Мадам Ажур

«Терпи, дитя» – поёт мне ветер, нежными поглаживаниями остужая горящую кожу.

Крик застыл в горле, свернувшись тугим комочком. Ладони прилипли к влажному столбу, а колени рыдали кровавыми слезами, оросив мелкий щебень.

— Девять… — вымолвил дрожащий голос, будто бы мне не принадлежавший.

Свист рассек воздух, и, щёлкнув, прожёг новую рану. 

Пальцы до боли стискивают дерево, будто надеясь передать ему хоть малую часть ужасной судьбы. Я терплю, пока утихнет жар, и ветер вновь обласкает свежую кровь.

— Десять, — выдавливаю наконец, но не смею расслабляться, пока не позволят.

Бич вновь свистит и отвешивает мне новую порцию страданий.

— Одиннадцать, — на выдохе выпалила я, стиснув зубы, пока мысли метались в поиске ошибки. — Вы очень добры, я усвоила урок, — громко говорю, запинаясь и проглатывая слёзы.

Отец хмыкнул.

Я поворачиваюсь к нему лицом, не вставая с колен. Складываю руки и кланяюсь.

— Спасибо за ваше воспитание. Благодаря нему я  стану достойным человеком. Приучусь к труду, скромности и праведности. Простите меня за вашу злобу. Позвольте услужить? — с трудом вымолвила я выученные строки.

— Позволяю, — я вздрогнула, когда отец протянул хлыст.

Принимаю плеть на вытянутых руках. Сквозь ломоту затекших и окровавленых колен, поднимаюсь и целую бич.

— Благодарю, учитель, за ценные знания.

Вновь кланяюсь, и ступаю к корыту в полусогнутом состоянии. В теле поселились жаркие шипы, пронзающие каждую мышцу пламенем самой глотки.

Тщательно протираю кнут сначала влажной, а после сухой тряпицей. Смазываю льняным маслом кожаную оплётку, и вывешиваю на крючок возле двери.

— Позвольте, месье, утешить вас? — беру в руки кувшин, наполненный домашним двухлетним вином. 

Отец выставляет чашу. Тонкая золотистая струя колышется в унисон моим рукам. Плечи дрожат, стараясь не упустить ни капли.

— Сходи на рынок, — отец передал список покупок и со скрипом откинулся на стуле, втягивая носом винный аромат.

Удаляюсь в дом так быстро, насколько позволяют раны. Закрыв за собой дверь, не могу сдержать слёз. Хриплый стон вырвался из горла, но медлить было нельзя. В застоявшейся воде смываю слёзы и влажной тканью кое-как промываю свежие раны. Спина неумолимо горит, но продолжаю терпеть, моля Вседержателя о милости. Вода в бадье приобретает мутно-розовый цвет, когда с улицы слышу крик:

— Лорет, шевели задницей!

Бросаю тряпку и наспех натягиваю платье, всячески выворачиваясь, не желая беспокоить спину, сверху набрасываю тёмный плащ. Волосы заплетаю в тугую косу и собираю на затылке в пучок, скрепляя шпильками. Однако непослушные кудряшки не желают покорно лежать и выбиваются из причёски, спадая на лицо.

Подхожу к столику, где теснятся десятки флаконов, и гляжусь в мутное зеркало. После умывания краснота от слёз проходит быстро, но не обида. Вдохнула полной грудью, а на выдохе тихонько прошептала:

— Ш-ш, успокойся, возьми себя в руки, — желание бросить всё и разреветься не пошло на убыль. Тогда я ущипнула себя за предплечье да так, что на кожа покраснела. — Соберись, тряпка!

Я знаю, что по четвергам должна заказать рыбы, свечей и сухофруктов, но на всякий случай заглядываю в список, дабы убедиться. Благо, новых строк не появилось, и я покидаю дом, натягивая фальшивую улыбку.

По пути мне встречаются отцовские клиенты, и я расхваливаю предстоящие ночные игры, приглашая посетить их. И все как один радостно соглашаются. Но стоит окончить мне вежливую беседу, как наигранная улыбка сменяется оскалом и язвительным «Да, конечно!» 

Когда улочка перетекает в торговую площадь, заворачиваю в лавку «Персиковые цветы». Прилавки устланы спелыми фруктами и ягодами. За ними стоят корзины с гранатами, инжирами, сливами. Желудок скрутило от сладких ароматов, и худо-бедный завтрак встаёт комом в горле. 

— Приветствую, месье Жуан. Хочу сделать заказ на курагу, финики, изюм, а также сушеные абрикосы и инжир по двадцать фунтов каждого.

— Мадам Лорет, вы и сами уже расцвели, точно налившийся персик, — отвешивает месье комплимент, который предпочитаю не замечать. 

С улыбкой и интересом разглядываю товар, интересуюсь происхождением плодов и датой поставки. Торговцам льстит внимание, особенно если его проявляет красавица, а уж куда она смотрит – дело второстепенное. Но не позволяю себе лишнего. Отец этого не любит.

— Сезон заканчивается. Мой товар дорожает, но для месье Арно и его очаровательной мадам Лорет, я готов дать скидку, как постоянным… и любимым покупателям.

— Вы так любезны. Месье Арно будет счастлив, — притворно улыбаюсь я, предвещая, как буду оправдываться перед отцом, когда счёт окажется больше положенного. Все знают – у месье Жуана скидок не бывает.

— Четыреста восемьдесят марок для всех клиентов, вам я готов отдать за триста восемьдесят.

Сохраняю дурацкую улыбку и согласно киваю. Через две луны снова встану у столба, когда выяснится денежный перерасход. Пусть Вседержатель будет милосерден, и перерасход окупится в ближайшие праздники. Тогда вместо десяти плетей, получу всего пять.

— Счёт пришлите в игорный дом «Медная Лисица», — выдавливаю я на последних силах и покидаю лавку, с облегчением сбрасывая улыбку.

По дороге к пристани, заказываю свечи и масло у милейшей мадам Шерон, ещё одного игрока «Лисицы». Никогда бы не подумала, что женщина может хлестать за партиями пинты эля, и при этом умудряться сохранять рассудок. Кажись, будто только мадам Шерон осуждала отца за его деяния, но я не смела с ней соглашаться. У отца везде глаза и уши. Со временем милейшая постоялица перестала что-то говорить, но и по глазам ясно – она мнения не изменила. Пожалуй, это единственное, что греет мне душу.

Прохожу мимо причала, когда вижу ещё одного постояльца. Не хочу с ним иметь никаких дел, но узнай отец, что я неприветлива с клиентами – отвесит пару ударов. 

С широкой улыбкой я подхожу к нему.

— Приветствую, месье Фил. Этой ночью произойдут грандиозные ночные игры, по масштабу своему соизмеримые с Жатвенным турниром. Ни одного игрока не обидят выпивкой, закусками и деньгами.

— Ах, мадам Лорет. Передайте отцу мой поклон. Разумеется, я приду. И ещё… — Фил подошёл ближе, чуть наклонился и я рефлекторно отступила, склонив голову. Он возвышался на две головы. Руки задрожали, когда я подумала, что он может со мной сотворить. — Передай отцу: если хочет заработать больше, пусть сделает тебя главным призом. Я с удовольствием спущу на это все марки.

Его вид, его голос, его выражение… от него разит мерзостью. И это вызывает у меня отвращение. Неловко киваю и бормочу:

— Это очень мило. С нетерпением ждём вас, месье.

Разворачиваюсь на пятках, чтобы уйти, когда он выпаливает:

— Сегодня тебе наверняка сильно досталось. Будь я твоим мужем – никто тебя и пальцем бы не тронул.

Медленно оборачиваюсь и, глядя прямо ему в глаза, со всей уверенностью заявляю:

— Месье Арно добр и справедлив. Попрошу не высказываться о моём отце в таком тоне. До вечера, месье.

Фил усмехнулся, вытаращив глаза.

— Строптивая сучка!

Я вздрогнула, осознав, что сказала. Шаг сам собой замедлился. Месье Фил не упустит возможности мне насолить. Наверняка, этим вечером он первым делом метнется к моему отцу жаловаться на мою “грубость”. Или нарочно станет хватать за неприкосновенные места, отвешивать мерзкие комплименты недостойные девицы.

Нет, не так.

Сначала облапает, если отвечу, то побежит жаловаться месье Арно. Если не отвечу – отец заметит и впадет в ярость.

Тяжёлый выдох оставляет на языке привкус горечи. В обоих случаях выход один – наказание. Как-то раз мадам Шерон спросила, какого жить с мыслью, что наказание неизбежно? Я промолчала. Не нашла, что ответить. Это… жизнь? судьба? Такой путь избрал Вседержатель. Разве смею я воспротивиться воле божьей? 

Я обещала себе, что это испытание. Временное испытание. Я верила, что возвращение мамы станет моей наградой. Прохождение испытаний поощряются, так ведь? Так?

Неудобные башмаки шоркали по грунтовой дорожке, взметая пыль и песок.

Мама…

Отец – сколько себя помню – каждый день говорил: мать вот-вот вернётся, а ещё он говорил, что я поразительно на неё похожа. Не забывал он о ней во время уроков и наказаний. Каждый удар прутика для занятий или хлыста для наказания сопровождался возгласом: «что подумает мать?» 

В какой-то момент я уверовала в его ожидание. Каждый вечер выглядывала в окно, пытаясь уловить во мраке рыжую копну. Каждое утро надеялась, что увижу мать, влетая в общую комнату. Мои надежды бились ежедневно, беспощадно и с треском. Однажды я имела смелость заявить о своей ненависти. Избитая до полусмерти, харкающая кровью позже пожалела, что Вседержатель не смиловался и не призвал мою душу на хребет перерождения.

Мать сбежала и больше не вернётся. Но чем дольше я об этом думала, тем страшнее становилось. Мысль о том, что матушка действительно вернётся грела душу и я приняла это.

Я храбрая, я сильная. Мама вернётся и будет меня любить, как прочие матеря лелеют своих детей, как некогда бабушка любила меня, пока Бог не призвал её одной ночью…

Заказав партию рыбы, побрела обратно, наслаждаясь прохладным утром. Время до уборки в игорном доме ещё есть, и вместо заботы о ранах, предпочитаю прогуляться вдали от духоты, смрада и воплей. Обхожу «Медную Лисицу» по главной улице, дабы отец не заметил, и сливаюсь с толпой. Дома постепенно кончаются, открываются бесконечные поля, фруктовые сады, а за ними – лес. Густой, зелёный, простирающиеся на сотни, а то и тысячи лиг. Простой и свободный.

Мысль о побеге никогда не была так заманчива. Раньше я боялась. Что делать ребёнку в лесу? Куда податься? Я совершенная неумеха в охоте, рыбалке, собирательстве. Да и в лесу не была ни разу. Только если с бабушкой прогуливалась по окраине, но сколько лет назад это было…

Сейчас же мне известно – в двадцати пяти лигах по северной тропе есть монастырь. По слухам монахи затворники, ведущие очень скучный и строгий образ жизни. Добираться тяжело, возможно придётся голодать, терпеть некоторые издержки набожности, но всяко лучше, чем терпеть ежедневную ругань и порку. 

— Лорет! — раздался позади разъяренный крик.

Я оборачиваюсь и мои глаза округляются от ужаса. Отзвук бешеной скачки по сосудам достигает головы, когда вижу быстро приближающегося отца. Беспросветный ужас застилает глаза и я бросаю наутёк, расталкивая людей на пути. Сердце стучит, гудит в груди, подгоняет. Я несусь очень быстро, молясь, чтобы он не догнал. Не догнал. Умер. Сейчас. Умри, прошу тебя! Сбрасываю плащ, путающийся в ногах. Оглядываюсь. Он близко! Очень близко. Поднимаю юбки и бегу! Бегу! Бежать, нужно бежать! Перед глазами всё расплывается. Слёзы застилают глаза. Что со мной станет, если он догонит? Нет. Нет. Нет! 

Падаю со звоном в ушах, сталкиваясь с чем-то твёрдым и металлическим.

— Лорет! — вскрикнул он ещё громче.

В панике, хватаю мужчину, с которым столкнулась, за руку и сквозь слёзы кричу:

— Пожалуйста, помогите! Помогите, прошу! Не отдавайте меня! Сделаю всё, только не отдавайте!

Замираю и медленно поднимаю взгляд, когда кожаная перчатка касается моей щеки и вытирает слёзы.

Он высокий. Очень высокий. В мои четырнадцать все взрослые высокие, но этот…попади оно в глотку… огромный, как медведь. По чёрному доспеху струятся длинные волосы. Каменное, идеальное лицо с лёгкой щетиной на нижней челюсти не выражает эмоций, как и глаза, которые бесстрастно исследуют меня.

— Благодатная почва, — губы незнакомца тронула лёгкая улыбка, но она всё ещё разила холодом.

Я встрепенулась, когда раздался животный рёв, и сильнее вжалась в своего защитника… как мне хотелось верить.

— Не трожь её! 

Незнакомец заслонил меня собой и отец остановился.

— Это моя дочь! Отпусти её!

— Теперь она моя дочь, — ответил мужчина.

Тут же моей руки коснулась другая – женская. Симпатичная молодая девушка в фиолетовых одеяниях, украшенных цветами, потянула меня за собой. Её лицо излучало свет, добро и мне мигом полегчало. Стало… спокойно. Я сделала шаг навстречу.

— Стой! Вернись сейчас же! — крик донёсся до моих ушей, но я не повернулась, будто завороженная. За ним последовал ужасный хрип и моё лицо исказилось, хотелось обернуться и посмотреть, чем вызваны такие звуки. Однако женщина не позволила, мягко коснулась моего подбородка, манила за собой, очаровывала светом фиалковых глаз.

— Не бойся, милая. Наш господин добр и на словах, и на деле, — успокаивала меня женщина. — Верь мне.

«Верь мне» – эхом отозвалось в разуме и я ступила следом в пламенный обруч.

***

Господин пал. Силы почти на исходе. Обсидиановый цветок – последняя надежда ковена.

Меня окружили чароборцы. Я уворачивалась, металась, словно пойманная ласточка, но это лишь отсрочка. Нужно действовать. Сил почти не осталось, придётся выкручиваться другим способом.

Выпад противника пришёлся по лицу. Рдеющие струйки пропитали белый ворот платья. Лезвие скользнуло, будто по маслу, оставив на моей щеке и губах рану. Саднящую, пульсирующую, плачущую боль перекрывает страх и ярость, наполняющие меня решимостью.

Новый выпад. Уклоняюсь понизу,  оставляя одного противника позади. Второй ловит меня, замахнувшись клинком на уровне шеи. Я выставила руки и ажурная накидка сплелась в прочный доспех. Лезвие, соприкасаясь с зачарованным узором, покрывается сияющими символами, и рассекает ткань, но не оставляет ни следа на моём теле. Накидка ярко алеет, затем тухнет, распадаясь на завитки, дрожащие, будто пушистая бахрома. Первый чароборец успевает нанести удар, прежде, чем я среагировала и увернулась. Клинок цепляет скулу, затем волосы, достигая шёлковой ленты. Толкнула чароборца плечом. Волосы разметались и краем глаза уловила ниспадающую прядь.

Пока кольчужные трутни отходили от выпадов, успела дать дёру. Забежав в тронный зал, я взлетела по ступеням. Над троном покоилась угасшая сфера, тесно связанная со своим властителем. 

Собрав крови с губ, я внедрила ладонь в сферу. Она обволакивала кожу, словно вода, кровь разнеслась по её спиралям, достигая желанного – обсидианового цветка. Тот, кружа в медленном танце, сел на кончики пальцев, и я с осторожностью прижала его к груди.

Опустилась и вжалась в трон, когда подоспел отряд чароборцев. 

— Не самое безопасное место для тебя, — цветок пульсировал энергией, трепетал от аромата ведьминской крови.

Бутон распустился, став ещё краше, лепестки и сердцевина заалели. Взмах ладони и вокруг выросла стена, затем купол. Звуки, запахи, цвета притупились за толщей льда. Ледяная крепость, ледяная обитель. Холод коснулся кожи. Стужа пробралась в лёгкие и сонливость захлестнула мой разум. Я с радостью поддалась, зная, что обсидиановый цветок – сердце господина – в безопасности.

Меня окатила волна жара. Заледенелое тело не слушалось, и я с трудом разомкнула веки. 

Тепло исходило от бутона. За время проведённое во льдах, лепестки сжались в тугой кокон, покрытый алыми прожилками, пульсирующими под стать моему сердцу. Вокруг царила темнота, и лишь карминовая паутина цветка зияла в беспросветном мраке.

Я выдохнула от радости, но вышел лишь сдавленный писк. Лёд понемногу рассеивался, начиная со свода. Но напряглась, когда послышались глухие стуки и трески. Так и должно быть?

Клетка раскололась, тысячи трещин окружили меня и наполнились алым светом, прежде чем разлететься на миллионы осколков и пыль.

Стало легко, настолько, что тело не поддалось и рухнуло. Мышцы окаменели, а на движение реагировали острой пронзающей болью, словно сотня кинжалов воткнулась разом. Изо рта вырвалось тяжёлое, холодное облачко и устремилось вниз. Теперь меня трясло и клинки впились в мышцы. Холод, жуткий и невыносимый, охватил тело. 

Шаги, медленные и шаркающие, донеслись до моих ушей, но я не могла повернуть голову. Тело не подчинялось. Но какое облегчения я испытала, когда рядом присела мадам Капель, или скорее её состарившаяся копия. Кожа обвисла, покрылась пятнами, собралась в многочисленные складки. Глаза вокруг синие и опухшие. А волосы почти полностью съела седина. Не думала, что старшая из ковена настолько стара. 

Хотела улыбнуться, воскликнуть, что мы выжили, но получился лишь жалкий хрип.

— Тише, — колдунья положила ладонь на мои волосы. — Скоро всё пройдёт, — она перевела взгляд на цветок, продолжающий парить над местом заточения. — Ты справилась, Ажур. Ты справилась…

— М-ы-ы, — с дрожью получилось выдавить.

Капель улыбнулась, осторожно стряхивая кусочки льда.

— Мы справились, — повторила она и улыбка померкла. — И с остальным мы должны справиться безупречно.

Дрожь медленно отступала. Я перестала дышать холодом и наконец обрела чувствительность в пальцах. Шевелить ими  удавалось с трудом, но хотя бы без боли. Спустя несколько мгновений смогла встать на четвереньки, и уже с помощью Капель, которая продолжала оставаться рядом, встала на ноги. Неуверенно, шатаясь, будто разучилась ходить за время ледяного плена. 

— Ох! — я отклонилась, когда мир перед глазами вдруг завертелся, на что Капель выписала мне оздоровительную пощёчину и всё встало на свои места. — Благодарю.

— Давай сама, — она отступила и выставила ладонь, куда плавно приземлился алеющий бутон.

Поначалу шаги были тяжёлые, колени едва сгибались и меня шатало в разные стороны. Но чем дальше, тем больше мышцы заполнялись кровью, двигались активнее, и, к сожалению, быстрее уставали. Занятия на выносливость, которые проводились мадам Прилив, в сей момент казались роскошным отдыхом. 

— Никогда не чувствовала такую усталость, — пробормотала я в сторону старшей колдуньи, разглядывающей цветок. На ней не было ни следа усталости, видимо, она пробудилась сильно раньше.

— Ты истощена физически и магически, — она не отрывала взгляда от цветка. — Не тревожься. Восстановишься быстрее, чем думаешь, — она направилась в арку справа от трона. — Идём.

Старшая колдунья не торопилась, в отличии от меня. Движения всё ещё скованные и неуклюжие, но шустрыми шажками я таки нагнала наставницу, пусть это вымотало ещё больше.

Когда мы вошли в коридор, который освещали десятки высоких окон, я не смогла оторвать взгляда от броских изменений. Казалось, лишь вчера дворец был полон жизни, свеж и красив, но теперь… Стены потемнели, покрылись пылью, местами осыпались. Стёкла отсутствовали, как и часть оконных рам. Изъеденные гнилью ковры и гобелены стали чёрными, замызганными, рисунок едва ли можно было различить. Без теплого света магических факелов коридор выглядел мрачным, безжизненным, забытым.

— Сколько же мы спали? — я перевела выпученный взгляд на наставницу.

— Много, — тихо вымолвила Капель, — больше, чем могли себе позволить.

— О чём вы, мадам? — я нахмурилась. Ничего хорошего она не сулит.

Взгляд колдуньи стал каменным, безжизненным. Она всегда нацепляла маску, когда речь заходила о чём-то неприятном.

— У некоторых членов ковена не хватило сил на пробуждение.

Слова повисли в воздухе. Застыли в игре сквозняка, застыли средь его студеных перипетий.

— Что значит «не хватило»? — Я не применяла никакой силы, чтобы выбраться. Так почему у них “не хватило сил”? 

Капель остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— То и означает, Ажур. — затем громко с недовольным подтекстом вздохнула и объяснила: — Зов цветка пробуждает все коконы. Коконы связываются с нашими телами и черпают из них силу для разрушения. Если магии нет, то и кокон не распадется, — она зло усмехнулась. — Артефакт далеко не идеален. Коконы должны сохранять энергию, а не сжирать её.

— И сколько они способны выдержать в коконе? — осторожно спросила я, боясь возможного ответа.

Капель поджала губы.

— Не знаю. По нашим наблюдениям, колдуны впали в сон, но неизвестно на сколько. Возможно, они вообще мертвы.

Мы прошли в перекрестие коридоров. В то самое место, где находится один из спусков в Бездну. У меня отвисла челюсть, когда увидела брешь, как раз на месте спуска, будто её проломила огромная кувалда.

— Чароборцы, — качала головой Капель, — разворотили вход и не только его.

Если чароборцы сумели попасть в бездну… о, Колдотворец!

— Артефакты? — я очень надеялась на отрицательный ответ. В груди больно йокнуло, когда Капель кивнула.

— Уничтожили плиту и забрали все артефакты.

Мы спустились в лабиринты. Тяжёлый влажный воздух забивался в лёгкие. Смердело плесенью. Факела, вывешенные на приличном отдалении друг от друга, не являлись освещением, хотя оно очень бы пригодилось, а скорее служили ориентирами. В Бездне легко заплутать, особенно в кромешной тьме разряженного дворца.

Довольно быстро мы добрались до того самого зала, в котором хранились артефакты господина. В центре, потрескивая, горела жаровня и отбрасывала тёплые блики на покрытые паутиной и пылью камни да немногочисленную мебель.

— Ажур очнулась? — из-за угла вышла мадам Фиалка. Некогда красивая молодая колдунья превратилась в старую тётку. Щёки впали, глаза и лоб покрылись морщинами. Но выглядела она всё ещё моложе Капель. Хотя бы потому что чёрные волосы ещё не тронула седина.

Я улыбнулась сестре по ковену, но она мигом померкла, когда из-за Фиалки выплыла ещё одна сгорбленная фигура. Если бы не знакомый строгий взгляд и нравоучительный тон, то я бы её не узнала! На спине она несла горб, голова седая, почти лысая. Но глаза проникновенные, как и всегда.

— Хватит пялиться! — выпалила Снегирь, а затем хмыкнула. — Это меня заклеймили страхолюдиной? Кто-нибудь, принесите Ажур зеркало. — Затем пошла прочь вместе с Капель.

Я виновато потупила взгляд, и невольно схватилась за волосы, которые из шёлковых локонов снова превратились в комок рыжей соломы.

— Простите, мадам Снегирь. Я вас не узнала, — оправдывалась я.

— Мы, если честно, тоже… не сразу признали, — Фиалка подошла ближе, её пальцы потянулись к моему лицу и нащупали что-то твёрдое, что-то ранее неощутимое, но теперь оно ужасно мешалось. — О, Колдотворец…

Перед глазами вспыхнул момент, когда клинок чароборца коснулся моего лица дважды. Я коснулась шрама, протянувшегося на щеку и губу, затем нащупала второй – на скуле.

— Правду мадам Снегирь говорит? — я поглядела на Фиалку с надеждой.

Колдунья шумно вобрала носом воздух и приподняла брови. И на этом моменте стало всё ясно.

— Мадам Снегирь… перегибает.

Я усмехнулась.

— Хорошая попытка.

— Извини, не хочу тебя обидеть. 

— Это невозможно, — я улыбнулась, пытаясь проглотить горечь, въевшуюся в корень языка. — Моё истинное обличие уродливо и без этих шрамов.

— Это не так…

— Не спорьте, мадам, — отмахнулась я и присела на каменную лавку, вытянув ноги. — Вы не жили в моей шкуре.

— В этом и ответ. Твой облик не уродлив. Уродливо твоё прошлое.

— Спасибо за разъяснение. Оно мне очень помогло, — съязвила я.

Фиалка поджала губы, затем произнесла тихо, несвойственно строго:

— Прошлое – не обуза, а источник силы. Колдун, не осознающий столь простой истины, становится паразитом на теле ковена. — С этими словами мадам Фиалка оставила меня в одиночестве и с проливным дождём внутри.

Да уж, верно подмечал месье Яхонт: «Колдуньи талантливы в чтении нотаций да придумывании неприятных ситуаций». 

Но часто в своих нотациях старшие забывают – я не обычная колдунья. Моё тело способно вырабатывать магию без оплакивания прошлого. И если я могу так поступить, могу игнорировать прошлое, похоронить его в дальних закоулках памяти – так и сделаю, как бы меня не пытались переубедить. Чуточка слабости лучше, чем чуточка безумия. 

Я прилегла на лавку, поджав ноги, и укрылась взлохмаченной бахромой, которая когда-то была накидкой, а теперь… просто комок нитей. Потребуется ни один день на восстановление артефакта, но сначала следует восстановить себя. И, закрыв глаза, позволила тьме укрыть меня в своих объятиях.

Встрепенулась, когда что-то стукнуло по бедру. Перед глазами – мерзкое, дышащее старостью лицо, и я вскрикнула. Лицо тоже закричало. Но тут я осознала – это мадам Снегирь – и крик стал немым.

— А-а! — звонко визжала колдунья, потом плюнула и прошипела: — Рот закрой и не пугай старуху… у меня сердце слабое.

Зато моё сердце провалилось куда-то в желудок и оттуда вылезать не намеревалось.

Капель одарила Снегирь пронзительным, недовольным взглядом. Та цокнула и с возмущенными причитаниями засела в углу.

— Я просила нежнее, но… — старшая колдунья протянула тёплую булочку, — … Снегирь заскучала в четырёх стенах.

Мой рот наполнился слюной. Желудок взревел, вытолкнув сердце на его законное место. Зубы с жадностью вцепились в румяное тесто.

Ради еды я готова простить прерванный сон.

Одна единственная булочка, начиненная капустой, желудок не наполнила, но голод слегка притупила. 

— Выходили в деревню? — спросила я, облизывая пальцы.

Капель кивнула, откусывая кусочки ароматного теста.

— И… как там?

На мгновение колдунья перестала жевать, взгляд её стал задумчивым.

— Девяносто лет прошло. Думаешь, мир стоит на месте? — подала голос Снегирь.

— Девяносто лет?! — не сдержала я изумления. Ошарашенные глаза медленно выпадали из орбит.

— У Фиалки глаза были не меньше твоих, — усмехнулась Капель, тщательно пережевывая небольшие кусочки.

Голова моя вскипела в раздумьях сколько изменений перетерпел мир, пока мы дремали в глубинах льда. Сколько написано книг, сменилось поколений, изменилось законов, создано заклинаний… 

Снегирь с кряхтением встала и что-то бросила в жаровню, отчего к своду взлетели искры.

— Когда вернётся Фиалка, нужно обсудить источники питания. Не собираюсь быть горбуньей до самой смерти.

— Да, — согласилась Капель, стряхивая крошки с рук. — Нужно поднакопить сил, обжиться в этом времени, затем приступать к поиску артефактов и сосуда.

— Вы для этого меня разбудили? — встряла я.

Капель кивнула.

— Твоя первостепенная задача – восстановить накидку. Опыт показывает – ты без неё никуда.

Меня обурило пламя. Жаркое дыхание целовало тело, подбираясь к самым потаённым местам. Тонкие пальцы крепко вцепились в плечи, прижимая к тёплой груди. Пространство неслось мимо нас, будто бы мы воспарили в ночное небо. Яркие россыпь звёзд окружали наш туманный тоннель. 

И в конце мелькнул свет…

Я подалась вперёд, будто что-то невиданное не было довольно посещением его тропы, но женщина сумела предотвратить моё непреднамеренное падение.

Я широко распахнула глаза. Толстые каменные змеи нависли над ущельем и застыли в вечности. На их языках вились нити изумрудного плюща. Его ниточки достигали увенчанных белёсыми цветами ветвей, кои перетекали в тонкий изящный ствол, стоящий посреди цветущих кустов.

Незнакомка без лишних слов потянула меня за собой. И я пошла, прекрасно осознавая, что хуже уже не станет. Но это вовсе не значит, что меня, как любого смертного человека, не терзал страх перед её сущностью.

Ведьмы.

Я слышала тысячи сплетен за годы в игорном доме. Их невозможно перепутать ни с кем. Великолепные наряды, редкие драгоценности, идеальные лица. Ведьмы – и мужчины, и женщины – обладали исключительной красотой. Поговаривали, будто они поддерживают молодость и долголетие детской кровью. 

Ужасно ли это? Разумеется. Страшно ли мне от сего знания? Очень! Но лучше пусть моё тело послужит красоте, чем его вновь коснётся отцовский кнут.

Мы подошли к вратам, высоким и величавым. Выкованные из какого-то тёмного металла, они мягко отражали окружающие краски. Но стоило женщине взмахнуть рукой, как в металл проникла бледно-красная дымка и двери покорно распахнулись. 

Я ахнула и по телу пробежала дрожь. Не от страха, а от восхищения. Даже шулерство в играх не было таким захватывающим, нежели чудо-врата, пустившие нас в горное нутро.

Мы ступили в тёплый полумрак. По стенам тянулись высеченные из камня рисунки, озаряемые подсвечниками. На них изображались мужчины и женщины в разноцветных нарядах, каждый из которых был неповторим и… невообразим. Я никогда не видела ничего подобного. Даже проезжающая мимо моей деревни знать выглядела бедняками по сравнению с изображенными на каменном творении людьми… если они вообще люди.

Я тряхнула головой. Глупо думать, что если ты чего-то не видела, то этого и нет. Всё же, дальше поселения я никогда не уходила, а где-то далеко за его пределами скрываются чудеса, которые невозможно представить.

Мы вошли в просторный зал. По высоким колоннам вились кованные змеи. Из их пастей обнажались клыки – длинные, острые, похожие на полумесяцы. Их вид внушал предупреждение: «не делай глупостей». В центре на шестиугольных ступеньках покоился трон, будто отлитый из мутного, зернистого стекла. А прямо над ним вился змеиный клубок, удерживающий пронизанный инеем шар. В нем будто скрывалось море. Нечто, похожее на сердце, пульсировало внутри, разливаясь к краям сферы морской пеной. 

Перед троном стояли трое – двое мужчин и женщина во главе. Мы остановились перед ними и незнакомка опустила мои плечи, легонько подтолкнув вперёд, но я отшатнулась. Они пугали меня своими превосходно высеченными лучшим творцом мира лицами. Все трое изучали меня внимательными взглядами. Их взор был тяжёл и пронизывал холодом. Я поёжилась, ожидая их действий.

Женщина, высокая и с пышными бёдрами, обошла меня по кругу. В ткани её зелёного платья будто были вшиты миллионы изумрудов, ярко поблёскивающих под светом канделябра. Тянулся вслед за юбками и шлейф личи, граната и чего-то ещё… незнакомого, но невероятно притягательного.

— Благодатная почва, — подытожила свой осмотр женщина и наклонилась ко мне. Её волосы, собранные в строгую причёску, были похожи цветом на жёлуди, впрочем как и пронзительные глаза, в которых играли загадочные огоньки. — Как твоё имя?

Я сглотнула, но вязкий ком никуда не делся.

— Л-лорет, — сипло выдала я, вжав голову в плечи.

Женщина улыбнулась.

— Сегодня ты и впрямь одержала победу, — она выпрямилась, не отводя от меня взгляда. — Я – мадам Капель, старшая колдунья Кельдейского ковена. Тебе известно, что это значит?

— Ш-что значит? — я стала озираться на присутствующих, ожидая подвоха.

Неужели они вправду меня выдоят, как корову?!

— Ты получила приглашение.

— К-какое?

— Стать частью нашей семьи, истории. Стать колдуньей, — пояснила Капель.

Я затаила дыхание. Воздух застрял где-то глубоко в груди. Невольно мне захотелось улыбнуться. Такая возможность и радовала, и ужасала. 

Всем известно, колдуны могущественны и страшны. Никто не смеет пойти им наперекор, перед ними люди трепещут, как листики на ветру. Кроме моего отца, и он за свою дерзость жестоко поплатился. 

Но нет ничего попусту дарованного в этом мире. За всё уплачивается цена. И меня страшила лишь одна мысль: какая цена у столь великой силы, что может противостоять не то что королям, но и богу?

— А-а я… что должна я? — промямлила в ответ. Диалог теперь поистине напоминает сделку и, приняв её, облажаться будет нельзя, ибо неустойка по негласному договору слишком высока.

— Сказать «да» или «нет», — ответила Капель. — Плата не так велика, как ты думаешь.

Я открыла в изумлении рот. Она копалась в моей голове, более не было оправдания её незамысловатому ответу.

— Да, — выпалила я, не решаясь испытывать судьбу даже вопросом о противоположном. А что если я сказала «нет»? 

Мадам Капель расплылась в ещё более широкой улыбке и указала на двух мужчин.

— Тогда тебе стоит познакомиться с твоей новой семьёй.

Первый был явно немолод, судя по уставшим глазам, хотя тело его, стройное и крепкое, источало жизнь в ароматах кедра, дождя и лесных ягод. Длинное, медно-коричневое блио было украшено вышивкой деревьев, листвы, солнца в виде причудливых загогулин. 

— Месье Лето, — представился он и учтиво кивнул.

Второй же жизнерадостно улыбнулся, стреляя озорными глазами. Ворот его куртки и ремень горели сотнями крупных кристаллов, причудливо отражая оранжевые отблески свечей.

— Месье Яхонт, — в его голосе чувствовалось тепло, но я не дала себя обмануть.

— А это мадам Фиалка, — Капель указала на женщину, что привела меня в колдовью обитель.

Я не решалась разглядывать ведьму по пути сюда, но теперь, следуя за ладонью старшей колдуньи, как за путеводной звездой, узрела свою спутницу.

Полуночно-фиолетовые юбки были мне уже знакомы. Корсет мадам был вышит цветочным орнаментом, а на бюсте и вовсе словно росли настоящие, живые цветы. Глаза женщины были в тон её платью и походили на два аметиста. А собранные наверх волосы цвета самой тёмной ночи, были увенчаны звёздами в виде жемчужных бусин. Её лицо, как и голос, было милым и лишённым того каменного холода, которое имелось у трёх других ведьм.

— Идём, я покажу твоё место, — Фиалка протянула мне ладонь и я охотно поддалась ей. Она внушала мне доверие больше остальных. Что-то располагающее в ней было, что-то заставляющее поверить одному лишь блеску фиолетовых глаз.

Она повела меня по извилистым коридорам. Из окон в пол струился холодный свет, подсвечивая витающую в воздухе пыль. За полупрозрачным, покрытым льдом окном видались зазубренные хребты, остроконечный пушистый лес и поблёскивающая на солнце речушка.

Мы подошли к высоким дверям с высеченным на светлом дереве словом «Нефрит».

Внутри широкая комната была отделана деревом, а воздухе витал аромат хвои. Настенные канделябры отбрасывали тёплый свет, придавая этому месту домашний уют. Одиночные кровати стояли поперёк стен, рядом с ними – квадратные сундуки, и все спальные места отделялись ширмами – перегородками с натянутой меж стальных ребёр тонкой кожей.
Три кровати уже были заняты. Мальчишки подскочили завидев нас. В их взглядах читалось любопытство.

— Выбирай любую свободную кровать, — произнесла мадам Фиалка.

Я робко подошла к месту в углу, подальше от внимательных глаз мальчишек, и села на кровать, в которую тут же провалилась. Перина была очень мягкой, будто сотканная из мягкой овечьей шерсти. Мне ещё не доводилось прикасаться к чему-то настолько мягкому и нежному. Моя кровать была жёсткой, как и подушка. «Твёрдое ложе исцеляет горб и сутулость» – говорил отец.

Я зарылась лицом в подушку. Какая же она мягкая, тёплая, пуховая. От нахлынувших ощущений у меня подступили слёзы. Я была в шаге от настоящей истерики. Родной отец не дарил мне такого комфорта, какой подарили презираемые всем миром ведьмы.

— Тебя как зовут?

Я встрепенулась и, с трудом оторвавшись от подушки, утёрла слёзы, прежде чем взглянуть на задавшего вопрос незнакомца.

Мальчишка был моим ровестником, если не старше. Под глазом выцветал синяк, губы сухие и искусанные, шея укрыта платком, будто скрывая какую-то тайну. Худощавое тело облачено в обноски гораздо большего размера, чем требовалось.

Бродяга?.

— Лорет, — сказала я.

— Одд, — он протянул руку в знак знакомства, и я ответила взаимностью. — Идём к нам? Одиноко тут сидеть.

Одиноко? Это не одиночество, а благословение. Столь звенящей и давящей тишины никогда в моей жизни не было. Да и о чём мне с мальчишками болтать?

— Благодарю, я посижу здесь, — отвела я взгляд.

— Ну как знаешь, — его тень исчезла. Он ушёл также тихо, как и пришёл.

С другого конца комнаты послышался шепоток и тихий смех. Я же сидела, не смея и пошевелиться. Всё здесь было чуждо. Меня раздирало любопытство. Что лежит в сундуке? Какими книгами устланы полки напротив кровати? Как пахнут цветы, стоящие в исписанных вазах на очаге? Если поддамся соблазну, то ведьмы наверняка разозлятся.

Неизвестно сколько времени прошло, пока в «Нефрит» не вошёл месье Лето, приведя с собой девочку лет десяти. Её светлые волосы слиплись от грязи и жира, а сарафан истёрся в тонкий лоскут. Она заняла одну из коек.

Месье Лето окликнул мальчиков и увёл за собой. Следом за ним пришла женщина в бирюзовом наряде – юбки переливались голубыми и зелёными оттенками. Талия и рукава были отточены кружевом, имитирующим пенистые морские гребни. Её русые волосы, собранные на затылке, оддавали бронзой. 

Женщина указала на меня и новоприбывшую девочку.

— За мной.

Мы проследовали за ней из комнаты и по винтовой лестнице. Внизу было гораздо теплее, а воздух был полон тяжёлого пара. Она привела нас к водному источнику, чья поверхность была усеяна маревом. 

— Раздевайтесь, — приказала она.

Смущение ударило по щекам и те загорелись. Мы с девочкой переглянулись и нехотя подчинились.

— Полезайте в воду, — ведьма принесла сменную одежду и положила их на каменную лавку, а с одной из выточенных в стене полок, достала два куска мыла.

Младшенькая проверила воду ногой и не спеша вошла в купальню по пояс. Я последовала за ней, когда женщина остановила меня и её горячие пальца коснулись бугристой спины. Застаревшие и свежие раны отозвались жгучей болью, проникающей в самые кости.

С тяжёлым вздохом она вручила мне мыло и позволила войти в воду.

Водица была горячей, но не обжигающей. Она приятно согревала тело. На лбу проступил пот, будто я очутилась в бане, но пылающего очага нигде не было видно. Внезапно вода вскипела, поверхность укрыли всплывающие пузырьки, но температура не изменилась. Тело сразила приятная слабость. Теперь волна накрыла нас с головой и мы закашлялись, выплёвывая воду.

— Ваши раны исцелятся, — сказала женщина. — Тщательно помойтесь.

Мы натёрли тела и волосы душистым мылом. Его вишнёвый запах застревал в носу. Вымывшись дочиста, надели новую одежду — неподходящие по размеру туники и верхние малиновые платья с запахом, перевязав их белыми поясами под грудью. Мадам “бирюза” коснулась наших одежд и они мигом сели идеально по фигуре.

Теперь женщина отвела нас обратно в «Нефрит». На наших сундуках стояли подносы с горячей едой – запечённый кролик, кромка хлеба, два куска сыра и морковный сок. Соблазнительные ароматы заполонили комнату и я сглотнула вязкую слюну. Желудок возмущённо взревел и я стыдливо поёжилась. Мальчишки уже вернулись и с аппетитом сметали содержимое тарелок.

— Еда стынет, — сообщила мадам Капель, появившись из-за книжного шкафа.

Мы бросились к своим местам и живо смели представленные яства. Ведьмы стояли у стены, о чём-то тихо болтая. По их невозмутимым лицам невозможно было понять, что они чувствуют, глядя на оголодавшую детвору. 

По завершению трапезы подносы растворились в воздухе, а на середину комнаты вышла мадам Капель.

— Теперь, когда вы сыты, чисты и здоровы, мы можем поговорить, — начала она. — Эта комната называется «Нефритовая палата». Здесь вы будете жить до посвящения. Завтра начнутся занятия и завтра же вас распределят к наставникам. — сделав выжидающую паузу, продолжила: — Теперь о правилах. Прежде всего, вам запрещается покидать Нефритовые палаты без сопровождения. Дворец живой, как бы это безумно не звучало. Вы не связаны с ним, а значит можете пострадать или даже погибнуть. Следующий момент – никаких драк, ругани, воровства, покушений и убийств. Вы все равны и обязаны подчинятся старшим колдунам. Я поведала основы, остальное узнаете по ходу обучения. Теперь ложитесь спать. На искусство чар требуется много сил, — с этими словами колдуньи покинули Нефритовые палаты, а канделябры в раз погасли, погрузив комнату во тьму.