурого цвета и ноги были не по бокам, а под туловищем, как у зверя. Длинный хвост метался из стороны в сторону, а шипастый нарост на самом его кончике сшибал молодые деревца.

Ксенагор бросился вперёд и ударил прямо в ящерую морду; одновременно Ялмен тоже атаковал тварь со стороны хвоста. Химера засипела, по бокам морды раздулись кожистые мешки.

— Берегись яда! — крикнул дед.

И вовремя! Чудовище разинуло пасть, мешки схлопнулись, и в Ксенагора полетела струя вонючей слюны. Помогая себе даймоном, Ксенагор успел увернуться и свалился на сосну. Плевок твари попал в густые заросли чуть дальше того места, где стоял Ксенагор, и листва на глазах потемнела, скрючилась. Отчаянно запищало какое-то мелкое живое существо, попавшее под удар, и даймон позволил Ксенагору ощутить, как зверёк умер в мучениях. Лёжа в своём ненадёжном укрытии, юноша видел, как химера снова раздувает свои мешки… Но копья и стрелы других охотников ударили в левый бок твари, и она отвлеклась: мешки не наполнились ядом, чудовище прыгнуло влево и попыталось укусить новых врагов.

Не тут-то было! Охотник ждали этого и бросились врассыпную, челюсти твари схватили пустоту, зато метко пущенный рукой Килика острый камень попал чудищу в глаз.

— Вместе! — крикул Ялмен, и Ксенагор вскочил на ноги. Даймон битвы в его руках был послушен и точен: Ксенагор вообразил, что он держит длинную плеть, и пытался хлестную тварь по морде, по уцелевшему глазу, по мешкам с ядом. В тот же миг дед ударил чудовищу в сочленение задней ноги, и расчёт оказался верен: тварь, раненная в сустав, охромела.

Как только химера поворачивала голову, в бок ей летели камни; разъярённая, она кидалась вслед за охотниками — и получала даймоном в морду или в брюхо. Она явно теряла силы — но и охотники тоже. Затягивать битву было опасно!

Ксенагор попытался атаковать сразу даймоном битвы и огня, но ему не повезло: потерял концентрацию, ладони вспыхнули болью, пальцы свело судорогой, а ощущение даймона пропало. А химера уже рванулась к нему, и отступить-то было некуда! Позади могучая сосна. Ксенагор вырвал из ножен короткий нож и приготовился сцепиться с химерой врукопашную… Выручил Килик: с яростным воплем он прыгнул к чудищу и ткнул его копьём в бок, туда, где передняя левая лапа присоединялась к туловищу.

Копья плохо пробивали толстую шкуру химеры, это уже было ясно; но тварь отвлеклась, повернулась к Килику, сбила его ударом головы и тут же наступила ему на ногу своей когтистой лапой. Вопль охотника заставил Ксенагора собраться с силами и мыслями: у него родился план, опасный, но — другого всё равно нет!

Пользуясь тем, что тварь не глядит в его сторону, он разбежался тремя длинными шагами, будто в палестре, и прыгнул. Нож пришлось бросить — обе руки нужны были свободными. Получилось! Он оказался на голове твари. Изо всех сил целяясь пальцами за шерсть, что покрывала её плоский затылок, Ксенагор подтянулся, упёрся ногами в рыло химеры прямо над ноздрями и утвердился в этом ненадёдном равновесии. Ничего, ему нужен всего миг… Прижав обе ладони к башке химеры там, где он предполагал мозг, Ксенагор послал вперёд тщательно собранный даймон битвы.

Тварь не успела ни зареветь, ни сбросить противника с головы. Мозг её умер мгновенно, но Ксенагор не учёл, что тело ещё некоторое время будет жить… Страшная судорога скрутила чудовище, голова взметнулась вверх, и Ксенагор соскользнул, не удержавшись, рухнул на землю и пребольно ударился правым локтем о камень. А следом на него упала тяжёлая голова химеры.

Потом было много чего. Ксенагор неделю пролежал больной, потратив все силы даймона, и только после этого деревня устроила праздник в честь победителей чудовища. Килику едва спасли искалеченную ногу: он остался хромым, больше не мог ходить за плугом, как прежде, и нёс теперь лишь почётные обязанности жреца. Отрезанную голову химеры посвятили Аполлону Солнечному и Артемис Истребительнице. На месте гибели Анаксагора и Лисия появился маленький алтарь, куда приносили дары охотники и путешественники. Убитые химерой юноши стали покровителями отважных путников, идущих в горы.

И ещё Ксенагор навсегда избавился от своих сомнений. Нет, он не дармоед, проводящий дни в бесполезных упражнениях! Он нужен народу: он защитник людей от чудовищ. Боги избрали и благословили его на битву с порождениями Тартара — значит, такова его судьба, мойры спряли ему особую нить, и путь его навсегда круто расходится с путём мирных тружеников, как узкая тропка в горы расходится с большим проезжим трактом.

Знакомый голос у входа в святилище раздался как раз тогда, когда Астиоха заканчивала перевязывать ступню пастуха. Она не обернулась: нехорошо отвлекаться, пока не закончишь с больным, так учил наставник. Но вот пастух спустил ногу на землю и поднялся, опираясь на костыли.

— И не болит нисколько! Милостью Асклепия, иначе и не скажешь… Спасибо, деточка, пусть благословят тебя все боги, сколько их ни есть.

— Завтра приди ещё раз на перевязку! — напомнила Астиоха.

Пастух похромал к выходу из хижины, где врачеватели принимали больных. Астиоха вышла следом, старательно омыла руки в источнике у подножия святилища и лишь тогда отправилась навстречу прибежавшей рабыне.

— Госпожа, — затараторила Мелита, — твой отец велит быстро домой, там приехали, и они говорят, что прямо сейчас.

— Кто приехал? Ничего не поняла.

— Приехали на конях, и там сказали, осенью будет уже пора, а твоя матушка говорит, что нечего тут…

— Выпей-ка воды и передохни, — распорядилась Астиоха. — Сейчас пойдём вниз. Что за спешка-то? Я бы и так после полудня вернулась…

— Так тому неймётся, — объяснила Мелита, хотя её и не спрашивали. Но Астиоха рабов за непочтительность не ругала: от каждого можно взять только то, что у него есть. У Мелиты быстрые ноги и ловкие руки, а воспитание досталось другим.

От жертвенника спустился наставник. Сейчас, в простой некрашеной одежде, в старых сандалиях, он не был похож на жреца светлого Асклепия, скорее его приняли бы за слугу. Но Астиоха всегдав видела в нём отблеск величия, что даётся даймоном. Просто наставник не всегда показывает его, иногда это неуместно…

— Учитель, — Астиоха почтительно склонилась, — отец требует меня домой. Можно я побегу? Я перевязала того пастуха, завтра он придёт снова, а дальше рана уже сама заживёт.

— Хорошо, — наставник положил тяжёлую горячую ладонь не на голову девушки, как обычно, а на плечо. Астиоха замерла: так он приветствовал только равных себе! Неужто… неужто она ему больше не духовная дочь?..

— Ты выросла, — наставник будто ответил на её невысказанную мысль. — Твой даймон будет всё сильнее, но теперь ты уже сама должна растить и направлять его. Я смогу лишь помочь тебе иногда.

Астиоха задохнулась, жаркий полуденный воздух стал густым, будто мёд.

— Ты… отсылаешь меня, учитель?

— Нет, дитя, — улыбнулся старец. И Астиоха будто освободилась из тяжких оков, прерывисто вздохнула.

— Учиться управлению даймоном можно бесконечно, и эту науку одарённые люди осваивают всю жизнь. Но если ты будешь, как обычно, приходить и помогать мне с больными, мы ещё о многом поговорим. Я обещал сводить тебя на священную гору и показать траву моли — ту, что рассеивает любые чары… Осенью, когда придут туманы, мы отправимся туда. А теперь ступай домой, да благословят тебя боги.

Астиоха поклонилась старому жрецу, накинула на голову платок, чтобы дорожная пыль не оседала на волосах, и зашагала с горы вниз. За ней тяжело затопал Ифит — раб, что провожал её каждый день в святилище. Мелита бежала следом и тарахтела о чём-то, но её слова, всегда немного бессвязные, Астиохе теперь и вовсе были невнятны. Она думала о другом.

Возвращаясь из святилища, она всегда входила в дом со стороны кухни — так было ближе, не надо обходить всё немалое владение. В доме и правда были гости. Под навесом на заднем дворе стояла чужая колесница, чужие кони хрустели зерном в конюшне, по заднему довору слонялись без дела чужие рабы — задирали местных и приставали к женщинам. На лавке у конюшни расселись два чужих воина и, сняв шлемы, играли в кости. Рядом на земле стоял запотелый кувшин, к которому оба прикладывались по очереди. Один из игроков обвёл мутным на жаре взглядом входящую Астиоху и свистнул:

— Малышка, а ну тащи-ка нам ещё пива! И сама сюда тащись!

Астиоха дрогнула бровью, выпуская даймон, — кувшин лопнул, пиво выплеснулось, заливая ноги игроков. Те заругались, но дела уже не поправить. А не будут языки распускать!

Девушка вбежала наверх, на женскую половину, послала Мелиту сказать отцу, что она сейчас придёт, скинула пыльный платок и испачканную травами эксомиду.

— Прибежала, аж дышишь тяжело, — заметила мать из-за занавески. В жару она не выходила даже во двор, сидела в доме до сумерек. — Переодевайся, грязная вся опять.

— Кто приехал, мама? — спросила Астиоха, раздеваясь. Прокна, старушка-рабыня, принесла кувшин воды, полила ей на руки, Астиоха умылась и села на скамеечку, давая Прокне расчесать и уложить свои густые волосы.

— Адраст припёрся, — проворчала матушка. — Дела у него какие-то, с утра сидят с отцом, вино тянут. Оно и видно, что дела...

— Адраст — это же сосед наш? — удивилась Астиоха.

— Да не тот Адраст! Этот издалека.

— А что ему надо? — спросила Астиоха.

— Вороны его знают, — отмахнулась матушка. А старая рабыня отчего-то вздохнула, но Астиоха не обратила на это особенного внимания.

— Я пойду, мама, отец ждёт, — девушка встала, дала одеть себя в чистый хитон.

— Иди, иди, потом расскажешь, что надо этому рыжему, которого отец вином поит.

*

И в самом деле отец был не один. С ним в андроне возлежал гость: в полумраке Астиоха различила только, что он молодой и сложением помельче отца. Веночек сполз ему на левое ухо, щёки раскраснелись — видно, он слабоват к вину.

Астиохе мужчины обрадовались, каждый на свой манер. Отец кивнул — хорошо, мол, что быстро пришла, и поманил рукой поближе. Адраст — наверное, это он — приподнялся на ложе и рявкнул:

— Хороша!

И причмокнул, будто увидел не женщину, а кобылу. Астиоха с трудом удержала даймона: очень хочется выпустить, но не хочется ссоры в доме.

— Вот моя старшая дочь, — сказал отец. — Ей уже четырнадцать, и она обучается в святилище Асклепия.

— Чему там учиться-то можно? — хмыкнул гость.

Астиоха промолчала: пока её не спрашивают, пусть сами и разбираются.

— Она умеет лечить травами и знает волшебные слова, чтобы заживлять раны, — наставительно сказал отец. — Жрец хвалил её.

— Раны — это хорошо, — одобрил Адраст. — Покалечусь на играх — будет сама меня лечить, а-ха-ха!

И тут Астиоха ощутила, как кровь прилила к лицу и запылали уши. Да ведь это её сосватали! Могучим усилием она снова удержала даймона: не для того ей дана такая сила, чтобы попусту тратить её на рыжих дураков! Посмотрим ещё, чем дело обернётся.

— Ну всё, ступай к себе, — отец взмахнул рукой, отсылая дочь. И уже когда она уходила, заметил гостю:

— От неё родятся сильные дети, и много.

Астиоха ещё успела услышать довольное ржание.

На женскую половину она вошла молча — слишком много слов вырвалось бы из неё, если бы она открыла рот! И хорошо бы только слова, но можно не сдержать даймона — и что тогда будет с домом? Она вырвала из волос шпильки — тяжёлая волна рассыпалась по спине. Рабыня подбежала помочь ей — Астиоха жестом показала, что не хочет помощи.

— Ну что ему надо-то было? — недовольно спросила мать.

Астиоха судорожно вдохнула. Нет, сейчас она не сможет говорить… Да ещё не хватало, чтобы даймон вырвался на свободу, когда не надо! Укротить такую силу куда труднее, чем освободить, а она и так с утра наработалась, пока лечила. Проще молчать.

— Господин отдаёт нашу девочку замуж за этого рыжего, — сказала вдруг Прокна. — Я подслушала, прости, госпожа.

— Да уж простила давно, — вздохнула мать. — Без тебя я бы и не знала, что в доме творится. Иди сюда, дочь!

Астиоха подошла, села на скамеечку у ног матери, спрятала лицо в неё в коленях. Бледная рука матери погладила её волосы:

— Всякого мужика можно приручить, детка. У всех у них есть слабость, надо вызнать её и уметь использовать — и будет шёлковый.

Астиоха всхлипнула и ещё крепче прижалась к матери.

— Так нам определено богами, малыш. Но ты сильнее прочих, ты с даймоном. Не давай себя обидеть! Только смотри, чтобы не вышло свары: последнее дело — ругаться с мужиком. На словах соглашайся, а делай как сама видишь. Ну не плачь так, малыш. Тебе же не сейчас ещё с ним уезжать. Свадьба будет не раньше осени, когда уберём урожай… А до тех пор отец ему ум-то поправит как положено, чтобы не смел тебя обижать. Я отцу скажу, ты не бойся.

Прошло немало времени, прежде чем Астиоха смогла говорить, не боясь выпустить даймона.

— Учитель сказал, что мне ещё нужно учиться…

— Вот и учись пока, — одобрила мать. — От ученья хуже не станешь. И вот ещё что.

Она дотянулась до столика с ларцами и шкатулками, взяла одну, вынула оттуда золотую цепь с хризолитом.

— Отнести это Асклепию. Пусть сохранит тебя здоровой и сильной на долгие годы!

Вспомнив о боге, Астиоха сообразила, что ещё не выполнила сегодня свои обязанности врачевателя. Если пропустить даже один день, улучшения могут сойти на нет — так говорил наставник.

— Давай я тебя полечу, мама, — Астиоха жестом велела Прокне принести ещё кресло, села перед матерью, взяла её одной рукой за пальцы, а другую положила на живот больной. В руку знакомо толкнулся даймон: послушался, пришёл!

Мама болела уже больше года, с тех пор как случились неудачные роды. Было очень жарко, она хотела умыться из кувшина, но поскользнулась на мокром полу, упала и ударилась животом. А живот-то был уже немалый! Роды начались раньше срока, недоношенный мальчик не прожил и дня, а роженица потеряла столько крови, что едва сама не отправилась на поля подземного мира.

Астиоха помнила, как понеслась тогда, не чуя ног, на гору, в святилище — звать наставника. Сперва маму лечил он, потом показал Астиохе, как можно выпускать даймона врачевания и что делать. Ей не перечили — всем было понятно, что на Астиоху вся надежда. В доме и так было горе, а если бы ещё и хозяйка ушла…

До самого начала зимы было непонятно, выживет мама или нет. Временами казалось, что незримый проводник душ уже стоит рядом, у изголовья, и готовится увести её за собой… Астиоха не покидала больную ни на минуту, выпускала даймона врачевания когда только могла и заживляла, заживляла тоненькие сосудики, связки, мышцы. Снимала боль и снова вливала и вливала силу.

И к зиме мама начала вставать, а весной, в первый день праздника Дионисий, впервые сама выбралась из женских покоев на воздух. Силы ещё не до конца вернулись к ней, и в летнюю жару она не выходила из дома, да и работу по хозяйству делала только самую лёгкую: пряла, вязала, распоряжалась о покупке припасов. Остальное взяли на себя дочери.

Мама ничего не спрашивала у жреца о своём будущем. Спросила Астиоха, когда навестила его в святилище. Но наставник сказал, что не склонен гадать: врачеватель должен делать всё, что может, а в остальном положиться на волю богов. Будут ли у мамы ещё дети — знают только небожители.

*

С женихом Астиоха встретилась на реке. Стирка — весёлая, хотя и нелёгкая работа: все рабыни и служанки вместе с хозяйками собирают бельё и везут на берег реки. Пока колотят простыни и хитоны вальками, можно вдоволь похохотать, побрызгаться, а то и сбросить кого-нибудь в реку. Потом всё равно все идут купаться, а после болтают и танцуют на берегу, пока простыни сушатся на камнях.

Мама уже не ездила стирать — эта работа ей не по силам, и присматривать за рабынями отправлялись Астиоха с младшей сестрой. Вот в разгар стирки и появился рыжий Адраст. Оглядел девушек, опять причмокнул, как осёл. И вдруг сказал Антиохе:

— Куда ты ходишь по утрам? К любовнику?

Будь здесь отец, он бы отвесил нахалу оплеуху. Астиоха так не умела, да и не положено девушке. Поэтому она просто выпрямилась на прибрежных камнях, опустила валёк.

— Тебе какое дело, куда я хожу?

— Ты моя невеста. Я не хочу, чтобы ты…

— Пока я невеста, а не жена, — перебила Астиоха, — только мой отец решает, куда мне можно ходить.

— Она ходит в святилище Асклепия, она же с даймоном, — влезла Ксенобия, сестра. В другое время Астиоха, пожалуй, дала бы ей поздатыльник за то, что лезет без спроса, но не при этом же… рыжем. Здесь сёстры должны стоять друг за друга.

— И что делать с даймоном? — не унимался рыжий.

— Растить, — дёрнула плечом Астиоха. — Это сила от богов, с ней надо обращаться осторожно.

— Мне не нужна жена с даймоном.

— Найди другую жену, мне-то что.

— А это ни к чему, — ухмыльнулся он. — Как попробуешь моего копья на ложе, весь даймон сразу прекратится. Я слышал, пока девка не стала бабой, у неё сила, а потом р-раз — и…

Р-раз — и камни под ним разъехались, жадный влажный песок тяжело хлюпнул и всосал Адраста по колено. Он потерял равновесие, заорал, замахал руками… Но никто из девушек не сделал и шага в его сторону. Даймон! Не лезь под руку — целее будешь.

Астиоха мысленно корила себя: не сдержалась, не совладала с силой — и вот пожалуйста, чуть не отправила дурака прямиком в царство теней! Хорошо, что вовремя остановилась. А всё же помимо стыда и недовольства собой жила и радость: получил, дурень? Может, это чему-то научит! Хотя этого учить, кажется, поздно…

Даймон бушевал внутри, от его мощи шумело в ушах, и она не сразу поняла, что вокруг тоже шумят и кричат.

— Прекрати! Выпусти меня, слышишь, ты! — орал Адраст.

— Да кто же тебя держит? — хохотали девушки. — Что, не можешь выбраться? Эх, слабосильный! Астиоха, он тебе не годится, отдай его нам — будет бельё вальком отбивать!

— Да иди, пожалуйста, — Астиоха ощутила сердитую вязкость песка, представила, как обычно, будто гладит песок и камни: «Ну хватит, мои хорошие, давайте станем как раньше».

Песок выплюнул свою добычу, а камни со зловещим грохотом сомкнулись там, где только что были ноги нахала. Спотыкаясь и оглядываясь через плечо, Адраст побежал к деревне. Девушки хохотали от души, махали ему вслед мокрыми простынями…

Вечером отец пожурил Астиоху, но не слишком:

— Пока ты ещё не мужняя жена, ходи к жрецу, учись владеть своим даймоном! Ты сильна, сильнее моего отца, а он каждый день посвящал время занятиям, чтобы сила не вырывалась на волю. И детей своих, когда родишь, учи этому, поняла?

— Да, отец, — склонила голову Астиоха. Учитель говорил то же самое…