Мачеха под ключ. Праздник с доставкой для сирот

Будильник принялся пиликать ровно в шесть утра. Я сразу открыла глаза, не давая себе времени откатиться обратно в сонную негу, и выключила его одним движением. Потом нажала на кнопку электрокарниза, шторы с тихим шелестом и легким жужжанием поползли в стороны. Пять минут я лежала неподвижно, прокручивая в голове план дня. Объект, салон, пилатес, проверка нового лендинга и обсуждение рекламной стратегии с наемным СММ, созвон с родителями, и, может быть, поболтать с подругами по видеосвязи за бокалом вина. Потом резко встала, натянула шелковый халат и прошла в ванную. Отражение в зеркале меня полностью устраивало даже без макияжа: ровный тон лица, острые скулы, собранные в тугой пучок светлые волосы. Ни тени усталости, хотя спала я всего часов шесть. Главное – правильно питаться и заниматься спортом. Тогда энергия будет быть ключом даже при недостатке сна, что бы там ни говорили врачи.

Квартира в стиле хай-тек сияла стерильной чистотой. Каждая вещь лежала на своем месте, каждая поверхность сверкала. Я никогда не выносила беспорядка. Он был синонимом потери контроля. На кухне я сделала себе зеленый смузи с имбирем и шпинатом. Пока блендер гудел, можно было проверить телефон. Там обнаружилось несколько сообщений от подрядчиков, клиентов и горничной. Последняя уходила, из-за переезда, и я в сердцах обругала ее за пренебрежение к работе. Теперь придется искать новую, а я так привыкла к этой немногословной пожилой казашке, которая убирала ровно так, как устраивало меня. С клиентами и подрядчиками вопросы были частично решены, а частично требовали выезда на объект, поэтому я установила себе напоминания созвониться с теми, по кому требовались решения, и листнула дальше, обнаружив еще три сообщения. Первое оказалось от Егора, красавчика архитектора, с которым мы познакомились на одном из проектов.

«Ника, солнце, я соскучился. Сходим сегодня куда-нибудь?»

Я фыркнула. В последнее время Егорушка стал слишком назойливым, слишком сентиментальным. Вчера даже прислал стихи собственного сочинения, и это был уже перебор. Пестуя раздражение, чтобы получилось как можно более едко, я быстро набрала ответ:

«Егор, доброе утро. Вечером буду на объекте. Закончим поздно. И да – про стихи. Больше так не делай. Это мило, но непрофессионально. Мы с тобой взрослые люди в свободных отношениях, давай без этой слащавости».

Отправила, не сомневаясь в реакции. Конечно, он обидится, и какое-то время не будет выходить на связь. И слава богу! Во-первых, без него забот хватает, а, во-вторых, я сама успею соскучиться, и примирение выйдет достаточно горячим. А он все равно потом будет звонить и извиняться. Она, возможно, даже простит. Он талантлив, и с ним удобно. Но вот эти выпады в романтику – нет, это лишнее.

Второе сообщение оказалось от клиента, Сергея Валерьевича. Солидный мужчина, владелец сети ресторанов. Приглашал на ужин в дорогое место. Я улыбнулась. Не то чтобы он был мне интересен как мужчина, но контракт на оформление его нового заведения стоил ужина и ухаживаний. Это могло стать решающим моментом, а потом просто сольюсь, как делала уже не раз. Я ответила лаконично: «В восемь вечера – идеально. Но я на диете. Ем только рыбу на пару и салат». Поставила два смайлика, чтобы не звучать совсем уж категорично. Но некоторые границы обозначить стоило, да и мужики любят уверенных девушек.

Третье сообщение заставило меня скривиться. Валера. Опять это романтик недоделанный! Вечный жених. Мы и встречались-то всего пару раз полгода назад, но ему этого хватило, чтобы решить, что я – его судьба. Он писал длинно, с многоточиями, и я так и видела перед собой печальные «коровьи» глаза: «Вероника, доброе утро. Я вчера видел во сне нашу дачу… и детей. Двух мальчиков и девочку. Мы с тобой гуляли и были такие счастливые… Я проснулся и понял – вот оно, счастье. Давай обсудим наше будущее?»

Я отхлебнула смузи, пытаясь успокоиться, потому что хотелось убивать. Дети. Дача. Семья. Юла-юла-бла! Каждый раз одно и то же, как прилипчивый щенок. Как же он меня бесил! Я набрала номер. Валера ответил с первой же секунды, будто ждал звонка:

– Вероника! Как хорошо, что ты позвонила! Ты получила мое сообщение?

– Получила, – сухо сказала я. – Валера, послушай меня внимательно. Я не буду с тобой обсуждать дачи, детей и наше мифическое будущее. У меня нет к тебе никаких чувств. Я тебя не блокирую только потому, что мне пока лень этим заняться. Я не хочу замуж. И детей я не хочу. Вообще. Ни от тебя, ни от кого бы то ни было. Шум, грязь, вечные обязательства – это не для меня. Прекрати меня доставать, иначе я тебя добавлю в черный список везде, где только смогу.

– Но… я думал…

– Ты думал неправильно. Я ценю твое время и прошу ценить мое. Всего доброго.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа, и поняла, что больше не чувствую ни угрызений совести, ни злости. Я констатировала факт и честно предупредила. Еще одно нарушение моих границ, и Валера отправится в бан навсегда. Я не создана для брака и детей. Моя стихия – работа, успех, контроль. Мужчины всегда были скорее приятным бонусом, развлечением, иногда полезными связями. Но не более. И, судя по тому, что я видела с детства, когда мама пыталась уговорить любимого мужчину бросить пить и шляться по бабам, и уделять время семье, это единственно верный путь.

Завтрак был закончен, планы расставлены. Я оделась в идеально сидящий темно-серый костюм, надела лодочки на высоком каблуке, накрасилась и снова взглянула в зеркало на стройную яркую блондинку. Вероника Гордеева, ты супер!

Меня ждала финальная приемка инсталляции «Вихрь эмоций» для мебельного магната. Проект был дорогой, громоздкий и слегка безвкусный, как сам заказчик, но клиент платил щедро, а моя компания следовала простому принципу: любой каприз за ваши деньги. Лично мне эта аляповатая металлическая абстракция, которая должна была символизировать мебельную империю, казалась уродливой. Но это не имело значения. Важно было сдать объект и получить чек.

Я села в свою дорогущую Ауди, и выехала, бесшумно скользя по еще пустовавшему утреннему городу. Как же я любила это время жаворонков, когда пробки еще только зарождались где-то в старых двориках и новых кварталах за МКАД. Во время поездки я прокручивала в голове детали: проверить крепления, освещение, работу моторов, которые вращали центральную часть конструкции. Последний раз монтажники предупреждали о вибрации. И надо будет присмотреться к Сосновскому. Он был хорошим специалистом, но в последнее время стал слишком рассеянным. Возможно, пора с ним расставаться.

Я припарковалась у служебного входа и, прежде чем выйти, набрала номер нашего юриста, Артема. Он звонил мне еще с утра, но у меня не было времени. Теперь, пока команда раскачивалась, можно было решить и этот вопрос.

– Артем, доброе, – сказала я, как только он ответил. – Что там по делу Семина?

– Доброе, Вероника. Да, по Семину, – в трубке послышался его спокойный, слегка заспанный голос. – Я просмотрел дополнения к контракту, которые его люди вчера прислали. Там есть пункт о штрафных санкциях за «потерю эстетической целостности объекта» в течение года после сдачи.

– И что с ним не так? – я вышла из машины и, придерживая телефон плечом, достала ключи от служебной двери.

– Он размыт до безобразия. «Эстетическая целостность» – понятие субъективное. Если через полгода ему надоест его «Вихрь» или он царапнет его при перестановке мебели, он может заявить, что целостность утрачена по нашей вине – мол, материалы некачественные. И потребует компенсацию. А то и полный возврат средств.

– Стандартные попытки страховки для ипохондрика, – фыркнула я, открывая дверь.

– Он же платит последний транш сегодня после приемки. Эти бумаги он подписывает до или после перечисления?

– Его юристы настаивают, чтобы мы подписали допсоглашение до приемки. Как условие для подписания акта.

– Хорошо. Артем, слушай сюда. Ты готовишь наш вариант. Мы добавляем в их пункт конкретику и пункт о том, что любые механические повреждения, нанесенные после приемки силами, не связанными с обслуживанием объекта по нашему договору, ответственности нашей компании не несут. Пропиши все как ты умеешь, максимально подробно и сухо, чтобы не было дыр.

– Вероника, они на такое не пойдут. Они продавливают размытую формулировку специально.

– Конечно, не пойдут, – я вошла в атриум, и мой голос слегка зазвенел от эха. – Поэтому ты отправляешь наш вариант его юристам через полчаса. С пометкой «Для согласования». И одновременно пишешь Семину лично, на его приватную почту, которую он мне сам давал. Вежливо. Мол, «уважаемый Борис Леонидович, в целях исключения любых будущих недоразумений и защиты интересов обеих сторон, мои юристы вносят уточняющие правки. Мы ценим наше сотрудничество и хотим, чтобы все было четко». Он сегодня в приподнятом настроении, у него приемка, он будет чувствовать себя меценатом. Если ему все понравится, а я постараюсь, чтобы так и было, он нажмет на своих юристов, чтобы те быстрее согласовали и не портили ему праздник.

– Рискованно. Могут упереться.

– Не упрутся. Семин хочет сегодня вечером хвастаться инсталляцией перед друзьями, так что махнет рукой на свои перестраховки, я такое уже не раз видела. Он уже мысленно считает этот объект своим шедевром. Мы ему этот шедевр сейчас с блеском сдадим, а ты обеспечишь нам юридическую чистоту на будущее. Это твоя работа, Артем. Сделай ее.

– Понял. Будет сделано.

– И еще. В нашем варианте вставь благодарность за плодотворное сотрудничество и «высокое доверие». Пусть потешит его самолюбие. Все, удачи.

Я положила трубку, даже не дожидаясь его прощания. Артем был хорошим специалистом, но иногда его нужно было подталкивать. Он слишком любил перестраховываться, что в нашем бизнесе часто равнялось упущенной выгоде.

Убрав телефон в сумку, я окинула взглядом атриум. Мое краткое общение с юристом заняло минуты три, но настроило на нужный, деловой лад. Мир, как и раньше, держался на четкости, контроле и умении вовремя вставить нужные слова в нужный документ. Сейчас нужно было убедиться, что и здесь, на объекте, все под контролем.

Снаружи атриум напоминал стеклянный гроб, но внутри сиял и был практически готов к празднику. Почти, потому что монтажники до сих пор возились с чертовой инсталляцией. Я стояла посреди огромного пространства, и мой серый костюм был единственным резким пятном на фоне белого мрамора. Я не просто осматривала «Вихрь эмоций». Я его сканировала. Каждый шов, каждый стык, каждый болт проходил проверку моего цепкого, беспощадного взгляда.

– Петров, – мой голос, резкий и звонкий, разрезал тишину. – Эта световая полоса на секторе «Б» лежит криво. Переделайте.

– Там провод не тянется, Вероника Эдуардовна, – замялся электрик.

– Значит, удлините. Или поменяйте трассу. Я не вижу проблемы, я вижу задачу. Исправить нужно к одиннадцати.

Я двинулась дальше. Каблуки отстукивали четкий, нетерпеливый ритм по полу. В руке – планшет с чертежами. Все должно было совпадать до миллиметра. Клиент платил не за искусство, а за эффект. А значит, все должно было работать безупречно. Халтуру я терпеть не могла. Она была чуть ли не личным оскорблением.

Мой взгляд нашел среди снующих рабочих одного бездельника. Сосновский не возился с инсталляцией, а сидел на ящике с инструментами, уставившись в телефон.

Раздражение, острое и знакомое, кольнуло меня под ложечкой. «Вот же дармоед! Я пашу, чтобы заказы нашей фирме найти, а кто-то прохлаждается!» Я подошла, заслонив ему свет.

– Игорь Витальевич, вы здесь на перекур или на работу пришли? У нас сроки горят, а вы решили посидеть, новости почитать?

Он вздрогнул и поднял на меня глаза. В них не было готовности спорить или извиняться. Только отрешенная паника. Мужчина вздрогнул и поднял на меня красные то ли с недосыпа, то ли с перепоя глаза.

– А, да… Извините. Просто…

– Меня не интересуют «просто», – перебила я, скрестив руки. – Конструкция стоит неровно. Отклонение уже три миллиметра. И вы проверили крепление?

– Простите, Вероника Эдуардовна, не проверил, – глухо сказал он.

– Почему?

– Я…

В этот момент его телефон загудел. Игорь посмотрел на экран, и на его лице отразилось беспокойство. Он поднес трубку к уху.

– Алло? Маш, как там? Что врач?.. Снова?.. Да я… скоро. Как смогу…

Я ждала. Целую минуту, пока он бормотал в трубку что-то обнадеживающее и глупое. Холодный гнев начал подниматься откуда-то из глубины. Потом я шагнула вперед и четко произнесла:

– Положите трубку. Сейчас же!

Он взглянул на меня, словно впервые увидел, медленно опустил телефон.

– У меня… дочь. Воспаление, температура под сорок. Жена одна, врачи…

– Мне все равно, – перебила я. Голос стал тихим и опасным. – Я не спрашивала про вашу семью. Я спросила, почему не проверены крепления. Ваша личная жизнь меня волнует ровно настолько, насколько она влияет на работу. А сейчас она влияет крайне негативно.

– Вероника Эдуардовна, вы не понимаете…

– Я понимаю главное! – резко указала я на конструкцию. – Через три часа здесь будет клиент. Если эта железяка качнется не так, мы лишимся заказа, на который уже потрачено большое количество денег. Если так и будет, я сразу подпишу приказ о вашем увольнении. Вам понятно?

Я видела, как он сжимает кулаки, как в его глазах мелькает злость и тут же гаснет.

– Я должен в больницу, – проговорил он.

– Вы должны доделать работу! – мой голос сорвался на крик, эхом отразившись от стеклянных стен. – Вы обязаны были закончить все вчера! Если дети, собаки и прочее семейство так отвлекают от работы, нечего было это все заводить! Рожают, а потом ноют.

Меня несло, я понимала, что выгляжу в этот момент злобной стервой, и знала, что в нашу сторону пялятся все рабочие на площадке, но сопли жевать не собиралась. Да, жестко. Но справедливо. В бизнесе нет места сантиментам. Жалость ведет к ошибкам, ошибки – к разорению. Я уже и так вошла в его положение, не увелив сразу. Должен быть благодарен.

Сосновский стоял, опустив голову. Плечи сгорбились. Он молча поднял ключ и полез по лестнице к конструкции, к тому стыку, который, как я подозревала, он так и не дотянул.

Я отвернулась, чувствуя, как адреналин колотит в висках. Сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Нужно проверить панель управления. Развернулась, чтобы идти.

И в этот момент сверху донесся звук – словно лопнула струна.

Я замерла.

Потом второй звук – металлический скрежет. Медленно подняла голову.

Массивная стальная балка, одна из основных опор, дрогнула. С крепления посыпалась стружка краски и пыль. Трос, который Сосновский сейчас крепил, натянулся до предела. Что-то там лопнуло с противным металлическим скрежетом.

– В сторону! – закричал кто-то.

Но было поздно.

«Вихрь эмоций» качнулся. Медленно, почти грациозно. Полированные трубы слепили глаза отраженным светом. Я стояла и смотрела, как многотонная конструкция отрывается от постамента.

Мыслей не было. Только ужас: «Что теперь сказать заказчику?!»

Я даже не попыталась отпрыгнуть. Не было времени. Да и не прыгала я с детства. Многотонная махина летела ко мне слишком быстро. Я зажмурилась. Удар, и темнота.

Первым пришло ощущение тошноты. Мерзкой, подкатывающей к самому горлу. Я попыталась сглотнуть, и во рту отчетливо встал вкус меди и горечи, будто я держала под языком старую монету, как когда-то в детстве.

Потом мой нос различил запахи. Мне казалось, должно пахнуть бетоном, известкой, металлом и деревом от рухнувшей конструкции, но воняло, как в спальне у бабки. Я различила что-то, похожее на прокисшее молоко и дешевое мыло. И еще что-то сладковато-приторное, отдающее гнилью.

Попытка открыть глаза далась мне не сразу. Веки были тяжелыми, словно их приклеили. Я с силой разлепила их, и меня пронзила острая, пульсирующая боль в висках. Не удивительно – получить такой дурой по голове.

Но вопреки всем ожиданиям, над собой я увидела не белый больничный потолок и не завалы рухнувшей конструкции, а что-то потемневшее от времени, с толстыми деревянными стропилами, на которых висела серая паутина. Но по крайней мере, под спиной было что-то более-менее мягкое.

Мозг отказывался определять, где я могу находиться, и требовал больше информации, поэтому я заставила себя медленно повернуть голову, спровоцировав приступ резкой боли в шее. Комната была совершенно незнакомая. Небольшая, обставленная старой, потрепанной мебелью темного дерева. На прикроватном столике горела свеча в массивном оловянном подсвечнике. Ее неровный, прыгающий свет отбрасывал на стены причудливые, трепещущие тени. Единственное окно, состоящее из квадратных секций, оказалось грязным. Такое ощущение, что я оказалась в каком-то историческом особняке, облюбованном реконструкторами-бомжами.

– Где я? – произнесла я слабым хриплым голосом, непохожим на свой.

Никто не откликнулся, и я постаралась сообразить, что это могло быть за место. Напрягла память, вспоминая, но помнила только, как на меня рухнула чертова инсталляция. По идее, я должна быть в больнице. Ну, не в морге же, в самом деле! Потому что я явно чувствую себя вполне живой, хоть и помятой.

Но ни на больницу, ни даже на морг это место не было похоже. Слишком несовременно и грязно.  И тишина стояла почти абсолютная, если не считать потрескивание свечи.

Я попыталась приподняться на локтях. Тело не слушалось, было ватным и чужим. В зеркале в тяжелой резной раме у туалетного столика мелькнуло движение. Я медленно, преодолевая слабость, повернулась к нему.

Оттуда на меня посмотрела незнакомая женщина, которой не могло быть в комнате. Я взвизгнула, и отшатнулась. Она повторила за мной, и тут до меня дошло. Как бы ужасно это ни было, в зеркале я видела… себя. Это было мое отражение.

Бледная, как полотно. С огромными, запавшими глазами темно-синего, почти фиолетового цвета. Под ними – глубокие, синюшные тени. Тусклые каштановые волосы спадали на худые плечи беспорядочными спутанными прядями. На женщине была грубая ночная рубашка из небеленого полотна.

Ледяная волна паники сдавила горло. Где мое прекрасное ухоженное тело? Где стильный серый Гуччи? Где маникюр? Что тут вообще происходит?!

«Это сон. Кошмар. Отходняк после удара. Сейчас я проснусь», – попыталась я успокоиться. Зажмурилась изо всех сил, сосчитала до десяти и открыла глаза.

Женщина в зеркале все так же смотрела на меня полным ужаса взглядом.

В этот момент дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме стоял мужчина.

Высокий. Темноволосый. С резкими, даже можно сказать, красивыми чертами лица – высокими скулами, прямым носом, твердым подбородком. Но выражение этого лица было таким, что я поняла – он явно мне не рад. Я инстинктивно рванулась назад, к изголовью кровати, натянув на себя тонкое, потертое одеяло, запоздало сообразив, что обычно так не поступаю. В его глазах читалось нескрываемое раздражение, перемешанное с презрением. Он был одет в темный сюртук, который сидел на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч, но выглядел поношенным.

Несмотря на то, что открыл он дверь, похоже, пинком, в комнату мужчина вошел, не торопясь, и его взгляд скользнул по мне с видом человека, разглядывающего надоевшее, неприятное насекомое.

– О, очухалась! – Голос был низким, бархатным, но в нем не было ни капли тепла. Только лед и яд. – Как раз вовремя для очередного акта нашей увлекательной драмы. Поздравляю, Лора! Инсценировка с отравлением – это достойно большой сцены. – Он сделал несколько наигранных хлопков. – Наивно, но мило. Я почти поверил, что ты наконец-то решила избавить меня от своего присутствия раз и навсегда. Жаль, что не довела начатое до конца.

Он сделал несколько неторопливых шагов вглубь комнаты, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, хотя я совершенно не боялась этого непонятного хрена с горы в карнавальном костюме то ли Пушкина, то ли какого-то английского модника лохматых веков. Вот только, кто такая Лора? Кто этот человек? И при чем здесь отравление?

– Вы вообще кто? –  хрипло выговорила я.

Он посмотрел на меня, как на умалишенную.

– Что, травки мозг повредили? Я Кассиан, дражайшая женушка! Лорд Хейвен! Тот, кого ты и твоя ушлая семейка так ловко обвели вокруг пальца! Ничего, очухаешься, вспомнишь. А с меня хватит твоих заскоков, – продолжил он, оглядывая комнату, словно впервые видя эту обстановку, и его лицо скривилось от брезгливости. – И этого нашего… убожества. Я сыт по горло. До тошноты.

Я пыталась осознать и переварить эту информацию, а он остановился у окна, отвернул край тяжелой портьеры и мельком глянул в темноту.

– Я уезжаю в столицу. К герцогине Шеймсверн. У нее, в отличие от тебя, есть и вкус, и деньги, и она не тратит время на дешевые истерики с пузырьками из-под снотворного. Не смей мне писать, я сам приеду, когда посчитаю нужным. А ты пока играй роль хозяйки нашего, – он усмехнулся, – поместья. И не вздумай заморить щенков голодом, поняла?! У меня на них… планы.

«Каких щенков?! Он что, разводит собак?! Господи, что происходит?!»

И вдруг мой мечущийся разум поймал обрывок чужого воспоминания, всплывший из ниоткуда, как пузырь из трясины. Меня зовут Лора Хейвен. Мой муж – Кассиан Хейвен. У нас брак по расчету, взаимная холодность и долги. Полуразвалившийся особняк где-то в глуши. И дети… Трое чужих детей, которых я ненавижу.

Эти обрывки были чужими воспоминаниями, навязчивыми, как лихорадочный бред. Но они не желали пропадать, к тому же их подтверждала неприглядная реальность, и от этого становилось еще страшнее.

Кассиан обернулся от окна и снова уставился на меня.

– Может быть, через месяц-другой я приеду их забрать. Если приеду. Возможно, герцогине идея усыновления трех детишек покажется забавной. А возможно, и нет. И не вздумай устраивать сцен, ты сама этого хотела. Сама лезла ко мне в постель, надеясь вырваться из своей дыры. Что ж, ты, по крайней мере, леди. Может, кто-то возьмет тебя после меня, но не вздумай меня позорить, пока я буду в отъезде, поняла?!

Он поправил манжету сюртука и направился к двери.

В горле у меня все еще стоял ком, но инстинкт самосохранения, сильнее паники, заставил меня выдавить хриплый звук:

– Подождите…

Кассиан обернулся на пороге. Одна его бровь изящно изогнулась в насмешливом, высокомерном вопросе.

– Что, моя дорогая? – спросил он с фальшивой сладостью в голосе. – Хочешь попросить прощения? Или, может, денег? Денег нет. Трать те жалкие гроши, что остались в бюро в кабинете. Или устройся где-нибудь прачкой – мозги полоскать ты, по крайней мере умеешь.

Он вышел, больше не оборачиваясь, и дверь захлопнулась с таким звуком, что с потолка посыпалась пыль, а пламя свечи затрепетало.

А я вдруг ощутила запоздалый прилив гнева. Какого хрена?! Какой-то жалкий мужик думает, что может мне приказывать?! Наезжать на меня и оскорблять?! Да я…

Я выскочила из кровати, собираясь высказать этому недоделанному реконструктору все, что я о нем думаю. Но мои ноги меня подвели. Они дрожали от слабости и отказывались меня держать. Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пытаясь физической болью заглушить нарастающую волну эмоций.

Гнев немного утих, и теперь в душу медленно вползала ядовитым туманом паника.

Это ведь не я! Где мое тело? Моя квартира? Моя жизнь? Что за чертов кошмар?

Я заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох. Потом еще один. Загнала панику глубоко под плинтус и снова почувствовала знакомую здоровую злость. Нет уж! Я не для того выбилась с самого низа, чтобы сидеть здесь и жалеть себя. Что есть, с тем и будем работать. Одни раз получилось – получится и второй. Даже если это уже не совсем я. Даже если это сон. Зато, когда очнусь, буду чувствовать себя на все сто – раз уж я даже с горячечным бредом справилась.

– Так. Ладно. Что мы имеем? – сказала я себе вслух, и мой новый, чужой, хрипловатый голос прозвучал в тишине комнаты странно и непривычно.

Я снова попробовала встать. Ноги подкосились, но я ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Потом доковыляла к окну и с чуть больше отодвинула тяжелую пыльную портьеру.

За грязным стеклом, в предрассветных сумерках, виднелся заросший бурьяном сад и неясные контуры большого, но явно обветшавшего дома. Двух-, а то и трехэтажного. Слуховые окна, башенка, облупившаяся штукатурка. Я видела нечто подобное только в исторических фильмах про забытые поместья.

Ладно, запустение, конечно, но жить уже можно – крыша над головой есть и, вроде, даже не протекает. Теперь что внутри. Оглядевшись, я заметила маленький пузырек из темного стекла, который валялся на голых половицах у кровати. Я наклонилась, в процессе чего позвонки жалобно хрустнули, и подняла его. Этикетки не было. Осторожно откупорив пробку, я чуть вдохнула: сладковатый запах миндаля ударил в нос.

Значит, правда, отравление. То есть, оригинальная Лора, эта бледная девица в зеркале, решила свести счеты с жизнью, но что-то пошло не так. Или, наоборот, так. Так, что теперь здесь я. Вероника Гордеева из Москвы.

Это было так странно и глупо, что я вдруг фыркнула и рассмеялась. Тихим, срывающимся, истеричным смехом. Он вырвался из горла помимо моей воли, но неожиданно стало легче. Он как будто прочистил голову, вытеснив остатки паники.

«Хорошо, – думала я, перестав смеяться и вытирая тыльной стороной ладони слезу, которая все-таки скатилась по щеке. – Значит, так. Я здесь. А мое тело то ли под грудой металлолома в том атриуме, то ли в больнице в коме. Обратно меня, судя по всему, не ждут. Или не пускают. И если не пускают, то кто и почему?»

Я посмотрела на пузырек в руке.

Вариант первый – повторить подвиг Лоры. Довершить то, что она не смогла.

Вот уж спасибо! Если это и правда мой «второй шанс», самостоятельно выпилиться из второго тела, каким бы оно ни оказалось, будет очень глупо. А если просто дурной сон, то какая разница, сколько придется тут пробыть, пока не очнусь. Я отшвырнула пузырек в угол. Он звякнул о камень камина, но не разбился.

Вариант второй – осмотреться и начать что-то делать в предложенных обстоятельствах.

Я всегда выбирала жить. Даже когда жизнь казалась беспросветной. Во мне было слишком много энергии, чтобы просто так ее пустить на ветер.

Я осмотрела комнату. На спинке стула висело платье – простое, темно-серое, из грубой ткани, вытянутое на локтях и обтрепанное по краю подола. Больше ничего не было. То ли эти аристократы беднее церковных мышей, то ли другие платья Лора хранит не в этой комнате. Мало ли, вдруг у нее есть гардеробная. Пришлось надеть то, что было, хотя оно и висело на мне мешком. Под кроватью нашлась пара стоптанных, неказистых туфель на плоской подошве. Элегантности – ноль. Практичности – тоже, судя по всему. Но ходить можно. Я еще раз выглянула в окно – несмотря на темноту, было понятно, что хотя бы мерзнуть мне не придется. На дворе царило лето.

Это тоже можно сложить в копилочку немногочисленных плюсов, и постараться выяснить масштаб катастрофы. Муженек Лоры что-то говорил про детей. И про особняк. Дети, конечно, совершенно мне некстати, но не выгонять же их из родного дома. А с таким папашей и врагов не надо. Радовало только одно – Лора, судя по всему, не была им родной матерью, а значит, хотя бы не придется притворяться

– Что ж, Ника, рассматривай это как свой новый проект, – пробормотала я, оглядывая комнату и размышляя, как здесь все улучшить. Для начала хотя бы убраться и помыть… все. – Доставшийся по наследству, кривой, убыточный и абсолютно безнадежный проект.

Но сперва нужно провести инвентаризацию и оценку ущерба. А потом составлять план действий. Например, такой: выжить, выкарабкаться и преуспеть. Все как и в Москве. Только обстановка… нестандартная.

Я глубоко вдохнула, расправила плечи в неудобном, колючем платье и вышла из спальни в темный, тихий коридор, пахнущий плесенью и мышами.

Приключение начиналось. И выглядело оно предельно дерьмово.

Тишина в коридоре была какой-то гнетущей. Давила на уши после привычного городского шума. Я постояла, прислонившись к холодной стене, и давая первой волне шока окончательно отступить. На дворе то ли царила глухая ночь, то ли был предрассветный час, и обитатели дома, похоже, видели десятый сон. Но мне было не до сна. Во-первых, в желудке явственно бурчало, а, во-вторых, я не могла позволить себе такую роскошь, как сон, когда оказалась неизвестно где и с кем.

«В общем, проведем инвентаризацию, – твердо подумала я. – И сперва нужно осмотреть свой этаж.»

Коридор был длинным и темным. Где-то в конце едва теплился тусклый свет, вероятно, от такой же свечи, как в спальне. Я двинулась на этот свет почти бессознательно, мои неуклюжие туфли поскрипывали на потрескавшихся половицах. По пути попадались двери, и я осторожно открывала их одну за другой.

Первая комната оказалась кабинетом. Большой дубовый стол, покрытый слоем пыли, пустые книжные шкафы с паутиной в углах, потухший камин. На столе валялось несколько писем с суровыми штемпелями и словами «ВЗЫСКАНИЕ», «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ДОЛГЕ». Бюро, о котором говорил Кассиан, было заперто на ключ. Я подошла и потрясла его – внутри что-то глухо загремело. Видимо, те самые «жалкие гроши». Что ж, финансовый аудит придется отложить по крайней мере до светлого времени суток.

Следующая комната оказалась маленькой гостиной. Видимо, сюда водили самых доверенных друзей. Когда-то, судя по остаткам лепнины на потолке и огромному, но потрескавшемуся каминному порталу, она была парадной. Сейчас здесь стояли кресла, покрытые выцветшими чехлами, а в углу валялась гора какого-то тряпья. На одном из подоконников сидела сова. Не декоративная, а самая настоящая. Она медленно повернула голову на сто восемьдесят градусов, посмотрела на меня желтыми, абсолютно равнодушными глазами, затем развернулась обратно и продолжила смотреть в ночное окно. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было уже слишком даже для моего нынешнего положения.

Я вышла из гостиной и решила поменять маршрут, спустившись вниз. Лестница скрипела так, будто собиралась развалиться под ногами. На первом этаже пахло сильнее – к сырости и плесени добавились запахи старой еды и как будто какой-то мышиной отравы. Я оказалась в просторном, мрачном холле. Справа угадывался вход в темную кухню, прямо – массивная входная дверь, слева – еще одна дверь, из-под которой пробивалась узкая полоска света.

Именно оттуда донесся звук. Негромкое шуршание, затем сдавленный детский смешок.

Я замерла. Дети. Те, о которых говорил Кассиан. Интересно, почему они не спят?

Мне вдруг стало не по себе. Не от страха, а от полной неготовности встречаться с теми, кто был младше восемнадцати лет. Я умела руководить монтажниками, торговаться с клиентами, ставить на место зарвавшихся мужчин. Но дети? Чужие дети, которые, судя по обрывкам чужой памяти, меня ненавидели. Это был враг нового типа, к атаке которого я не была готова.

«Проект, – напомнила я себе. – Они часть проекта. Неприятная, но неотъемлемая часть. Как безвкусные инсталляции или трясущийся за каждую копейку клиент.»

Ладно, чем раньше разберусь с этим, тем лучше. Прятаться в темных закоулках от трех спиногрызов я не собиралась, поэтому подошла к двери и толкнула ее.

Комната оказалась столовой. Длинный деревянный стол, на котором стояла единственная керосиновая лампа. За столом, застигнутые врасплох, сидели трое детей.

Старший, мальчик лет двенадцати, с темными, растрепанными волосами и острым, недоверчивым лицом, моментально вскочил, заслонив собой двоих помладше. В его глазах вспыхнул не детский, а какой-то злой, взрослый вызов. Девочка лет восьми, тоненькая, похожая на эльфа, с белыми как лен волосами, вжалась в стул, широко раскрыв глаза. Самый маленький, карапуз лет пяти, просто уставился на меня, засунув палец в рот.

Мы молча смотрели друг на друга секунд десять.

– Что вам нужно?! – наконец прорычал старший. Его голос был полон ненависти.

«Ого! Какие высокие семейные отношения!»

Я решила начать с нейтрального.

– Почему вы не спите? Уже очень поздно. Или, наоборот, еще рано.

– А вам какое дело? – парировал мальчик. – Вы же говорили, что лучше бы мы сдохли, чтобы не путаться у вас под ногами. Вот и не путаемся. Сидим тут и вам не мешаем.

С одной стороны, какое мне дело до отношения этой Лоры с ее приемными детьми? Но с другой – это неприятно кольнуло, как будто это я пожелала смерти трем детям. Несмотря на всю мою неприязнь к этой стороне жизни, я, та, которая была Никой, никому не пожелала бы расти в семье, где что отец, что мачеха, относятся к тебе, как к неприятному пустому месту. А так, похоже, и было. Обрывки памяти Лоры всплывали в голове, даже несмотря на то, что я этого не хотела.

– Раньше говорила, – произнесла я, тщательно подбирая слова. – Сейчас… сейчас обстоятельства изменились.

– Это из-за Кассиана? – язвительно спросил мальчик, с особенным пренебрежением назвав имя отца. – Мы слышали, как он кричал, и знаем, что убрался в столицу к своей…

Он вовремя остановился, покосившись на младших. А разумный пацан растет. Неужели такие дети бывают? Я думала, они все только развлекаться и капризничать умеют.

Девочка что-то прошептала ему на ухо. Он нахмурился.

– Тише, Лилли. Она нас не тронет. Кассиан ей приказал, а она его боится, как мышь кошку.

Я вздохнула и шагнула в комнату. Все трое напряглись.

– Так, давайте кое-что проясним. Во-первых, вашего папашу я не боюсь…

– Он нам не отец! – с ненавистью выплюнул мальчик.

«Опа! Так они, получается, вообще тут не родные. Тогда, по крайней мере, понятна милая атмосфера в доме. Или Кассиан просто настолько довел собственных детей, что потерял право называться их отцом?» Обрывки памяти Лоры смутно подсказывали, что первая догадка вернее. Что ж, значит, можно не подбирать слова.

– Ладно, тогда вы не обидитесь, если я скажу, что этого урода я ни капли не боюсь. Уехал – и прекрасно! Больше кислорода. – При этих словах все трое посмотрели на меня, как на диковинку. – А вы, наверное, Тобиас, Лилиан и Оскар?

– Да, – пискнула Лиллиан, но тут же осеклась, глянув на брата.

– Ой, вы наши имена запомнили! – фальшиво-восторженно воскликнул Тобиас. – Прямо праздник какой-то.

Я проигнорировала его сарказм и осмотрела комнату. На столе, кроме лампы, лежали три ломтика черствого хлеба и кусок сыра. Больше ничего.

– Это ваш ужин?

– Завтрак, – поправил Тобиас (значит, все-таки раннее утро). – Обед и ужин были вчера. Только ужина было так мало, что Оскар проснулся в ночи и пожаловался, что голодный. А потом ор Кассиана разбудил еще и Лили, пришлось спускаться и искать еду. Только еды у нас почти нет. Миссис Поттс на вас кивает, пока вы там в отравление играете.

В его голосе снова скользнула ядовитая насмешка. Я почувствовала холодную злость – не на детей, а на Кассиана и на всю эту ситуацию. Он свалил, бросив их на произвол судьбы с женщиной, которая их ненавидела и пыталась покончить с собой. Без еды, в этом склепе. Отец года! Даже для отчима это слишком.

– Где миссис Поттс? – спросила я.

– На кухне. Но ставлю шиллинг, которого у меня нет, что она вас даже не услышит, – бросил Тобиас.

Я развернулась и пошла на кухню. Дети не последовали за мной, но я чувствовала их взгляды в спину.

Кухня оказалась царством запустения. Грязная плита, пустые полки, мышиный помет на столе. У потухшей печи, в старом кресле-качалке, дремала пожилая женщина в чепце и потертом платье. Видимо, та самая миссис Поттс. Она что-то бормотала во сне.

– Миссис Поттс! – позвала я громко.

Никакой реакции.

– Миссис Поттс!!

Она всхрапнула и открыла один глаз.

– Ммм? Кто там? Призраки опять шляются?

– Я – Лора, – сказала я, подходя ближе.

– Кто? – она с трудом сфокусировала на мне мутный взгляд. – А-а, молодая хозяйка. Что-то нужно? Я только прилегла, силы берегу. Силы-то уже не те, чтобы за всеми ухаживать. Да и зачем? Проклятое место. Все равно все помрем.

Она снова начала клевать носом.

– Есть какая-нибудь еда?! – почти крикнула я ей в ухо.

– Что?! Куда? – она встрепенулась.

– ЕДА!!

– А-а, еда! Дак глянь в кладовке. Только там старое все. Хозяин-то уехал, денег не оставил. В погребе картошка была, коль не сгнила еще. Да и готовить-то я в последнее время плохо стала. Слепая совсем, не вижу, что в котелок кидаю.

Она махнула рукой, давая понять, что аудиенция окончена, и снова погрузилась в дремоту.

«Великолепно! Экономка в маразме. Дети на грани голодного бунта. Запасов нет. Денег – копейки в запертом бюро. И все это – моя ответственность.»

Я вернулась в столовую. Трое пар глаз снова уставились на меня. Тобиас смотрел с мрачной усмешкой – мол, ну, что убедилась? Лилли выглядела испуганной, а Оскар, кажется, начал тихонько хныкать.

– Миссис Поттс не в состоянии что-либо приготовить, – констатировала я. – И запасов, судя по всему, нет.

– Мы знаем, – сухо сказал Тобиас. – Мы не идиоты. Мы уже два дня почти ничего не ели.

– А Кассиану почему не сказали?

Тобиас горько рассмеялся, и этот смех прозвучал жутковато в полутьме.

Лиллиан почти прошептала:

– В прошлый раз он дал Тоби пощечину за «нытье». Сказал, что мужчины должны терпеть. А мы с Оскаром просто испугались.

Я закрыла глаза на секунду. Картина вырисовывалась все более ясная и все более отвратительная. Я ненавидела беспорядок. А здесь царил хаос высшей степени – эмоциональный, физический, социальный.

– Так, ладно, – сказала я, открыв глаза. – Ситуация ясна. Вы голодны, я не умею колдовать еду воздуха. Кроме того, сейчас ночь, идти за провизией некуда. Значит, ищем, что можем, здесь.

Проговаривать вслух обстоятельства, проблемы и возможные выходы меня всегда успокаивало.

Я взяла лампу со стола.

– Покажите мне кладовую, погреб, все, где может хоть что-то храниться.

Тобиас смотрел на меня с немым недоверием. Он явно ждал истерики, слез, угроз – чего угодно, но не такого холодного, делового тона.

– Там ничего нет, – буркнул он.

– Это мы сейчас проверим. Идем.

Я сделала шаг к двери, и на этот раз они послушно поплелись за мной, словно загипнотизированные. В их молчании читалось недоверие, изумление и настороженность.

Пока мы шли по темному коридору вглубь дома, я снова почувствовала этот странный холодок. Не от сквозняка. От ощущения, что в этих старых стенах, помимо нас и полусонной экономки, есть еще что-то. Что-то, что как будто наблюдает со стороны. Но сейчас было не до призраков. Когда ты сам на грани голодной смерти, призраки кажутся либо добрыми приятелями, к которым ты вот-вот присоединишься, либо досадной помехой на краю сознания.