Магнолия снежного волка

Магнолия снежного волкаКолин Ви

Горные тропы лежали передо мной бесконечным лабиринтом.  Эта суровая местность славилась своей беспощадностью к любой душе, которая окажется достаточно самонадеянной, чтобы бродить здесь.

Снег укрыл землю удушающей тишиной – каждый мой шаг тонул в белом ковре. Вдоль пустынных следов стояли сосны-исполины. Это дальние тропы моего изгнания, моё королевство одиночества, где ветер шепчет секреты лишь тем, кто осмелится слушать.

– Чёрт, – бормочу себе под нос, когда ботинок цепляется за спрятанный под свежим снегом корень. 

Я спотыкаюсь, и сани больно ударяют по икрам – напоминая о том, что даже я не застрахован от тонких ловушек природы.

И тут я их замечаю. На миг замираю от этой неожиданной аномалии в безлюдном пейзаже, который называю своим домом.

На земле раскинулись две фигуры, их тела неестественно вывернуты. Снег вокруг не тронут – значит, они лежат здесь уже как минимум несколько дней. Их никто не заметил, никто не потревожил и, похоже, никто не хватился.

–  Твою ж мать… – вырывается у меня вслух, и сердце сжимается при виде этой картины: редкая вспышка тревоги пробивается сквозь мою зачерствевшую оболочку.
Кожа у людей бледная, восковая, вся в инее, а губы – мёртвенно-синие. На ресницах осели крошечные льдинки, придавая им почти неземной вид, но на деле это всего лишь жестокая пародия на слёзы, которые они могли пролить в последние минуты.

– Слышите меня?

С мрачным лицом приседаю рядом, заранее зная: ответа не будет. 

Дыхание белыми облачками расплывается в ледяном воздухе, пока я проверяю их на признаки жизни – всё говорит о переохлаждении. 

Я достаточно давно живу здесь, чтобы знать эти знаки, и этим бедолагам уже ничем не помочь – ни мне, ни кому-то ещё.

– Как вас вообще занесло так далеко? – бормочу я скорее себе, чем им; мой голос низким рыком растворяется в равнодушной тишине дикого края. Их присутствие здесь – незваный кусок головоломки в моем уединенном существовании, болезненное напоминание о мире, который я пытаюсь забыть за снежной границей.

Я вглядываюсь в горизонт, надеясь увидеть хоть что-то, что объяснило бы, откуда они пришли. Может, разбитую машину, слетевшую с одной из немногих плохо ухоженных троп… но удача мне не улыбается.

Внезапно меня накрыл уже знакомый запах – ветер принес его, аромат врезался в нос, будто специально путая мысли. 

Я нахмурился.

Ошибиться было невозможно: где-то вдали набирала силу буря, и она шла прямо сюда. Хорошо что я нашёл их до того, как разыграется стихия. Если бы я сегодня не свернул на эту тропу, высматривая по пути ещё дров на зиму, их бы засыпало двухметровым слоем снега.

«Надо было с самого начала держаться подальше от людей и поселиться где-нибудь ещё», – огрызаюсь я себе под нос, злясь на то, что теперь придётся тащиться в ближайший город и иметь дело с местными. И всё равно сожаление накатывает волной: «Но нет… старые привычки так просто не умирают, да, Киран?»

Я качаю головой, отталкивая одиночество, которое когтями скребёт изнутри, и заставляю себя смотреть на реальность передо мной.

Эти люди точно не просили такой конец – да и кто в здравом уме попросил бы? И я где-то глубоко знаю: ради них мне придётся перешагнуть через собственные заморочки. Ради тех, чьи жизни оборвались слишком рано.

– Мэру Миствейла нужно об этом узнать, – бурчу я себе под нос. – Да, я терпеть не могу большинство местных ублюдков, но честь во мне ещё не сдохла. Самое меньшее, что я могу сделать, – вернуть этих людей к своим.

Глубоко вдохнув, я собираюсь с духом – и с телом тоже. Мороз кусает до костей, а впереди ещё последствия моей «доброй воли». Если уж что-то во мне и не пропало, так это способность защищать… заботиться… даже тогда, когда мне этого хочется меньше всего.

Я шагнул к телам – и вдруг из-под деревьев донесся низкий рык. Я замерл. Взгляд сам переместился туда, а губы непроизвольно растянулись в оскал – предупреждение любому, кто решит проверить меня на прочность.

Под еловыми лапами, притаилась крупная собака. Шерсть в снегу, будто в корке, и смотрит она на меня настороженно, сквозь плотную завесу хлопьев, которые валят без остановки.

– Сиди тихо, парень, – рычу я предупреждающе.

Пёс отвечает мне тем же – с таким азартом, что аж мурашки по спине. Поднимается на лапы, пока я медленно подхожу к ближайшему телу.

Приседаю рядом с окоченевшим мужчиной и отталкиваю тревожное чувство, накатывающее новой волной. 

– Я вытащу их отсюда, – говорю я, чуть повернув голову к псу.

Когда я обхватил труп руками, собираясь поднять его и уложить на сани, воздух разрезал резкий рык, а следом – злой, рвущийся лай. Я стиснул зубы и встретился с псом взглядом, прекрасно понимая: мои действия разбудили в нём защитный инстинкт.

Без предупреждения он рванул вперёд…

– Тише, – говорю жестко, без права на спор, даже когда у него в груди грохочет очередной лай. – Понимаю. Это твои хозяева. Я не собираюсь проявлять неуважение. Я пытаюсь помочь.

Сам не знаю, почему вообще разговариваю с животным. Но что-то внутри не даёт мне заставить его подчиниться силой.

Он просто защищает своих. Своя “стая”, которую он уже потерял. Жить без семьи я привык – но помню, как это было вначале… пусто, страшно и одиноко.

Пёс не отступает сразу: шерсть на загривке дыбом, взгляд вцепился в мой. Это противостояние рождено не только злостью, но и горем и недоверием.

Как бы сделать так, чтобы он понял: мы с ним хотим одного и того же. Уберечь этих людей. И вернуть их домой – по-человечески.

– Доверься мне, – приказываю я, вплетая в слова свою ауру. И наконец, спустя несколько напряженных секунд, пес нехотя сдаёт свои позиции. 

Рык истончается до жалобного, убитого горем поскуливания; будто вся драка выходит из него разом. Он тяжело оседает на снег и снова устраивается под деревом – настороженный, но уже без этого отчаянного “сейчас брошусь”.

Я двигаюсь медленно. Мышцы каменеют, когда я снова поднимаю тело. Челюсть сжата так, что скулы сводит.

– Смерть – тяжелая ноша… во всех смыслах, – фыркаю я, чувствуя на себе его внимательный взгляд.

Укладывая мужчину на сани, я невольно вспоминаю маму. Слова Элеонор, сказанные будто в другой жизни:

«Каждая жизнь ценна, Киран. Береги их. Защищай тех, кто не может защитить себя сам. Мы сильны ровно настолько, насколько силен наш дух. Помни об этом всегда».

Киран

«Вот этим я и занимаюсь, мама. Даже если это последние проводы для этих незнакомцев – я доставлю их туда, куда нужно, в безопасности. И защищу всем, что у меня есть».

Тела уложены, привязаны к саням. Я оборачиваюсь к псу – он смотрит на меня глазами, полными такой тоски, что внутри что-то нехорошо ёкает.

Мельком думаю, когда он ел в последний раз, и пару секунд роюсь в рюкзаке, вытаскивая пакетик печенья и другой с вяленым мясом, которое я заготовил ещё до того, как зима окончательно покрыла горы.

Стоит пакету пошуршать и открыться – у пса тут же настораживаются уши, голова чуть склонилась набок. Я давлю улыбку, беру полоску мяса и приседаю, стараясь выглядеть не таким громилой.

– Голодный? Иди сюда, пёсик, – зову я, подняв голос повыше, чтобы приманить. И, к моему удивлению, это срабатывает.

Он поднимается и осторожно идет ко мне, останавливается на почтительном расстоянии, пробует воздух носом. Глаза – только на мясо в моей вытянутой руке.

– Держи, – говорю я и бросаю полоску ему под лапы. Сразу же достаю вторую. Пёс обнюхивает добычу, потом жадно проглатывает, поднимает на меня взгляд – уже с ожиданием. Хвост начинает нерешительно, но всё же вилять.

– Понравилось, да? – хмыкаю я, протягивая ещё. Он придвигается на шаг, нюхает мою ладонь и осторожно забирает угощение. И тут же умудряется умять его так, будто голодал неделю.

Я медленно тянусь к ошейнику и разглядываю плоскую металлическую плашку на нём.

Фыркаю, не веря глазам.

– Даже знать не хочу, почему тебя так назвали, – бормочу я, стряхивая с его шерсти снег и заодно осматривая шлейку.

Шлейка почти целая. А у меня в рюкзаке есть запасное кольцо и верёвка – значит, я смогу спокойно прицепить его к саням.

– Ну же, Дамбо. Всё нормально, – говорю я успокаивающе, приманивая здоровяка, которого по одному только размеру записываю в маламуты. – Ты не один.

И сам до конца не понимаю, кому именно я это сказал – ему или себе.

Мы с ним оба были хранилищами прошлого – только нас судьба по-своему жестоко прокатила и бросила.

Я протягиваю руку к саням, и спустя миг он запрыгивает туда, устраивается среди дров и фыркает так, что в воздух взлетает облако инея. Его присутствие почему-то успокаивает. После такой долгой одинокой жизни, даже эта компания – приятная перемена в пустых горных дебрях.

Пристегнув Дамбо, лезу в карман тяжёлой куртки; пальцы натыкаются на ледяной металл телефона. Экран оживает в тусклом свете – маяк связи посреди этой глуши.

– Канцелярия мэра Миствейла, – отвечает чей-то чёткий, деловой голос.
– Мэр Уитакер, это Киран Фостер, – бросаю я коротко.

В этом маленьком городке формальности ни к чему: все знают чужие дела лучше своих. Обычно меня это бесит, но сегодня день не из обычных.

– Я на северной гряде. Тут… случилось кое-что.

– Киран? Что за «кое-что»? – тревога в голосе Генри слышна даже сквозь треск связи.
– Двое туристов, – говорю, не отрывая взгляда от неподвижных силуэтов под покрывалом, которым я их укрыл. – Не выжили. Похоже на переохлаждение. Я спущу их вниз.

В трубке тяжело вздыхают.

– Чёрт… Это же родители девчонки Картер, да?
– Если у вас не пропали ещё чьи-то люди примерно этого возраста, то да, похоже, они, – отвечаю я, чувствуя, как правда давит на плечи.

Магнолия Картер… её называли девушкой-солнцем. Когда она приезжала в Миствейл, город словно просыпался. Её смех гулял по кварталам и добирался даже до меня, но пересечься с ней мне так и не удалось. Я привык держать дистанцию и не подходить к людям близко.

– Ладно. Мы вышлем группу навстречу, перехватят тебя на полпути. Будь осторожен, Киран. Буря уже идёт.
– Знаю. Такое время года, – мрачно отвечаю я.

Связь обрывается, и я убираю телефон. Ещё одна большая буря на подходе.

Наверное, у каждой тучи есть свой просвет, но меня в пот бросает мысль о том, что я должен сейчас выйти к людям.

Я смотрю на Дамбо – он глядит на меня серьёзно, будто понимает всё без слов, – и снова перевожу взгляд на тела тех, кого Магнолия называла семьёй. На миг задумываюсь, остался ли у неё кто-то, или она теперь тоже одна на свете… и тут же отгоняю эту мысль.

Не моё дело. Я не знал эту девушку лично – с какой стати мне вообще переживать?

Мама бы точно нашла нужные слова, она умела утешать. Но теперь  её мягкий голос только эхом в ветре остался.

– Поехали, парень. Отвезем их домой, – шепчу я, крепче берусь за вожжи, расправляю плечи и  с решимостью трогаюсь.

Я делаю это ради Магнолии – ради долга, чести и тех негромких клятв, что привязали меня к этому месту и его людям.

Вдвоём, человек и пёс, мы начинаем спуск. Мрачное шествие продвигается сквозь всё гуще падающий снег. И пока мы идём, я чувствую это – неумолимое притяжение надвигающейся бури и тяжесть упорного одиночества, душащего меня изнутри.

Киран

Мы уже больше часа шли вниз.  Пока я крепил верёвки саней к шлейке Дамбо, холод тяжелым грузом начал оседать на плечи. Пёс он оказался что надо – верный, работяга. Ему быстро надоело просто сидеть на санях, и он беспокойно крутился у моих ног, выдыхая в воздух густые облака пара и нервно сопя.

А я то и дело косился на безжизненные тела рядом, пока делал короткую передышку и проверял свой «груз». 

– Рядом, Дамбо, – тихо приказываю я и продеваю ещё одну верёвку в кольцо на его ошейнике… на всякий случай. Вдруг вздумает рвануть.

Он слушается, хотя в горле у него всё равно вибрирует низкий рык.

– Не переживай, парень. Мы везём их в город. Там о них позаботятся. Может, если будешь тянуть сани вместе со мной, тебе хоть немного полегчает?

Рык Дамбо сходит на жалобный вой, и мы трогаемся с места – сани тяжело тянутся за нами. С каждым шагом мышцы всё сильнее каменеют, упираясь в ветер, который на этой высоте лупит без пощады.

Я поднимаю взгляд и вижу: небо, ещё недавно тоскливо-серое, начало темнеть, наливаться свинцом. Я почувствовал перемену ещё до того, как все случилось.

В воздухе есть не только лёд – в нём перемена. Электрические разряды пробегают по коже. Ветер усиливается. Он говорит о белой ярости и предупреждает о ловушке, о том, как можно легко здесь оказаться заживо погребённым под беспощадными слоями снега.

– Буря идёт, – бормочу я больше себе, чем Дамбо. – Давай быстрее.

Маламут слышит срочность в моём голосе – и мы оба ускоряемся. Снег хрустит под ногами ровным, упрямым ритмом, будто мы отбиваем шаг против времени.

– Чёрт… – ругаюсь я сквозь зубы, когда лёгкий снег вдруг начинает валить гуще, а небо темнеет прямо на глазах. – Только не ещё одна буря-предвестник. Не сейчас.

Я знал, что нас почти настигла непогода. Сейчас было всего лишь прелюдия к тому, что накроет эти горы в ближайшие дни и недели. Но эту бурю я не ждал ещё как минимум пару часов. У меня было время собрать, что нужно, и спокойно вернуться домой.

Но так здесь и живут. В горах погода меняется в одно мгновение, и если ты не готов – закончишь так же, как те двое несчастных на санях позади меня.

Мысли несутся наперегонки с сердцем: и о том, что я должен сделать, и о том, с чем мы теперь столкнулись.

Я привык к бурям – я знаю их силу и то, как они умеют стирать следы. Если бы я был один, всё свелось бы к выживанию. Но я не один. Не сейчас. И у меня есть долг – сохранить жизнь этому лохматому.

– Держись рядом, Дамбо, – говорю я, когда новый порыв ветра проходит волной по деревьям, встряхивает тяжёлые ветки, и целые комья снега с глухим стуком падают вниз во сгущающиеся сумерки. – Ночь будет длинной.

Дамбо отвечает лаем и будто тянет с удвоенной силой, рвётся вперёд, стараясь идти быстрее. И я на мгновение ловлю себя на мысли – не перекинуться ли мне и не тащить сани рядом с ним?

Мы бы прошли куда больше и гораздо быстрее, если бы я встал на четыре лапы, а не тащился в человеческой шкуре. Но резкая смена облика наверняка бы спугнула Дамбо – и он рванул бы куда глаза глядят. Нет, это точно не вариант!

Мы теперь команда. Дамбо, будто не замечая ни холода, ни ветра, упрямо тянет вперёд – и его упрямый дух неожиданно меня восхищает. 

Снег под ногами становится всё глубже, мороз кусает кожу даже сквозь толстый мех на подкладке куртки.

– Держись, парень, – бросаю я.

Голос отдаётся от склона глухо и одиноко. Глушь тут же проглатывает звук, напоминая, насколько ничтожна одна душа среди этих древних каменных и ледяных игл.

«Киран, – одёргиваю я себя, –  что-то ты разнылся. Соберись».

Горам плевать на мои мрачные мысли и на тайны, которые я ношу в себе. Здесь я – просто точка на равнодушном, белом полотне. И всё же эта изоляция – мой выбор. Мой приют. Щит от тех предательств, что однажды разорвали мой мир.

– Тише, Дамбо, – шепчу я, ладонь сама находит его шерсть. Провожу по густой шкуре, под которой перекатываются мышцы. Он тихо повизгивает, будто ловит мою тревогу.

– Прости, парень. Тут только мы. Хотел бы я прийти раньше… если бы это хоть что-то изменило, – мрачно говорю я, и мы снова тащимся вперед.

Когда-то я хотел, чтобы рядом был кто-то, с кем можно проживать дни. Но сейчас, кто рискнет подойти близко к Кирану Фостеру – альфе-изгою?

При всей силе, что кипит у меня в крови, я сам как призрак: брожу по этим вершинам, навсегда отрезанный от тепла стаи и спокойствия своей пары.

Раньше мою жизнь держали власть, любовь и долг. Теперь я цепляюсь за вещи, которые звучат пустыми отголосками той жизни, что больше не могу назвать своей.

Впереди огни городка мерцают, как далёкие звёзды, – небеса, на которые я могу смотреть, но к которым никогда по-настоящему не принадлежал. Но сегодня ночью мне придётся пересечь эту границу: на короткий миг появиться, чтобы доставить свою ношу, а потом снова раствориться в одиночестве, которое и держит меня на плаву, и душит одновременно.

– Ну что, покажем матушке-природе, что ей до нас далеко? – неожиданно бросаю я, и ускоряюсь. Челюсть сжата до боли – и нас почти сразу заглатывает белая слепота метели.

Киран

Прошла неделя с тех пор, как я пробиваясь сквозь буран и доставил тела властям в Миствейл. Мелани в город так и не вернулась, а пса никто забирать не захотел – так что Дамбо остался у меня.

С ним я уже не чувствовал себя настолько одиноким. И, если честно, в компании собаки есть один жирный плюс: это не человек.

Они не предадут тебя. Даже после смерти.

Снежинки кружились в воздухе, как крошечные балерины, делая бесконечные изящные пируэты, прежде чем опуститься на булыжную мостовую Миствейла.

Город сиял гирляндами, свисающими с каждой лавки и фонарного столба, разливая теплый золотой свет по зимней стуже.

Смех и болтовня заполняли улицы, смешиваясь с ледяным дыханием людей, а в воздухе тянуло сосной и пряным яблоком – ощутимым напоминанием о радости сезона. Словно у города одно сердце – тук-тук, тук-тук – торопится к Новому Году.

Я иду по этой почти тошнотворной улице с открытки, а горечь сжимает горло в такт моему собственному сердцу.

Горожане, закутанные в праздничные шарфы и с лучезарными улыбками идут мне навстречу, – резкий контраст тому грузу, что я таскаю внутри. Я – Киран Фостер, одиночка среди этого моря сезонной радости.

Их восторг звучит для меня насмешливым оркестром, напоминая, что я потерял – и чего больше не смею искать.

– Доброе утро, Киран! – орёт через улицу мистер Симмонс, пекарь.

– Утро, – бурчу я в ответ.

Собственный голос кажется мне наждачкой по стеклу. Я замечаю, как его улыбка гаснет, как мужчина оборачивается к своим нетерпеливым покупателям.

Внутри меня сидит боль, которую я никак не могу унять, сколько ни стараюсь; она когтями подбирается к горлу.

Тоска по связи, тоска по стае – настоящей стае, а не кратким встречам, предательством и той утратой, которую всё это вызывает. Но я приказываю себе держатся – убеждая себя что безопаснее быть одному.

Проходя мимо магазина игрушек, я вижу, как дети прижимают носы к витрине, широко распахнув глаза от восторга – там по весёлым рельсам пыхтит миниатюрный поезд. 

– Эй, смотри, куда идёшь! – рявкаю я, когда кто-то едва не врезается в меня, захваченный праздничной суетой. Он бормочет извинение, юрко ускользая прочь, как испуганный кролик.

– Киран, не хочешь присоединиться к нам сегодня вечером на зажжение ёлки? – спрашивает миссис Хендерсон; она на пороге у ратуши, увитой гирляндами.

– Не могу, – коротко отвечаю я. – Дела. 

Правда в том, что у меня нет ни малейшего желания стоять плечом к плечу с этими людьми, которые ничего не знают о звере, скрывающемся под моей кожей.

– Как хочешь, – говорит она на этот раз уже не так лучезарно. Ещё одно приглашение отвергнуто, ещё один мост сожжен.

С каждым шагом расстояние между мной и остальным Миствейлом становится всё больше. Это прием стар как мир, но с каждым годом он не становится менее болезненным. Для них я – загадка, тень на окраине. И, возможно, именно этим мне и суждено быть.

Праздничные витрины в магазинах не приносят мне ни тепла, ни душащей радости.

Ветер приносит слабые звуки рождественских певцов: их голоса поднимаются и опадают, как волнистые холмы за городом, которые переходят в безжалостные пики. Я поворачиваюсь спиной к городской площади, к смеху и огням, и ухожу в тени, где мне и место.

– С праздниками, – бормочу я себе под нос.

– Киран! Тебе в этом месяце нужны дрова сверх обычного? – окликает мистер Хендерсон из своей столярной лавки.

– Как всегда, – бурчу я, переступая порог. Над дверью звякает колокольчик. – Не надо мне больше чем раньше.

– Ладно, но если метель ударит так, как обещают, лучше быть готовым. – Забота в его голосе искренняя, но меня она нервирует.

– Спасибо, – отвечаю я, уже отступая к выходу. В магазине пахнет сосной и свежими опилками – запахом, который должен бы успокаивать, но нет.

– Киран! С праздником! – этот бодрый оклик разрезает мои мысли, и я поворачиваюсь, видя миссис Колдуэлл. Она машет мне из своей пекарни, а на витрине маняще выставлен поднос с дымящимися пирогами.

– Ничего радостного тут нет, – бурчу себе под нос, но всё равно натягиваю улыбку, не желая своим присутствием испортить ей праздничное настроение. Киваю коротко и иду дальше, оставляя позади сладкий запах корицы и мускатного ореха.

Я шагаю по улице, сжимая руки в кулаки. Список припасов давно выжжен в памяти. Мне не нужна бумажка – всё наизусть, как каждый год. Необходимый зимний ритуал: запастись всем, что поможет пережить суровые месяцы.

– Точно больше ничего не нужно, Киран? – спрашивает миссис Лин, лавочница, складывая мои покупки в пакеты. В её взгляде мелькает что-то вроде сочувствия… или жалости. В любом случае – лишнее.

– Всё нормально, – отрезаю я. 

Разговор выходит коротким, деловым, без той теплоты, что так легко ложится между другими людьми.

– Берегите себя тогда! – говорит она тихо, и в её словах сверкает та же боль, что сидит во мне. 

– Всегда, – отвечаю и выхожу из магазина с покупками в руках.

– Похоже, над пиками назревает буря, – говорит мэр Уитакер толпе, собравшейся вокруг него. Я пытаюсь протиснуться мимо, на свою последнюю на сегодня остановку. – Запасайтесь всем необходимым, друзья.

От его предупреждения мои губы складываются в тонкую линию. Если подойдёт ещё одна буря, это может обернуться днями – а то и неделями – полной изоляций от мира. 

Моя хижина на коварной высоте даёт мне одиночество и безопасность, но будет полностью отрезана от цивилизации, пока буря не утихнет и снег наконец не расчистят.

– Это и тебя касается, Киран! – его голос резкой стрелой пролетает над головами толпы.

– Будет сделано, мэр, – так же хмуро отвечаю я, чувствуя на себе обеспокоенные взгляды горожан.

– Киран, если тебе что-то понадобится… – он не договаривает.

– Спасибо, – говорю я, хотя мы все знаем, что я этим не воспользуюсь.

Идя к последнему магазину, я ощущаю себя незваным гостем на этот праздник. Улыбки, тепло – всё это словно из другого мира.

– Эй, Киран! – Томас окликает меня из-за прилавка в своей хозлавки, как только я вхожу, и в его голосе есть издевка, от которой у меня скрипят зубы.

– Томас, – отвечаю я коротким кивком и прохожу мимо, не останавливаясь, вдоль рядов. Мне нужны материалы, которые у меня на исходе – на случай, если придётся чинить что-то, пока я буду отрезан от мира.

– Большая буря идёт, – бросает он буднично. – Не хотелось бы оказаться в ней одному, – добавляет он с нажимом, пока я выкладываю покупки на стойку и жду, когда он пробьет их.

– Мне тоже, – бурчу я, не поднимая глаз.

Томас не стоит моего времени. Всё, чего я хочу, – закинуть всё это в кузов, забраться в кабину к Дамбо, который терпеливо ждёт меня, и поехать домой.

В этом году я вынес столько праздничной суеты, сколько вообще был способен. Для меня этот сезон – не про радость, не про праздник и не про семью… И я буду рад, когда оно наконец закончится.