Магнолия в твоём саду. Часть 1

Терпеть этого не могу! Заходишь в трактир, над дверью брякает колокольчик, по косяку вспыхивают обережные знаки, и гомон враз стихает, народец за столами таращится на тебя, как на привидение.

Ну да, я привидение. И это лишает меня права отдохнуть с дороги, хлебнуть пивка и наесться от пуза, как все люди?

Бывает, сяду за стол, а никто не подходит. Тогда начинаю тихонько бренчать посудой и стёклами в окошках. Обычно этого довольно, чтобы тут же с поклоном подскочил половой: «Что угодно, госпожа?» А иной раз хозяин-олух орёт: «Пошла вон, нечисть поганая! Всех клиентов распугаешь!» С такими я не церемонюсь. Взвою, как ветер в печной трубе, и у грубияна сей же миг вылезут волосы, выпадут зубы, тело покроется фурункулами, а одежда спадёт клочьями, оставив невежу голышом на потеху честному собранию.

Но здешний трактирщик был не дурак. Вскоре на стол ко мне порхнули рябчики, тушёные в сметане, встали толпой горшочки: в одном телячье жаркое со сливками и сладким перцем, в другом фасоль под жёлтой пенкой шафрана, в третьем кусочки морского чёрта в бульоне. Легла блином печёная камбала с ароматными травами, к ней присоседился, дрожа и переливаясь под стружкой хрена, заливной язык. А рядышком истекал соком каплун в золотистой корочке… Славный же трактир мне подвернулся! Как бишь его? «Услада живота». Не оригинально, зато верно.

Над очагом оленья голова — для красоты, по стенам связки вереска — для аромата. Полы выметены. Свечей хозяин не жалел, лампадка в углу глаз не мозолила. Тут, пожалуй, и заночую. А уж с утреца — к Томасу. Как простая смертная, каблучками по мостовой. К вам госпожа Магнолия, извольте принять! Погляжу, что там у старика приключилось. Заодно кошель наполню…

— Эй, милашка, ты не лопнешь?

Стол наискось через проход. Трое олухов: чубы дыбом, рубахи под распахнутыми камзолами — навыпуск, подпоясаны шёлковой верёвочкой. Лавочники. Или приказчики. Глушат пиво, заедают свиными рёбрышками. Деньгами не сорят.

Задирать меня взялся самый молодой — рожа красная, глазки блестят.

Подмигнула в ответ:

— Что, скупердяй, завидки берут?

А сама выпустила под столом щупальце, обернула вуалью, хотя в здешнем чаду да с пьяных глаз его и так никто бы не приметил, и легонько пощекотала у краснорожего в животе. Влезла через пупок — это проще всего. Мгновение спустя лицо шутника вытянулось, позеленело, аура пошла ржавыми пятнами. Схватившись за живот, он бросился к задней двери. То-то же. Не стоит дразнить привидение.

Я свистнула вдогонку:

— Эй, куда ты? Хочешь кулебяки? А может, телячьей грудинки?

Приятели наглеца тут же вцепились в кружки и сделали вид, что меня нет в зримом мире. Молодцы — сообразительные.

Только я умяла горку расстегаев с визигой — ум отъешь! — и потянулась за наливочкой, как дрогнули, плеснув чадом, языки свечного пламени, поперёк стола упала тень.

— Солнце сияет всем.

Плащ цвета запёкшейся крови, на груди знак Пресветлой коллегии с аметистовым зрачком, пылающий взор из-под капюшона. Всё как полагается. Голубовато-бирюзовая аура — само спокойствие.

Большинство служителей коллегии, которых я встречала до сих пор, были седыми или лысыми и сушёными, как вобла. То ли от аскезы, то ли от злости на род людской. А этот молодой и собой недурён… Под плащом — цвета ворона и мыши, на рукаве пурпурный кант. Ну да, в орден святого Женара охотно берут хорошеньких мальчиков.

— Что ты забыла в Ламайе? — и голос приятный, несмотря на стальные нотки.

Я оскалилась:

— Не твоё дело.

На благое приветствие, само собой, ответить не подумала.

Женаранец без церемоний уселся напротив и протянул мне деревянный диск на шнурке.

Ого, а на пальце-то Око Солнца — перстенёк с гелиодором. Вон кто до меня снизошёл — страж Света. По-нашему, окаянник. И в столь юные лета. Должно быть, знатный борец с чернокнижием. Или выскочка из тех, кто лезет наверх, давя чужих и своих. За одно смазливое личико Око Солнца не дают.

По диску в его руках кругом бежали магические письмена, складываясь в невидимые глазу смертного печати усмирения.

— Носи на шее поверх одежды.

— Ещё чего!

Знаю я эти штуки: от них окутываешься дымкой, так что прохожие шарахаются, да ещё чесотка одолевает.

Жаль, нельзя и этому красавчику устроить приступ медвежьей болезни. Припаяют нападение на инквизитора при исполнении…

Страж Света подался ко мне через стол, ожёг взглядом:

— Ты ведь, как насытишься, обретёшь полную телесность, и тебя будет не отличить от обычного человека. Даже обереги могут обмануться.

— И что с того?

Обойти простые домашние обереги для меня в любом состоянии раз плюнуть, но окаяннику об этом знать не обязательно.

Соседи посматривали на нас тишком — глянут и отвернутся. А вдруг мы прямо тут затеем вселенскую битву добра со злом, низвергая в прах дольний мир?

Аура моего визави подёрнулась стальным налётом — признак холодного гнева.

— Если не замышляешь дурного, надень этот амулет, который всякому раскроет твою потустороннюю природу.

— И не подумаю. Нет такого закона, чтобы честному привидению таскать на себе всякую дрянь!

Ухмыльнулась ему в лицо, взяла в руки нож и двузубую вилку. Каплун стынет.

Бирюза в ауре окаянника выцвела, вокруг него заклубилось предгрозовое облако с проблесками малиновых зарниц. Ткань мира боязливо зыбилась, и едоки за столами поёживались, чувствуя её дрожь. Стражи Света выше закона. Они сами — закон, и ничего потом не докажешь…

Правая рука инквизитора нырнула под плащ, а когда вынырнула, на его раскрытой ладони обнаружился кругляшок тьмы размером с золотой динарий.

— Знаешь, что это такое?

Ещё бы не знать! Но вышибала — артефакт дорогой и редкий. Срабатывает всего раз. Глупо расходовать такую ценность на строптивое, но ни в чём не повинное привидение.

Левую руку окаянник положил на стол — так, чтобы было видно просверки золотых искр в перстне. Искры собрались в пучок, гелиодор налился медовым светом.

Хозяин перстня ждал. Скулы затвердели, рот сжался в плотную линию, малиновое зарево над капюшоном разгоралось всё сильнее… Если он вышибет меня из мира, мрак знает, когда удастся вернуться. Может завтра, может через пару лет. Такова уж это подлая игрушка.

Сбежать за завесу самой — прямо сейчас? Нет уж. Лучше порадую парня, пусть чувствует себя победителем.

Я демонстративно вздохнула и закатила глаза:

— Ладно, давай свою погремушку.

Надевать через голову не стала, протащила шнурок прямо сквозь шею — кстати, почти непрозрачную. Кожу сейчас же защипало. Пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться и не передёрнуться. Я всё-таки не домашний сверчок, который идёт рябью от любого шороха, а настоящее странствующее привидение, к тому же хорошо подкрепившееся. Кокетливо пристроила диск между ключиц, улыбнулась сладчайшей улыбкой:

— Доволен, солнце моё?

Лицо инквизитора потемнело. Он резко качнулся вперёд:

— Не дерзи мне, нежить!

Опустила глаза, будто в испуге. А мальчуган, должно быть, неплохо поёт. Вон какие глубокие обертона.

Посверлив меня взглядом для пущей важности, окаянник поднялся. Аура его начала остывать, из малиновой сделалась сизовато-лиловой.

— Я буду за тобой следить, — пригрозил он, пряча вышибалу.

И потопал — не к выходу, а на второй этаж. Живёт он здесь, что ли? Вот невезуха. Придётся искать другое логово…

Ха! Чтобы какой-то серосутанник помешал мне насладиться отменной трапезой да ещё вынудил изменить планы?

Едва стих скрип ступеней наверху, амулет слетел с моей шеи, описал круг по залу и приземлился в очаге, взметнув сноп искр. По трактиру пробежал ропот.

В глубине зала за стойкой невозмутимым утёсом торчал хозяин, здоровенный детина с залысинами — крахмальный фартук поверх пуза бел, как свежевыпавший снег. Я отсалютовала ему кубком:

— Всем выпивки за мой счёт!

Вообще-то счёта у меня почитай что нет, но это не повод отказывать себе в удовольствии. На дармовщинку хмельным мало кто побрезгует, даже если ставит проклятая нежить!

Подавальщицы забегали, застучали кружки, и обстановка вмиг разрядилась.

Девушка с веснушками на носу подошла спросить плату — бочком, бочком, глаза в пол. Робеет.

— Что надо у вас этому хмырю? — я кивнула в сторону лестницы.

Девушка-веснушка быстро оглянулась, будто окаянник был ещё там, и почтительным шёпотом сообщила:

— Магистр Рош прибыл избавить нас от сормасского потрошителя.

Стража Света она явно боялась больше, чем меня. Вон как аура потемнела.

— Что ещё за потрошитель?

— Ой, — Веснушка всплеснула руками. — Это просто ужас! Он в Сормасе зарезал девять человек. А теперь к нам заявился. Троих уже порешил. Страшно на улицу выходить!

Девять — священное число. Совпадение?

— А много ваш мэр обещает за поимку злодея?

— Говорят, две тысячи денариев.

— Ого!

Гоняться за душегубом пристало мрачному фанатику с огнём в очах, а никак не странствующему привидению. Наше дело — невинные шалости. В своё удовольствие или для пользы щедрого заказчика. Можем, к примеру, наказать нечестного делового партнёра или сутягу, выставить на посмешище сварливую жену. Но две тысячи динариев… Против такого соблазна ни живой, ни мёртвый не устоит.

— Как тебя зовут?

— Мари, госпожа, — нежный голосок дрогнул.

Как же, нежить знает её по имени.

— А что, Мари, могу я снять у вас комнату?

— Конечно, госпожа.

Вежливая девушка.

Зачем привидению комната? Чтобы обосноваться в «Усладе живота» на законных основаниях, а не шнырять украдкой, нервируя постояльцев и напрашиваясь на изгнание. Опять же, трактир почти в центре. Хорошее место, чтобы бросить якорь.

Мари проводила меня на второй этаж, указала комнату. Инквизитор обретался наискосок: синим магическим светом от его двери заливало половину коридора. Моя комната — слева, его — справа. «Ибо прав и праведен тот, кто следует дорогой Света». Мрак его побери!

Для вида я заглянула к себе — обычная трактирная нора — и сразу же отправилась дразнить гусей, то есть обследовать жилище моего нового знакомца. Под вуалью, невидимкой, само собой.

Ага, так меня и ждали.

Этот Рош обстоятельно подошёл к делу: магических стражей столько, что ни войти, ни подсмотреть. Россыпи охранных знаков усеивали стены, пол, потолок, занавешивали окно, роились в дымоходе.

Дымоход многие вообще ленятся защищать, полагаясь на чертят-огарников, которые терпеть не могут потусторонних существ. Как будто сами живые! Но с огарниками я бы поладила. Другое дело — сторожевая магия коллегии. Тут или переть напролом с громом и канонадой, и тогда окаянник съест меня не соля — или неделю сидеть, подбирая отмычки к невидимым замкам и распутывая силки заклинаний.

Через соседнюю комнату я вылетела на улицу и заглянула к стражу Света в окошко. Сквозь стекло, замутнённое охранной сетью, был виден тёмный силуэт за столом и бледные пятна каких-то бумаг.

Хорошо. Если нельзя влезть в окно, то почему бы не войти в дверь? По-людски, так сказать.

Вернулась к себе, плюхнулась на постель. Рыхлый тюфяк просел подо мной, как под живой. Вот что значит сытный обед!

Выпустила жгутики и накрепко сплела их с тканью зримого мира. Теперь — за завесу покоя, в первый потусторонний предел, он же предел отрешения.

Серая плоская реальность без света и теней раскрылась, как двери в родной дом, объяла меня со всех сторон. Я парила, впитывая бессуетность этого измерения. Ни мыслей, ни чувств. Можно витать в благостном ничто до конца времён, никуда не торопясь и не боясь опоздать…

Так я и делала — пока покой не наполнил меня, не стал самой моей сутью. Потом шагнула обратно в мир. А покой, мой покой, остался, сделавшись якорем, который привязал меня к этому городу, к этому трактиру, к этому тюфяку. Две эманации, по двум сторонам завесы, я-здесь и я-там, удержат мой дух и соберут воедино, что бы ни случилось.

Ну, пора в пасть к зверю.

Проще всего было звякнуть колокольчиком, и в комнату окаянника примчится бойкая служанка: «Что угодно, пресветлый магистр? Ах, вы не звали… Простите, ошибка!» Но за порог он её не пустит и наверняка заподозрит подвох.

Я вздохнула всем телом — так корабль надувает паруса — и вышла из себя. Эманация я-здесь осталась в комнате. Смотреть на белёные стены, оконце в тёмной решётчатой раме и брусничный закат над крышами. А я-сама сквозь пол и перекрытия стекла на хозяйскую половину, через стену просочилась в главный зал и за первым же столом под лестницей обнаружила того, кто мне нужен.

Под вечер многие в трактире были навеселе, но этот набрался по самые брови — волосы растрёпаны, бархатный камзол с золотой тесьмой нараспашку, на белом шёлке рубахи винные пятна. По виду, шуранский торговец. Отмечает удачную сделку с новыми друзьями из местных. Ламайские купчины были одеты строже, пили меньше и явно посмеивались над невоздержанным иноземцем.

— Ты живёшь здесь, в трактире? — спросила я его в самое ухо.

Шуранец пьяно икнул:

— Ага.

Ни капли не удивился. И лишь передёрнул плечами, когда я, нащупав точку шан на его затылке в месте сочленения теменных костей, тонкой струйкой проникла внутрь.

Трюк со вселением в чужое тело гораздо проще, чем многие думают. Если ты привидение высшего разряда и освоил разделение.

«Ты пьян, у тебя болит голова, ты хочешь спать, — нашёптывала я изнутри. — Тебе нужно в уборную. Ты же не хочешь обмочиться перед этими задаваками!»

— Я сейчас, — шуранец резко вскочил, и зал закружился у него перед глазами.

Пришлось поддержать болвана, чтобы не рухнул носом в объедки, потом направить по лестнице наверх, подальше от шума, чада и съестных ароматов, долетающих из общего зала.

«Ты женат?»

Утвердительное мычание в ответ.

«Она не ценит тебя, — закинула я пробный шар. — Ей от тебя нужны только деньги, наряды, женские побрякушки. Она хочет веселиться, танцевать на балах, а твои дела её не волнуют».

— Эт точно, — шуранец выпятил подбородок.

Бедняге казалось, что он говорит сам с собой.

«Ты не можешь ей ни в чём отказать. А почему? Ты когда-нибудь задумывался? — я сделала паузу. — Это чары, приятель. Она околдовала тебя».

— Ведьма! — пошатнувшись, он схватился рукой за стену.

«Ты в беде, дружок, — согласилась я. — Но всё можно исправить. Тут же посланец Пресветлой коллегии — вон его дверь. Не трусь. Магистр Рош свой парень, даром что страж Света. Вмиг снимет наговор и денег не возьмёт. Только не говори с ним через порог — инквизиторы этого не любят».

Я подтолкнула балбеса к двери, заставила поднять руку и выскользнула из его тела за миг до того, как тяжёлый кулак ударил о дубовое полотно.

Охранные знаки вспыхнули красным. Правильно: простой смертный пьянчуга, никаких потусторонних тварей. Лишь за ворот незваного гостя зацепился лоскуток призрачной плоти. Совсем кроха, не больше мушиного глазка. А хозяйки его рядом уже нет — якорь выдернул меня обратно в комнату, едва за дверью послышались шаги.

Глазок захлопнулся от испуга, так что окаянника я не увидела. Скрипнули петли, и знакомый голос раздражённо произнёс:

— Вы ошиблись комнатой, сударь.

— Ик… я… э-э…

Шуранец с шумом ввалился внутрь.

И страж порога пропустил, не почуял крупинку потусторонней субстанции на плече бугая-смертного, пропитанного энергией жизни и хмелем вперемешку со страхом.

— Простите, мастер… э-э, магистр, — торговец откашлялся, — я хотел сказать… то есть попросить…

Он принялся сбивчиво бормотать про заклятья и наговоры, про капризы жены, которым не волен противиться, про то, что брак их, верно, тоже был устроен с помощью колдовства, и только пресветлый магистр может развеять чары, а уж он, ничтожный проситель, в долгу не останется…

У окаянника десять раз была возможность выставить дурака за дверь, но он молчал.

Мой глазок-соглядатай боязливо высунулся из-под ворота шуранца: страж Света стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Я думала, без плаща и капюшона он лишится своего зловещего шарма, но — нет! Тёмный огонь в глазах, упрямый подбородок, густые вьющиеся волосы в картинном беспорядке. На комоде за спиной окаянника щедро горели свечи, обрамляя сиянием его высокую, стройную фигуру, отсветы от канделябра на столе подчёркивали благородную выразительность лица с правильными чертами. По широким плечам струился шёлк цвета ртути, длинные ноги облегали чёрные штаны для верховой езды, заправленные в узкие хромовые сапожки. Хорош, мерзавец! Ай, хорош... И вид надменный до жути — впору владыке демонов, а не служителю Света. Девушки должны сходить по нему с ума.

А ведь страж Света обладает правом исповеди. Любопытно, что он вытворяет с доверчивыми светопоклонницами за дверями исповедальни?..

И в комнате обстановка не монашеская: гобелены с пастушками, резные шкафы, постель в алькове блестит узорчатым атласом, под ногами мягкий ковёр. Не то, что конурка, отведённая странствующему привидению, где, кроме кровати, только сундук, лавка да табурет с медным тазом и кувшином! Впрочем, женаранцы обета бедности не дают, им дозволено цивильное платье и полагается жалование от ордена. Оттого о святости они говорят больше других и облачение себе выбрали неброское, в цвет пыли. Чтобы не обвиняли в жажде стяжания и мирских утех.

Окаянник вскинул руку, прерывая излияния торговца:

— Ты просишь провести над твоей женой обряд очищения?

Вот мрак. Я и не подумала, что он воспримет пьяный трёп всерьёз. Если по моей глупости душееды возьмут в оборот жену этого болвана… А что я? Я не причём! Не надо было выходить замуж за безмозглого выпивоху.

Шуранец испуганно разинул рот:

— Нет, пресветлый магистр, я просто хотел освободиться от чар!

— Есть только один способ снять заклятье подобной силы, — холодно чеканя каждое слово, продолжал страж Света. Его аура вдруг засверкала радугой. — Очистить от тьмы ведьму, оное заклятье наложившую, всеми семью способами, как то: боль, стыд, тьма, голод, холод, вода и огонь, а затем очистить жертву, сиречь тебя. В данном случае, полагаю, довольно будет боли. Денёк на дыбе, три десятка плетей, калёным прутом по пяткам — и ты обретёшь счастье освобождения. Ты об этом просишь?

К концу его речи я покатывалась со смеху, а бедный торговец трясся, как цуцик, глаза у него лезли из орбит, зубы стучали. Мой глазок скатился по бархатному камзолу вниз и отлетел в сторонку, двигаясь над самым полом, но не касаясь его.

— Нет, магистр, нет… О Свет Всемогущий!

— Но твоя жена — ведьма?

— Нет, магистр, прошу, это ошибка!

— Ошибка? — инквизитор повёл бровью. Дождался, когда у бедняги от ужаса закатятся глаза, и с сомнением произнёс: — Ну, раз так… тогда ступай. И знай меру в хмельных радостях. Не то кончишь в пыточном застенке.

Шуранец вылетел из комнаты, как снаряд из катапульты. А мой глазок остался. Откочевал в сторонку, к платяному шкафу, и завис в ожидании.

Огоньки в голубовато-серой ауре окаянника погасли. Он запер дверь, процедил устало: «Пьяный олух», — и вернулся за стол. Подтянул к себе ларчик, парой касаний отключил стража и достал стопку бумаг.

Значит, когда шуранец постучал, он бумаги спрятал и лишь тогда пошёл открывать. Предусмотрительный. И что же это за секреты, которые надо таить за магическим замком?

Глазок подплыл ближе. На первой странице обнаружился портрет молодой женщины, выполненный угольным карандашом в странной манере — мелкими частыми штрихами. Женщина была, как настоящая, но выражение лица неживое, взгляд застывший.

Окаянник вытаращился на портрет и замер.

Так-так. Я думала, он изучает записи по делу сормасского потрошителя, а он зазнобой любуется.

Но что в остальных бумагах? Стопка-то толстая. Неужто любовные письма?

Окаянник отложил портрет в сторону — и глазок отпрянул. Со следующего листа таращилось Недреманное Око Пресветлой Коллегии по Надзору за Покоем, Законом и Праведностью Веры — глаз в Круге Света, вписанном, в свою очередь, в Треугольник Разума, Любви и Добродетели.

Знаем мы вашу добродетель, душееды! И вашу любовь…

Ниже чётким убористым почерком профессионального писца шло: «Справка. Анабелла Мартен, урождённая Тьеррис, 27 лет, проживала по улице Конюшенной, в третьем доме от угла с Мясницкой, пятый ребёнок в семье пекаря…»

Стоп. Проживала? Так вот почему у неё такое странное лицо — портрет рисовали с покойницы!

«…восьми лет отдана в обучение к травнице Берингарии Дро…»

А вот это интересно!

«…подвергалась дознанию по доносу соседки Фартины Китани, обвинившей её в применении приворотных чар… Донос признан ложным. Установлено, что сердечный друг означенной Фортины, печник Тандерс Мартен, оставил её ради покойной, и означенная Фортина из мести оклеветала соперницу…»

Надо же. Чтобы инквизиция добровольно выпустила человека из своих лап? Должно быть, эта Фортина сработала совсем топорно. Или за бедняжку Анабеллу кто-то вступился. Так что с ней? Отчего умерла?

Страж Света, как бишь его там — магистр Рош? — оттолкнул от себя бумаги и снова полез в ларец, на этот раз за пачкой квадратных листков. На каждом — жирная черта, в углу пометка «А.Мартен» и… название одной из частей тела. Гм. Черты были разной длины и толщины — горизонтальные, вертикальные, наклонные. Видом грубые, корявые, но чувствовался в этой корявости некий умысел.

Инквизитор принялся раскладывать листки: «А. Мартен. Лоб», ниже «А. Мартен. Грудь», по бокам «Правая рука» и «Левая рука», дальше «Левое бедро», «Левая нога» и «Правая нога». Получилось схематичное подобие человеческого тела. Только почему-то без правого бедра.

— Не успел или не захотел? — пробормотал магистр себе под нос и откинулся в кресле, задумчиво разглядывая получившийся рисунок. — Нет, не сходится.

Он стал менять листки местами, располагать так и этак, и чем больше комбинаций он выстраивал, тем отчётливей мне казалось, что где-то я это уже видела. Точно! На каждой черте — еле заметные засечки. В таком случае… Иероглиф выйдет неполным, но это наверняка он.

Сложился «пасьянс» и у окаянника: листки выстроились в веточку из двух вертикальных и четырёх наклонных черт. Седьмую, горизонтальную, страж Света пристроил снизу, затем, подумав, переложил наверх. Получился знак «ара» в основном начертании, он же слог «ра» древнего феддийского письма. Сложность в том, что засечка указывает только на горизонтальное расположение, а сверху или снизу, мрак его знает.

Магистр Рош вздохнул и опять передвинул листок вниз. Ну да, это же «правая нога». Та, которая без бедра. Тут «ара» выступает в качестве магического символа. Главное его значение, но не единственное — «чувственное познание мира». Если пририсовать ещё одну чёрточку сверху, будет знак классический, общепризнанный. Если добавить вторую черту снизу, образуется символ еретической секты «шрахи», называемый обычно «власть желания».

— Арас или араш? — инквизитор нахмурился. — И при чём здесь печень?

Про печень я ничего сказать не могла, а на первый вопрос ответ знала:

— Конечно, араш, дурень! Знак на бедре пропущен, а пропуск — это что? Пустота! Пустота, кроме прочего, значит бесконечность, а бесконечность в сочетании с властью желания… Ты что, не слышал, что араш может читаться как «ненасытность»?

Глазок говорить не умел, а я сидела в своей комнате и могла шуметь без опаски. Но окаянник вдруг резко обернулся. Со страху я чуть было не развеяла глазок. Хорошо, что удержалась, лишь подняла повыше, к потолку, и тогда стало ясно, что инквизитор не ищет его взглядом, а смотрит на входную дверь.

Но там, мрак меня побери, ничего не было!

Магистр Рош тряхнул головой, и его красивое лицо сморщилось, как от боли.

— Зачем, о Свет, зачем?

Он поднялся, подошёл к окну и уставился в вечернюю тьму.

— Абль гамвиль лак аль хахта шалак, — произнёс глухо, с таким выражением, что меня пробрал озноб.

На древнефеддийском это означало: «Да воздастся тебе за грех твой».

Его аура была сгустком мрака.

Битый час окаянник сидел, тасуя карточки: «А. Мартен. Правая нога», «Г. Роддайн. Левое плечо», «Т. Майси. Поясница»… Мне это наскучило, я выделила из себя новую эманацию и пустила в полёт над городом, не переставая, впрочем, подглядывать за стражем Света. Тоже мне, мастер сыска. Конторская крыса! Ссутулился, пальцы в чернилах — и на повелителя демонов ничуть не похож.

Близилась ночь, смертных на улицах становилось меньше, а нашего брата — потусторонних существ — наоборот.

У трактира ошивалась парочка змиев, из тех, что любят подкараулить одинокого гуляку и пьют его хмельное дыхание, пока не позеленеют или пока в груди у жертвы не иссякнет воздух. Эти двое вряд ли могли кого-то уморить — больно мелкие, но я всё равно шикнула на них, да так, что оба метнулись за завесу, будто ошпаренные. Пусть знают: «Услада живота» теперь моё угодье.

У ратуши я снизилась, чтобы прочесть объявление о награде за поимку сормасского потрошителя: «Любому, кто доставит преступника живым или мёртвым, будет выплачено две тысячи динариев».

Хорошо сказано. Любому — значит, и смертному человеку, и потусторонней сущности.

А за сведения? Фи, всего полсотни. Но это, в общем, правильно. И так набежит жулья с пустыми байками…

Завтра наведаюсь сюда ещё разок, взгляну, кто у нас нынче мэром, стоит ему верить, не обманет ли? Может, в открытую предложу свои услуги.

У ратуши призрачная мелюзга не показывалась. Известно — почему. Напротив, через площадь, тянула к небу каменную шею башня-светоч главного городского храма. На её макушке, будто грива солнечного скакуна, бился и взвивался Негасимый Огонь, озаряя окрестные дома. Тревожные отсветы метались по черепице крыш и брусчатке площади, по стенам ходили тени. Обитель Света, мрак её побери.

А мне сейчас — из огня да в полымя. Сиречь во вражье гнездо.

Сколько раз я бывала в славном городе Ламайе, не перечесть, а здешний инквизиторий, расположенный на улице Жерновов, видела только издали и всегда спешила проскочить мимо. Но когда на кону такие деньги, не то что страх — имя своё забудешь. Ещё бы знать его… Ха-ха.

Давай, Магнолия, вперёд!

Для начала облетела здание кругом: застенок, как он есть. Нижний этаж — из серого, грубо обтёсанного камня с крохотными окошками-бойницами, два верхних оштукатурены и выкрашены белым.

В угловом окне под самой крышей дрожал свет: лысый монах в грубой синей рясе, подхваченной бечевой, что-то писал за столом. Орден святого Цидьера. На мой вкус, эти ребята получше женаранцев. Не зря Соломон — один из них.

Внутрь я пробралась через слуховое окно, на которое ревнители покоя и праведности то ли забыли, то ли поленились поставить стража. Забавно: ламайский оплот Света защищён куда слабей, чем комната магистра Роша, а ведь он тут временно. Видно, здешние братья считали, что Недреманное Око над входом само по себе достаточный заслон. И, по правде сказать, не слишком ошибались. Я бы ни за какие коврижки сюда не сунулась. Но две тысячи динариев слаще коврижек.

Первым делом коротко прогулялась по инквизиторию.

Заглянула через плечо полуночнику в синей рясе: он трудился над переводом «Диалогов о вечном» святого Сервентина.

Ещё трое братьев дрыхли в своих кельях: двое — тоже цидьеринцы, третий принадлежал к ордену святого Сильестра.

Не потому ли магистр Рош остановился в трактире, а не здесь, хотя наверху пустуют четыре кельи? Известно, что цидьеринцы, дающие обет бедности, не ладят с женаранцами.

Но Рош как страж Света мог заставить местных ходить перед ним на цырлах!

Может, дело в том, что ламайские душееды спят на жёстких топчанах под колючими одеялами, а наш бравый сыщик любит пуховые перинки?..

Стражники в караулке храпели в четыре ноздри. Вот что значит тихий городок. В сормасском Замке, небось, таких вольностей не допускают.

Но инквизиторий, пусть и захудалый, есть инквизиторий. Тут и там приходилось обходить старых, полувыдохшихся стражей, караульных крикунов и ревунов, магические запоры, охранные печати, обереги, размещённые где попало.

Нужные документы я отыскала далеко за полночь. Ящик, в котором они хранились, запирали два механических замка и один колдовской. Защита от смертных, но не от привидения, которому ничего не стоит проникнуть, скажем, через заднюю стенку. Только зачем? Из-за завесы отражений можно читать бумаги в их призрачном образе, не тревожа оригиналы.

Шаг, и комната превратилась в чертёж зодчего, выполненный светящимися чернилами на чёрной бумаге. Никаких сплошных плоскостей. Стеллажи, шкафы, конторки, столы, ящики и папки в них, всё состояло из разноцветных контуров. Я брала листы из дела сормасского потрошителя и развешивала их в воздухе один за другим — рамки с заключёнными внутри огненными строчками букв и штрихами рисунков.

Вот портрет Анабеллы Мартен и справка о ней — копии бумаг из ларца Роша. Вместо листков со знаками древнефеддийской клинописи — словесные описания: «На руке выше локтя обнаружен глубокий порез длиной около трёх дюймов…» То же в протоколе осмотра тела Гораллия Роддайна, только у него, помимо конечностей, повреждён живот, а не лоб. В деле Томаса Майси значилось просто: «Множественные порезы».

Томас… Брадобрей, который заплатил тёмной ведьме за разорение соседа-цирюльника, потом струсил и донёс на неё инквизиторам. Ведьму приговорили к пятому кругу, а Майси отделался поркой и простым публичным покаянием.

Его убили одиннадцать дней назад — раньше двоих других.

Читать протоколы было тошнёхонько. Нет, я догадывалась, что в них найду: убийцу не зря прозвали потрошителем, а окаянник что-то бормотал о печени… Лекарь, который осматривал тела, полагал, что жертвы были ещё живы, когда преступник вырезал им потроха. У Анабеллы он взял именно печень, у Гораллия — правую почку, у Томаса — поджелудочную железу. А затем хладнокровно убил всех троих одинаковым способом: «нанеся удар острым кривым орудием в яремную вену». От сухих строчек веяло тёмным умыслом, жаждой крови и власти, зловонным ядом, разъедающим душу… сладким и мерзостным, как магия шариту… Я встряхнулась.

Из головы не шёл Майси, мелкая душонка. Вернее, его имя. Случайность, каприз судьбы — или зловещий знак? Что, если со старым Томасом, моим Томасом, случилась беда, и пока я теряю время в надежде сорвать куш, ему нужна помощь…

Наскоро просмотрев протоколы допросов свидетелей, я покинула инквизиторий так же, как пришла — через слуховое окно. Прикрылась вуалью и со скоростью голодного ястреба понеслась к дому Томаса.

Мелькнула мысль, что стоило бы поискать в душеедском архиве. Вдруг старика забрали или хотели забрать, и ему пришлось бежать. Но это позже. Сейчас надо спешить! Росло чувство, что если промешкаю, не успею, совершится что-то ужасное...

Город спал — ни огонька в окнах, ни дымка над трубами. Пургой мелась по улицам мелкая нежить, ища лазейки внутрь безмолвных человеческих обиталищ, на крыши выползали домовые духи — понежиться под луной и перекинуться словечком. Где-то лениво гавкнула собака, ей ответила другая, и опять всё смолкло. Царство сна так похоже на царство смерти.

Вот он, знакомый дом, цел и невредим — даже не верится.

Все крыши в округе пусты. Странно. Грум никогда не любил торчать на виду, но Грязная Лиззи частенько проводила ночи под звёздами. И Ухарь с Жильбертой были не прочь взглянуть на Ламайю с высоты печной трубы.

Дворы и проулки поблизости тоже как будто вымерли: ни призрака, ни потерянной души, даже вездесущие шмыги обходили дом Томаса стороной. Сама ткань мира напоминала истлевшую паутину. Тронь, и рассыплется в прах...

Знакомый особнячок стоял чернее самой ночи. Будто весь, от высокого цоколя, облицованного ракушечником, до черепичной крыши с двумя трубами, соткан из ледяной тьмы, что лежит за последней завесой. Я чуяла это всякий раз, как пыталась выйти через него в зримый мир, — холод, мглу, твёрдую, как гранит… Чуяла, но не понимала. Кому под силу так замуровать дом, что даже тайный портал, созданный Томасом лично для меня, оказался непроходим? И до тайника не добраться. Мои денежки, многолетний запас — а словно в чужом сейфе под магическим запором!

Первая мысль была о Гримории. Но Томас не позволил бы твари забрать столько власти…

Я собиралась прийти завтра поутру, не привлекая внимания, прогуляться туда-сюда, поглазеть, послушать. Постучать в дверь, а если не отопрут, расспросить соседей: «Вы не скажете, отчего закрыта книжная лавка? Хозяин обещал мне кастрельское издание «Географии» Тамуана. Хотела купить дяде на день рождения. Он обожает такие вещи!»

Дом располагался на улице со смешным названием Водопойная. Во времена, когда Лаймайя была скорее деревней, чем городом, тут проходила тропа, по которой пастухи гоняли стада — с застроенного холма к реке на водопой. Теперь холм превратился в центр города. Там заседал городской совет, работала управа, там были самые дорогие магазины, устроенные по подобию столичных — с большими витринами и верхним светом, там по красной брусчатке грохотали кареты…

Я ещё раз облетела вокруг дома. Занавеси на окнах задёрнуты — Томас не любил, когда за ним подглядывали. Ставни открыты. Значит, из города он не уезжал. Если бы старика схватили душееды, везде стояли бы зловещие печати — круг в треугольнике под надзором Ока…

Эгей! Кто-то крался по-за домами на той стороне улицы. Не к Томасу. Дальше — там, где пролегала Вторая Водопойная. Но крался сторожко, как дикий зверь на охоте или как вор за добычей. Пугнуть, что ли?

Взвилась над крышами домов и нырнула в закоулок, откуда мгновение назад слышался шорох.

Никого.

А потом раздался вскрик — короткий, придушенный, полный такого ужаса, что будь я живой, волосы у меня на затылке встали бы дыбом.

Окно наверху было приотворено, но я прорвалась в дом напрямую — сквозь стену и слабые сполохи оберегов…

Вот он!

Здоровенный, гад.

Я врезалась во взломщика со всего лёта, придав себе максимум телесности и веса. Как раз довольно, чтобы сбить человека с ног.

Не вышло! Проскочила насквозь. Будто неприкаянный дух, по ошибке застрявший между жизнью и небытием.

Взглянула обратным зрением и увидела его глаза — опасно прищуренные и светящиеся, как у филина. Длинная морда в редкой щетине, волчьи клыки, мощные руки-лапы с когтями. И странная аура, в которой мешались краски тьмы и огня.

Из какого ада ты вылез, приятель?

В глубине комнаты послышался стон.

Поперёк постели раскинулась женщина. Ночная сорочка разорвана и перепачкана кровью, на теле глубокие царапины...

Чудовище издало тихий нутряной рык, посмотрело прямо на меня — сквозь вуаль! — и сделало движение в сторону постели. Я встала у него на пути.

— Поди прочь. Найди себе такую, как ты сам.

Его огненные зенки распахнулись в гневе. А дальше всё произошло в один миг. Зверь прыгнул к кровати, забросил женщину на плечо и выскочил в окно.

Я метнулась следом, завывая во всю мочь, как умеют выть только привидения — чтобы кровь застыла в жилах. На лету крикнула в темень:

— Спасите! Убивают!

Настигла злодея в тот миг, когда он мощным рывком взвился над забором в полтора человеческих роста. Жалом ввинтилась в череп, точно в точку шан.

И опять насквозь!

А он будто и не заметил. Мягко приземлился на брусчатку по ту сторону забора, только когти на ногах-лапах клацнули о камень.

Во дворе валялся садовый инвентарь — лопата, лейка, ведро, стояла кадь с дождевой водой… Вот эту-то кадь я и надела ему на лохматую башку. Тяжёлая, зараза!

Монстр завертелся на месте, с рёвом молотя по кади ручищами — ослепший, мокрый, нахлебавшийся воды.

О добыче своей он забыл. Я уложила бесчувственную женщину на крыльцо соседнего дома. Там уже запалили свет, за окнами двигались тени, слышались встревоженные голоса. Стукнула в дверь:

— На помощь! Пошлите за лекарем!

А тут и зверь освободился. Липовые клёпки разнёс вдрызг, вместе с обручами, которыми они были стянуты. Силён!

И быстр, как ветер.

Я швырнула ему под ноги ведро, в морду — лейку, на голову обрушила лопату, целя в темя острым штыком.

Через ведро он перепрыгнул, лейку отбил лапой и от лопаты почти увернулся — лезвие краешком чиркнуло по волосатому плечу. Монстр досадливо рыкнул и безошибочно повернул к крыльцу, на котором лежала женщина.

Ничего, я могу повторить. Лейка, ведро, лопата. Лопата, лейка, ведро. И пара цветочных горшков с подоконника. И поленья из дровницы. И старый хомут. И дюжина черепиц с края кровли. И лепёшка конского помёта прямо в звериную харю.

Попутно я щипала, дёргала, сминала и стягивала вокруг чудовища ткань мироздания. Нити, пронизывающие волосатое тело, корчились, рождая порчу и пагубу в его нутре.

На людей это действовало безотказно. Звон в ушах, жар, озноб, икота, резь в носу, чих и кашель, слёзы и сопли, чесотка, судороги, недержание, рвота, приступы страха и паники, зубная боль, дрожь в поджилках и всякий морок перед глазами. А этому — хоть бы хны!

Окна зажглись уже повсюду. Хлопали двери, раздавались крики, вверх по улице ударили в набат, призывая колотушников.

И монстр не выдержал. Отвернулся от жертвы, встал на четыре лапы и скачками понёсся прочь. Я — вдогонку, швыряясь всем, что попадало на пути.

Любопытно, если я представлю в управу этакую тварь, мне заплатят?

Правда, сперва придётся выдернуть якорь и собрать себя воедино — я чуяла, как натягиваются узы, привязывающие меня к трактиру и к глазку в комнате стража Света.

На миг я увидела его: клюёт носом над бумагами, складывает фигуры из черт и рез…

О мрак!

Озарение пришло, будто удар тележным колесом промеж глаз. Как раз таким я только что съездила монстру по горбу.

Растерзанная женщина поперёк кровати, сорочка в крови, раны на обнажённых плечах… И запись в протоколе — как там? — «убиты острым, кривым орудием»…

Это не свихнувшийся от похоти человекозверь и не полоумный людоед из леса. Я в одиночку гоню сквозь ночь сормасского потрошителя!

Но его нужно не прогнать, а схватить. Только как? Он вынослив, словно демон, и невосприимчив к моей силе.

Над домом каретных дел мастера раскачивалась на цепях тяжёлая железная вывеска. Я налетела вихрем, рванула изо всех сил и — бац! — обрушила точнёхонько на голову монстру. Такой удар свалил бы слона, но потрошителя лишь оглушил на пару мгновений, заставив припасть на одно колено…

Большего я не ждала. Больше мне и не нужно.

Перетянула в себя энергию якоря, оставив в трактире лишь тень, тусклую, как свет далёкой звезды, — и разделилась на девять частей. Девять одинаковых прозрачных фигур обступили зверя, взялись за руки и закружились вокруг в беззвучном танце.

«Если дух твой в силах проницать все девять завес притяжения, все три завесы грёз, все три завесы мудрости и все три завесы забвения, то во власти твоей создать призрачный хоровод, способный зачаровать любое создание из плоти и крови и подчинить его твоей воле», — прочла я в одной запретной книге. Позже этот трюк спас меня от развоплощения, но истощил так, что моё призрачное тело едва не истаяло само собой. Впрочем, тогда я была неопытной девчонкой…

Девять моих «я» неслись по кругу, отбивая ногами чёткий ритм — каждое прибывало в двух измерениях, в зримом мире и за завесой. Завеса памяти — для власти над прошлым. Завеса желаний — для власти над будущим. Завеса стихий — чтобы управлять телом. Завеса покоя — чтобы управлять духом. Завеса страстей, чтобы подчинить сердце. Завеса иллюзий, чтобы подчинить разум. Завеса дорог — чтобы указать путь. Завеса Света — чтобы повелевать жизнью. Завеса Тьмы — чтобы повелевать смертью.

Видения теснились перед моим взором, и нельзя было позволить им заслонить реальность. Вихри энергий бесновались внутри хоровода, набирая силу, и нельзя было позволить им вырваться наружу.

Человекозверь рычал, силясь встать, однако давление запредельных сфер прижимало его к земле. Он был мой, уже совсем мой, когда что-то прошло не так. Я не поняла — что, но внезапно в центре круга, мной созданного, по чужой воле приоткрылась дверца в ад, и оттуда плеснуло демоническим огнём…

Власть над врагом пьянила, вселяя уверенность в скорой победе, мои «я» не размыкали рук, не желали останавливаться. Я потратила драгоценные мгновения, борясь сама с собой, и всё же успела раздробить хоровод до того, как меня захлестнуло пламя.

Мало что способно причинить привидению боль. Телесные муки — удел смертных. Но этот огонь рвал и терзал самую суть моего естества, сердцевину души…

К демонам потрошителя! Сейчас я хотела только одного — чтобы это кончилось.

В пределе отрешения нет боли. Все мои девять «я» бежали за завесу и, там, в покое и благости, медленно слились в одно.

Сколько времени прошло — секунды, минуты? Едва ли больше...

Когда я вернулась в мир, зверочеловека у каретной мастерской не было. Два крепких молодца, один с вилами, другой с топором, стояли над упавшей вывеской, свёрнутой пополам, как лист бумаги, оглядывались по сторонам и чесали в затылках.

Следы зверя — кляксы болотной грязи на ткани мира — успели истаять. Я взмыла над крышами. Покажись, мразь! Куда скрылся?

Ага, вижу. Потрошитель достиг городской окраины, стремительный и бесшумный, как призрак. Хаос его побери! За городом поля, рощи и перелески, там беглеца не найти.

Где эта треклятая инквизиция, когда она нужна?

Моя связь с якорем и с глазком в комнате окаянника уцелела. Сквозь бездну ночи я видела свою скучную каморку — и видела стража Света, который уснул прямо за столом, положив голову на руки.

А что, если… Всё демоны Лимба и бездна колодца душ! В нём довольно широты ума, чтобы припугнуть пьяного недотёпу и отпустить с миром. Это всё, что я знаю. Частный случай. Возможно, прихоть. Мимолётное движение чувств. Кто сказал, что он станет хотя бы слушать меня? Окаянник, душеед, инквизитор! Что он не запустит в меня вышибалой или чем похуже? Неужто я рискну своим бытием ради паршивого мешка денег? Да какая разница, ради чего!

Я перелила часть силы в якорь, прикованный к моему тюфяку, уцепилась за глазок в комнате Роша, как за обломок мачты в бурном море, и втащила себя внутрь.

В трактире стояла тишина.

Жуткий вой и грохот, вспышки тревожных огней — всё это видел и слышал только страж Света. Под моими ногами разверзлась трясина, ползучие путы оплели тело, не давая двинуться. Я увязла, меня поймали, как птичку в силок…

Хорошо, что Рош спал. Ему потребовались секунды, чтобы продрать глаза, понять, что происходит, и запустить руку в карман. Но этих секунд мне как раз хватило, чтобы прокричать:

— Сормасский потрошитель! Я знаю, где он! Я покажу!

Рука в кармане застыла.

— Мне одной его не остановить. Поторопись! Ещё минута — и я не смогу за ним следить!

Окаянник потёр глаза и откинулся на спинку стула.

— Если это шутка, — протянул он сиплым со сна голосом, — я добьюсь твоего развоплощения.

— А если упустим потрошителя, он продолжит убивать, и виноват в этом будешь ты! Думаешь, я полезла бы в твою душеедскую нору, если бы речь не шла о жизни и смерти? Не до споров! Жду тебя на западной дороге у старой башни перед мостом. Если не дождусь, оставлю указатель… Сегодня он опять напал и вряд ли на этом остановится. Так что решай!

А потом я преподнесла окаяннику сюрприз — шагнула за завесу прямо из туго затянутого силка. И с корнем выдрала якорь.

По улочкам спящего предместья потрошитель вырвался на простор — в сады и поля. Я метала в него горшками с плетней, кидалась овощами с огородов, яблоками с веток, выла, шумела и на ходу выдумывала новые способы досадить. Оглоблей промеж лопаток… тележное колесо под ноги… Увернулся, тварь!

А если вот так? Пара лишних надрывов на лохмотьях — чтобы одним махом сорвать с плеч рубаху и спустить штаны. Ага! Стреножила мерзавца собственным тряпьём, да так быстро и ловко, что он моргнуть не успел. С лёту зарылся носом в капустную грядку. Любо-дорого посмотреть.

Дождей давно не было, почва высохла, стала лёгкой, рассыпчатой, и я подняла вихрь, пригоршнями швыряя пыль монстру в глаза, нос, рот, уши. Он вертелся, топча созревшие кочаны, скрёб себе харю, ревел, кашлял и от бессильной злобы бросался на меня, как на живую. А я хохотала от души. Прелесть быть привидением в том, что никакая зверюга, даже с самыми большими зубами, тебя не съест.

Ну, гнида, попробуй, достань меня! Это тебе не смертную в постели грызть!

Окутанные клубами пыли, мы вылетели на выгон, где горел костерок и дремал местный табун под присмотром четверых мальчишек.

Не знаю, кто бежал быстрее, лошади или их сторожа, напуганные шумом и рыком.

Пришлось разделиться: одно моё «я» кинулась за животными в надежде скопом развернуть их на потрошителя, другое забросало монстра горящими поленьями из костра и опрокинуло ему на спину котелок с кипящим варевом.

Зверь взвыл, задрав морду к небу. Ночь выдалась ясная, звёзды подмигивали с высоты, забавляясь нашим поединком.

С табуном не вышло. Лошади чуяли мою потустороннюю природу и с диким ржанием, пуча налитые кровью глаза, неслись врассыпную, так что земля дрожала. Чуть не затоптали двоих пастушат. Пришлось защищать обалдуев, пока они драпали к деревне, сверкая голыми пятками. Двое других припустили к реке. Один догадался влезть на дерево, второй сиганул в воду.

Туда же ринулся и убийца. К счастью, до парнишки ему дела не было — спешил остудить палёную шкуру. Тут уж я наигралась всласть. Поднимала волны не хуже морских и одну за другой обрушивала ему на голову, не давая вздохнуть. Хватала за ноги, затягивала в водовороты. Но зверь выдюжил, прорвался на другой берег и дунул по редколесью во всю прыть. Обрывки его тряпья канули на дно, потрошитель мчался среди деревьев нагишом — помесь человека и зверя с рельефным хребтом и мерзким крысиным хвостиком.

Он не знал усталости, потому что спасал свою жизнь. А я притомилась. Моя откормленная плоть начала подтаивать, сил хватало лишь на то, чтобы хлестать тварюгу ветками, осыпать прошлогодней листвой да бросаться шишками.

А надо было ещё оставлять указатели для чёртова окаянника. Зачем, спрашивается? Всё равно не придёт. Растрачиваю себя зазря: одну эманацию — на мост, другую — в небо, осмотреть окрестности, третью — за убийцей, и чтоб корягу ему под лапы! А без якоря далеко не разлетишься…

Бух! Удачно сверзила на темя потрошителю старое воронье гнездо. Оно не рассыпалось, не свалилось, а крепко село на толоконную башку, растопырив кривые сучья. Монстр стал похож на дурака-разбойника из сказки о девяти сёстрах, каким того изображали в уличных балаганах: здоровяк в косматой шапке не по мерке. Шапка всё время сползала разбойнику на глаза, а он вроде не замечал и сослепу попадал в глупые переделки.

В этаком виде грозный потрошитель был до того смешон, что я уже не хохотала — ухала болотной выпью.

И доухалась.

Монстр медленно распрямился и показался совсем человеком. Высок, но не громаден и сложен ладно. Даже огонь в глазах поблёк. Зато в ладонях, сведённых чашей, вспыхнул золотой обруч.

Круг Света? Против странствующего привидения? Вот потеха! За кого он меня принимает — за тень у придорожной могилы, из тех, что ветром развеять можно?

Нет, это не круг. Это ре…

Сияющий обруч перевернулся плашмя и молнией вырвался из рук твари.

Не успей я юркнуть за завесу, рассекло бы меня, красивую, надвое! А это не то что делиться самой. Хлынут из меня жизнь и разум, как вода из разбитого кувшина, и стану я водомеркой на глади пруда — лёгкой, почти невидимой, быстрой, но безмозглой. Сколько времени пройдёт, прежде чем я опять научусь сознавать себя — годы? Если раньше никто не прихлопнет… Не ожидала, что зверь на такое способен. И ведь знает, чем досадить потустороннему существу!

За завесой я на этот раз задерживаться не стала. Раз — и назад. Вышла в зримый мир в двадцати локтях над землёй, там, где смыкались кроны деревьев и можно было укрыться в ветвях.

Думала, монстр меня караулит.

А он встал опять на четыре лапы и задал стрекача.

Но это ничего. Ты быстр, а я быстрее. Ты хитёр, а и я не простушка.

Взлетела повыше, заложила вираж, крутой до свиста в ушах — просто так, чтобы почувствовать себя живой, но приближаться к беглецу не стала. Одолеть его я не в силах, но могу проследить до норы. Должен же он где-то спать и зализывать раны.

Внутри потянуло — будто кто-то дёрнул за верёвочку, привязанную к стержню моего «я».

Проводник?

Бросила убийцу и понеслась назад, к реке. Делиться не имело смысла — без якоря на таком расстоянии связь я всё равно не удержу.

Ночной лес затих, будто вымер. Наша с потрошителем погоня распугала всю живность. Даже ветер опасался шуметь в листве. Одной реке было всё равно: еле слышно плескались о берег сонные воды, спрыснутые серебром звёздного света.

Поперёк мерцающего потока тушей мрака лежал мост. На мосту гарцевал всадник в бордовом плаще. Магистр Рош, страж Света и ревнитель закона, собственной окаянной персоной. Не побрезговал, значит.

Мой проводник горел перед ним указующим перстом, заметным лишь тому, кто способен видеть сквозь вуаль. Тронь, и он отведёт тебя к следующей метке, затем — к следующей.

Таких меток от руин рехаганской сторожевой башни до моста я развесила пять штук. Ткань мира для меня, как холст для художника, а краской служит сам апейрон, первоначало сущего, то, что нельзя увидеть, но можно почувствовать, потому что он повсюду — и вовне, и внутри, и вокруг, и между…

Из-под плаща взметнулась рука, и перст погас. Новую-то метку, на том берегу, я поставить не успела. Магистр Рош что-то буркнул себе под нос, нерешительно съехал с моста и привстал в стременах, оглядываясь.

А вот и я — прямо с неба!

Нас не представили? Магнолия, привидение, прошу всячески жаловать. Лучше деньгами. Любить необязательно, даже излишне.

Конь с испугу встал на дыбы, инквизитор едва удержался в седле. По правде, я ничего такого не замышляла, но получилось весело. А он ещё и выругался словами, не подобающими святому человеку.

— То речь истинного служителя Света! — съязвила я. — Шевелись, серая сутана! Потрошитель идёт на северо-запад к заброшенной мельнице. Ставлю золотой, у него там логово!

Не зря же зверь сперва двинулся на запад вдоль реки, а едва решил, что сбросил меня с хвоста, стал забирать к северу. Кроме мельницы, там ничего нет.

— Показывай дорогу, — рыкнул окаянник. — И держись на расстоянии.

Вороной жеребец под ним косил глазом, фыркал и беспокойно переступал. Страж Света погладил коню морду, пошептал в мохнатое ухо. Ишь заботливый!

Поедет осторожно, чтобы вороной в темноте ноги не переломал. Влезть бы в эту лоснящуюся шкуру да помчаться к мельнице напрямик…

Как Томас удивился, когда я сказала, что управлять животным труднее, чем человеком. И тут же сам нашёл объяснение: человек забыл своё природное начало, чувства у него притупились, а звери видят сквозь вуаль и противятся чужому вторжению.

Это верно — противятся, да ещё как. До безумия, до бешенства, до самоубийства!..

Может, потому и с потрошителем у меня не вышло? Он таки наполовину зверь.

Вороной взял неплохой темп. В лесу стоял мрак, непроглядный для глаз обычного человека, но страж Света уверенно направлял коня в обход деревьев, овражков и выпирающих из земли корней.

— Тебе стоит знать, — я оглянулась на лету. — Наш дружок — оборотень.

— Не пригрезилось?

Тон окаянника был сух и презрителен, но аура вдруг заискрилась весёлостью. Как в трактире при разговоре с пьяным дурнем.

— Смейся-смейся, — я решила не обижаться. — А пока смеёшься, кумекай, как с этим выродком совладать. Он силён, как бегемот. Видел бегемотов? И вот ещё что. Он в меня резец Света бросил.

— Оборотень-маг?

— Не веришь?

Рош не ответил. Скупо улыбнувшись, тронул что-то за поясом. Блеснул перламутр на гнутых рукоятках. Пистолеты! Предусмотрительный малый.

— Как вышло, что твои сормасские приятели упустили этого уродца, а ты явился ловить его в одиночку?

По-свойски спросила, без подначки. Ну, почти. А в ответ:

— Показывай дорогу, нежить. Не болтай!

Вот душеед. Я-то думала, мы поладили.

Бросила ему: «Сам ищи!» — и птицей полетела вперёд. Гляну пока, как там зверь.

Долго искать не пришлось. Заметая следы, монстр забрал к северу, описал крутую дугу и двигался теперь в обратном направлении — на юг, к тихой протоке, на которой стояла мельница. Шёл споро. Но Рош ехал напрямик, и расстояние ему предстояло одолеть вдвое меньшее. Если не заплутает, успеет раньше.

Камышовая крыша мельницы давно сгнила и провалилась; деревце, притулившееся у задней стены, свесило внутрь кудрявую крону. Полуоткрытые ворота вросли в землю. Чёрное недвижное колесо замшело. От воды тянуло влагой и гнилью.

Страж Света и потрошитель вышли к цели одновременно. Зверь на открытое пространство не сунулся, притаился за ивняком. А окаянник, балда, выехал прямо на поляну. Стоит, башкой крутит. И ведь на ушко предупреждение не шепнёшь — вороной с ума сойдёт.

Пришлось объявлять исподдальки:

— Очнись, серая сутана! Он здесь!

Рош нарочито неспешно отъехал к краю поляны, спешился и привязал коня. Не глядя спросил:

— Где?

— Вон, в кустах прячется.

По мне, так у потрошителя был только один шанс: сходу пугнуть вороного, чтобы неосторожный окаянник кубарем полетел под копыта.

Этот шанс он упустил. Теперь болвану оставалось драпать, надеясь на быстроту своих звериных лап. Если стражи Света так хороши, как о них говорят, в поединке у оборотня нет шансов.

Оборотень он, правда, престранный. И бежать явно не думает. Ему зачем-то надо на мельницу.

Рош это понял, встал на виду, загораживая собой вход и глядя прямо туда, где в зарослях припал к земле потрошитель. Синевато-стальная аура — холодная уверенность и сила.

Я заняла место в королевской ложе, то есть на длинном суку осины по другую сторону протоки, и приготовилась наблюдать, как работает мастер.

Это оказалось не так уж весело.

Страж Света пошире расставил ноги, выбросил вперёд руку с Оком Солнца. И не прокричал, нет — исторг из себя повеление:

— Вы-хо-ди!

Слово громыхнуло над поляной небесным громом, прогрохотало камнепадом, проскрежетало мельничными жерновами, прогудело ударом колокола. Сук подо мной содрогнулся, меня перекорёжило, как оловянную ложку в руках силача, и потащило с дерева. А ведь приказ предназначался не мне…

Но оборотень своего укрытия не покинул. Будто прирос к месту!

Камень на пальце инквизитора налился малиновым огнём:

— Вы-хо-ди!

Голос ударил, как свист сотни кнутов и десятка пушечных ядер, шипение тысячи змей и клёкот стаи орлов. Я сжалась в комок, всем призрачным телом облепила свою защитницу-осину.

Страж Света выкрикнул пару фраз на древнефеддийском — формулы принуждения, и меня отпустило. Теперь вся мощь заклятья была направлена только на потрошителя.

Пламя на пальце окаянника, выросшее в сине-фиолетовый шар, странно подпрыгивало. У него дрожит рука, догадалась я. Лицо Роша в мертвенных отсветах огня заострилось и блестело от пота. Аура — сталь, подёрнутая инеем усталости.

Монстр тоже должен это видеть…

Инквизитор в третий раз гаркнул:

— ВЫ-ХО-ДИ!

Мельничное колесо отозвалось жалобным стоном, и сами звёзды в вышине на миг в страхе прикрыли глаза.

Заросли затряслись, и с рыком, больше похожем на вопль боли, потрошитель выбрался на поляну. Он ковылял с трудом, будто охромел сразу на четыре лапы — упирался. И выглядел совершенным зверем. Клочковатая шерсть дыбом, пропорции тела нечеловеческие, слюна на клыках, в глазах цвета калёной меди — лютая злоба.

Из-под широких рукавов Роша вылетели жгуты фиолетового пламени, один захлестнул монстру шею, другой правую лапу. Полурык-полустон перешёл в тонкий визг. Монстр рывком поднялся во весь свой громадный рост и так же рывком осел на колени, склонив лобастую башку.

Кончено.

А ведь окаянник скажет, что всё сделал сам, и я не при чём. Плакали мои денежки.

Огненный шар над Оком Солнца съёжился до размеров вишенки. Рош двинулся к пленнику, неспешно стравливая жгуты, — уверенный в себе, деловитый. Даже не счёл нужным покрасоваться, хотя, по моему опыту, душееда хлебом не корми, вином не пои, дай только встать в позу и выдать что-нибудь вроде: «И так будет с каждым, кто осмелится бросить вызов Вечному Свету!» Или: «А теперь, нечестивец, ты ответишь за свои грехи!»

Триумфатору полагались овации. Я ударила в ладоши с криком:

— Ордену святого Женара — гип-гип-ура!

Зануда Рош не удостоил меня взглядом.

Не знаю, что он собирался сделать — вернуть твари человеческий вид или связать узлом и приторочить к седлу?

Между ними оставалось с десяток шагов, когда монстр прыгнул. С места — взвился в воздух, как кузнечик. Никакого знака не дал, ни малейшего намёка, не подобрался, мускулов не напряг, и аура его пучилась знакомыми пузырями грязи.

Лиловые жгуты лопнули один за другим. Два тугих хлопка.

Следом третий — другой. Злой, раскатистый. Над пистолетом в руке стража Света взвилось облачко дыма, пахнуло пороховой гарью…

Для смертного Рош действовал чертовски быстро, и я готова была поклясться, что он попал! Но потрошитель даже не споткнулся.

Второй пистолет окаянник достать не успел. Монстр подмял его под себя, впился зубами. Сейчас загрызёт!..

Я сорвалась с дерева быстрее мысли. В тело зверя проникнуть не могла и ввинтилась ему под брюхо, завихрилась упругим смерчем, оттесняя от жертвы. Дунула в раззявленную пасть, да так, что язык вылетел наружу и кровавой тряпкой захлестнул твари нос. Плеснула струёй воздуха в огненные зенки. Только бы отвлечь, задержать хоть на пару секунд!

Человекоподобная плоть мне сейчас ни к чему — лишь два-три крепких пальца, чтобы вывернуть пистолет из-за пояса Роша, упереть дуло зверю в твёрдую, как камень, грудь, точно в сердце...

Я видела тебя насквозь, гад, я знаю, что у тебя внутри!

Пуля пробила дублёную шкуру, тугой доспех мышц, латы мощной грудины — и впилась в сердце чудовища. А вслед за пулей вошла я, заставляя маленький кусочек свинца кувыркаться и плясать туда-сюда.

Оборотень взвыл, метнулся прочь. Ему казалось, от боли можно убежать.

Но я припала к его телу, будто слизень к листу. Нащупала первую рану, оставленную выстрелом Роша, и принялась колебать застрявшую там пулю.

Монстр вертелся на месте, как обезумевший плясун, и ревел, выл, скулил.

Вдруг ринулся к мельнице — и у самых ворот упал ничком.

А я...

Вверх, к небу! Прочь от окровавленной туши, проеденной червяками-пулями.

Звёзды танцевали на тёмной глади воды, цикады исполняли мне туш. Трам-та-да-там! Предъявить в управе живого потрошителя было бы шикарно, но и за мёртвого заплатят по полной. Пусть только попробуют не заплатить.

Крутанула в воздухе сальто, упиваясь прохладой ночи. И остановилась, зачарованная удивительным зрелищем внизу, на земле.

Из плеча инквизитора широким веером бил свет. Золотой поток рассыпался крупой, которая поднималась ввысь и таяла во тьме, как искры от костра. Будто внутри окаянника горело солнце, будто все светляки леса свили в его теле гнездо!

Опустившись рядом, я поняла, что ошиблась. Свет исходил не из плеча Роша — плеча у него не было. Монстр отхватил кусок плоти от ключицы до середины плечевой кости, раздробив верхнюю её часть. Из кровавого месива торчали заострённые огрызки; левую руку соединяли с телом лишь лохмотья измочаленных связок. И над этой жутью — хоровод дивного сияния. Словно открылся сундук с летучим золотом...

Я застыла, не в силах отвести взгляд, в ужасе и восторге. А потом увидела глаза Роша, полные смертной муки, услышала, как часто он дышит. Кровь сочилась у него изо рта, кровь лужей стояла под ним — алое вино, которым захлебнулась земля. А его аура… её не было.

Лишь теперь я сообразила: это жизнь вытекает из окаянника сверкающим фонтаном. Энергия страсти и разума, присущая только телесным существам…

Так вот что жгуны, служители огня, называют Вечным Светом Жизни! Каждый из них верит, что однажды сам станет светом и сольётся с Тем-Кто-Сияет-Вовек, чтобы с небесных высот, из горнила Cолнца, взирать на прозябающий во тьме мир.

В этот миг я почти готова была уверовать…

Но жизнь Роша изливалась в никуда, свет гас, и ангел с золотым сосудом не пришёл, чтобы собрать драгоценную пыльцу и унести в обитель вечной радости.

Инквизитор дёрнулся и захрипел.

Да он же сейчас умрёт, прямо у меня на глазах!

Я зажала рану руками, пытаясь остановить утечку живительной силы. Сквозь влажное и горячее ощущались легчайшие толчки, будто от пузырьков шипучей воды; сверкающие крупинки просачивались между пальцами… Но зачем мне пальцы? Пускай срастутся вместе, а ладони станут широкими и гибкими, как лист кувшинки, чтобы не выпустить наружу ни единого светлячка, ни одной самой крошечной золотинки.

Окаянник издал судорожный вздох, его глаза стали тускнеть.

Стой, куда? Не пущу!

Вливайся назад, строптивая золотая река! Растекайся по мышцам и суставам, наполняй жилы кровью, латай порванное, восстанавливай сломанное, склеивай повреждённое, исцеляй и лечи…

Мало, слишком мало!

А, впрочем… в самый раз.

Кости под покровом моих ладоней спаивались, нарастала мышечная ткань. Надо же, я и не думала, что смогу, как Грум — тем более, с живым человеком. Мои ладони-листья сделались прозрачными, будто тельце медузы, сквозь них просвечивала крохотная ранка. Вот она исчезла, влажная плоть затянулась глянцевитой розовой кожицей.

Звёзды качались в ночи, как блёстки в кисеях каркусской танцовщицы. Звёзды звали к себе, их голоса звучали перезвоном хрустальных колокольцев...

Всё, хватит!

С трудом отняла руки, приросшие к плечу раненого, размяла пальцы, заново привыкая к их гибкости и подвижности. М-да, просвечиваю насквозь — смотреть тошно.

Поднялась в воздух и окинула взглядом поле боя.

Всё спокойно. Красавец вороной тревожно фыркал на привязи. Над протокой квакали лягушки…

Тела потрошителя у ворот мельницы не было.

Я, легче дыхания, кинулась внутрь, облетела вокруг колеса и постава с жерновами, осмотрела полусгнившие ящики, корыта, желоба и рукава, заглянула в амбар. Хорошее место, чтобы сдохнуть. Было бы. На грязном полу, в гнилой соломе, угадывались пятна крови. А зверь будто испарился.

Значит, прячется где-то снаружи. Далеко уйти он не мог — с дырой в сердце даже сверхсильный оборотень обречён.

Я металась вокруг мельницы, всё увеличивая круги. Прикасалась к ткани мира, перебирая плотные нити основы и лёгкие нити утка, как арфист перебирает струны. Их музыка — беззвучное дрожание теней, воздуха, света звёзд, деревьев, травы, мелких пичужек, что дремали в ветвях… И ничего больше. Ткань мира не помнила потрошителя. Может быть, прошло слишком много времени. Или этот ловкач умел отменно заметать следы.

Всё, сил не осталось.

Внутри гудела пустота, мысли стали вялыми, как мухи поздней осенью. К демонам потрошителя! Что мне сейчас нужно, так это нажраться по-свински и — за завесу, восстанавливать энергию.

Но есть ещё магистр Рош…

Когда я вернулась, инквизитор сидел на земле, белее белого, осунувшийся, будто его месяц морили голодом, но живой. По глазам видно — не в себе. Но меня углядел. Хотя была я не плотнее тумана.

— Где? — выдохнул хрипло.

— Мрак его знает, — мой голос походил на замирающее в дали эхо. Что за мерзкое состояние! — Где-нибудь в кустах валяется. Завтра поищем.

— Сейчас! — он сделал попытку подняться и повалился набок. — Как ты могла его упустить?

— Хаос тебя побери! Я была занята. Тебя из-за последней завесы вытаскивала!

— Дура, — одними губами выдохнул Рош. Посидел неподвижно, прикрыв глаза. — Помоги мне.

— Сам справляйся, — огрызнулась я, но всё же подставила плечо.

Пришлось поднапрячься, чтобы стать для окаянника прочной опорой. И ради чего? Никогда, никогда не буду больше делиться жизнью с неблагодарным мерзавцем в сутане.

Но сейчас надо довести дело до конца — доставить спасённого туда, где о нём позаботятся.

— Обед за твой счёт. Всю неделю. И только попробуй отказаться!

За окном светлело. В утренних сумерках кухня походила на сферу грёз — всё окутано жемчужной дымкой, зыбко и таинственно. Очаг во всю стену дышал теплом тлеющих углей, но кухонная печь, крытая чугунной плитой, успела остыть. На стенах поблёскивали начищенной медью сковороды и кастрюли. Разделочные столы, пара винных бочек у стены, двери в кладовые…

Под землёй, в погребе, почудился тревожный вздох. Что ж, в хорошем трактире должно водиться собственное привидение. Будет время — зайду поздороваюсь.

Поставив свечу на край стола, трактирщик пригладил волосёнки на полулысом черепе, взглянул на стража Света в изорванной, пропитанную кровью одежде, потом на меня, лёгкую-звонкую, и церемонно склонил голову:

— Почту за честь угостить вас за счёт заведения, госпожа.

Не изумился, отчего это природные враги ходят парой, в охи-ахи не ударился, с расспросами не пристал. Лицо у него было заспанное, но карие глаза из-под набрякших век смотрели пытливо.

Вдвоём мы заставили Роша съесть кусок телятины, закусить пирожками с вишней и хлебнуть молодого вина. Хозяйские дочки нагрели воды, и трактирщик на своём горбу отволок осоловевшего инквизитора в купальню. Бедняга был настолько слаб, что позволил девушкам содрать с себя заскорузшее от крови рваньё, усадить в дымящуюся лохань и от пяток до макушки обтереть мыльными губками.

Ради этого зрелища мне пришлось оторваться от дивных рябчиков в меду. Делиться пополам не было сил — или я здесь, или я там… Признаюсь, есть мне хотелось больше, чем подглядывать за Рошем, хотя у него было, на что посмотреть.

Отмытого окаянника сопроводили в постель. Я поблагодарила за знатный ужин и напрямую спросила, отчего такая щедрость. Трактирщик усмехнулся, но ответил серьёзным тоном:

— Сдаётся мне, что сегодня ночью вы с магистром Рошем сделали для спокойствия Ламайи куда больше, чем наши местные душееды за добрых десять дней. А если вы сумеете избавить город от потрошителя, Туан Рене будет кормить вас бесплатно до конца своих дней, во сколько бы ему это ни обошлось! — и стукнул себя кулаком в грудь.

Надо же.

— В вашем городе живут добрые люди, — сказала я от души.

И вздохнула про себя: Томас, Томас, где ты?

Съела я довольно, чтобы не чувствовать себя пылинкой на ветру, но пока пища перейдёт в телесное вещество, минует не один час. А пока можно прогуляться по трактиру, присмотреться к постояльцам. Во сне у живых занятно меняется ауры.

Я взлетела на второй этаж, бросила взгляд в сторону комнаты Роша и глазам своим не поверила: дверь в неприступную твердыню оказалась притворена, но не заперта. Видно, хлебосольный мастер Рене уложил стража Света в кроватку, а замкнуть комнату на ключ не счёл нужным. Или попросту забыл. А у Роша не достало сил выбраться из постели и набросить защёлку. Но главное, он не привёл в действие магических стражей.

Грешно упускать такой шанс!

Я обследовала берлогу окаянника не спеша, почти не опасаясь потревожить охранные знаки.

Заглянула в шкаф, где прятались сундуки и баулы Роша с его личными вещами, оружием и инквизиторскими приспособами. Нутро пошло мурашками, и я быстренько захлопнула дверцы. Может, позже, набравшись силёнок, я вернусь и как следует всё изучу — хотя бы для того, чтобы знать, с какими напастями, в случаем нужды, придётся иметь дело. Но сейчас мне нужен ларец.

Главное своё сокровище окаянник прятал в тумбе стола, за запертой дверцей с колдовской печатью. Я не сомневалась, что легко прорвусь сквозь эту хлипкую преграду из-за завесы отражений. А вот с самим ларцом будет потруднее. Рош парень хитроумный, секреты свои беречь умеет, не то что эти увальни из инквизитория.

И точно: ларец оказался сплошь обёрнут мелким кружевом разноцветных колдовских узоров — ни зазора, ни дырочки, ни узелка, ни ниточки. А ведь где-то должна быть петелька-зацепка, и не одна. Я скользила взглядом по виртуозному плетению, всматриваясь в извивы и загогулины до рези в призрачных глазах, и меня вдруг словно перенесло в иное измерение.

Там было сразу четыре кружевных ларца разных цветов — малиновый, голубой, жёлтый и серый, и у каждого по шесть плоскостей: стенки, донышко, крышка… Плоскости делились на квадраты, квадраты на треугольники, по четыре штуки в каждом — один главный, три зависимые. Точки замыкания и точки сопряжения горели красными и синими огнями.

Все они как будто одинаковы, но если всмотреться, видно, что четыре огонька ярче других — большой, поменьше, ещё меньше и ещё… Не дыша я пробежала пальцами по огонькам, как по клавишам клавикорда. Четыре ларца вновь сошлись в один, но теперь из защитного ажура отчётливо торчали узелки с ниточками, и я знала, за какую надо потянуть в первую очередь.

Возможно, это ловушка и страж Света хитроумен даже более, чем я думала. С другой стороны, что может случиться? Шкатулка поднимет вой, Рош проснётся, я скажу, что зашла проведать, как у него дела. Ну, не удержалась — с кем не бывает? Мы же партнёры.

Шкатулка, умница, верещать не стала, лишь раз протестующее крякнула. Рош спал как убитый. А все его тайны открылись передо мной, как девица открывается перед женихом в брачную ночь.

Честно говоря, лёгкость, с которой мне удалось проникнуть в тайник, порадовала больше, чем его содержимое.

Удивил только ордер легата Светлого Престола, выписанный на имя квинт-магистр Себастьяна Роша. Выходит, окаянника прислали не из Сормаса, а из самого Аутеллина — священного Города Света!

С материалами убийств в Ламайе я была уже знакома, знаки, срисованные с мертвецов, видела. Но Рош привёз с собой и сормасские дела — все девять штук. С рисунками, протоколами осмотра, показаниями свидетелей и его собственными заметками. И ещё один набор карточек с феддийскими письменами.

«Орхо» — «порочное малодушие». Сесилия Мурди, осведомитель сормасского инквизитория, колдунья с лицензией. Мелкая ворожба — снятие порчи и сглаза, заговоры на успех, богатство и семейное благополучие. Убита в собственном сарае. Изъята двенадцатиперстная кишка…

«Кару» — «злопамятство». Уго Дарвилли, ночной сторож сиротского дома, бывший солдат. Осуждён за то, что подсунул «порченную» игрушку сыну капитана, своей вины не признал. После пятикратного очищения и откровения-в-Свете отбыл шестнадцать лет ссылки на Северных островах. Найден у ограды старого кладбища. Изъят мочевой пузырь…

«Тишур» — «злонамеренное бездействие». Даниэль Амаду, младший гернит, личный секретарь хранителя Света Благодарящего в Галейском околотке. Как свидетель привлекался к внутреннему расследованию Сормасского приората, содержание расследования неизвестно. Убит во дворе храма. Изъяты семенные пузырьки…

Знаки, знаки. Огненные штрихи на пергаменте памяти.

Я рассматривала их, пока круговерть рез и черт не заполнила всё моё существо. Потом закрыла ларец, завязала узелки, заперла дверь на задвижку и прямо из комнаты Роша шагнула в предел отрешения, где ждали покой и нега.

Здесь не было глубины и перспективы — ни в пространстве, ни в мыслях. Мимо плыл чей-то силуэт — тень на стене, как и я. Приостановился, кивнул. Я наклонила голову в ответ, и чужак заскользил прочь по угольно-серому ничто. Возможно, мы знакомы, но это ничего не значило. Привидения, как кошки, редко собираются в стаи.

Одни подхалимы вечно роятся кучками. Вон они — десяток круглых пятнышек. Жаждут услужить, аж трясутся, зыбью ходят от рвения. Но приблизиться не смеют, и правильно. Знают: в пыль разотру.

Предел отрешения баюкал меня, и ярость затихала, усталость таяла. Целительная пустота заполнила сознание, восстанавливая мою призрачную энергию. Человеческая пища давала мне плоть, но силу я черпала за завесой.

Вдруг зыбь пробежала по царству безмятежности. Волнение снаружи обернулось дрожью внутри.

Я очнулась, и передо мной была тень. Не та, с которой я раскланялась мгновение и тысячу лет назад. Эту я видела впервые…

Тень подошла вплотную, нарушив все правила приличия, безликая, как всё вокруг. Я собралась в пружину, готовая дать отпор любому нападению, и пришелец попятился, взмахнув призрачными рукавами, в которых не было рук.

Что-то знакомое почудилось в этом жесте.

— Прочь! — взвыла тень. — Уходи! Тебе здесь не рады!

Этот голос…

— Кто ты? — я потянулась к незваному гостью, но он отпрянул.

— Спасайся! Зло наступает! Ты погибнешь!

Театральные интонации, визгливые завывания…

— Грум? Это ты?

Он пустился бежать, я — за ним.

— Грум! Стой!

Мало кто по эту сторону завесы мог тягаться со мной в силе и скорости, но странный пришелец нёсся быстрее мысли. Я слилась с пространством, растворилась в тенях, стала пустотой, которая везде и нигде... И вновь обрела плоть прямо на пути беглеца, не дав ему шанса уклониться. Если бы он вздумал ускользнуть в зримый мир или перейти за другую завесу, волна, поднятая им, увлекла бы меня следом.

Я была так близко, что могла коснуться его… всего мгновение. А потом он исчез. Не колыхнув пространство, не дав ни единой подсказки, куда направился. Просто был — и перестал быть. Как если бы развоплотился.

Это не Грум. Разумеется, нет.

Домашний сверчок привязан к месту своего обитания — даже за завесой. Он не может отойти от своего Дома, не умеет бегать, как призрачная гончая, и уж точно не в силах исчезнуть без следа в один миг.

И всё же я вышла в мир и кинулась к дому Томаса со всей быстротой, на какую была способна.

Никаких изменений. Всё тот же сгусток тьмы, от которой сводит душу.

— Грум! Ты здесь? Выходи! Томас! Слышишь меня?

Тишина в ответ.

Поспрашивать, что ли, соседей?

Начну со старушки Вильгельмины, если она ещё жива. Помнится, под конец, когда дом слегка ослабил поводок, мы с Томасом хаживали к ней на тыквенный пирог. Михалия знатно пекла тыквенные пироги. Может, и сегодня у неё найдётся что-нибудь вкусненькое.

От предвкушения аж слюнки потекли!

Во всей Ламайе только Вильгельмина и её кухарка знали, что Томас скрывает у себя привидение в бегах. И с Грязной Лиззи мы поладили без труда. Обычно-то домашние духи чужих не переносят. На дух!

Хорошая шутка. Сейчас расскажу Лиззи — посмеёмся. Вот только…

Мусор на крыльце, пыль на подоконнике, окна не мыты, должно быть, с прошлой весны. Странно. Они же чистюли, все трое! У чопорной Вильгельмины воротничок накрахмален до хруста и бел, как ангельская тога. Михалия, даром что называлась кухаркой, всё время мела, драила, протирала и скоблила. А Лиззи помогала ей на свой лад: выдувала пыль из щелей, не давала заводиться паукам. Грязной звалась из-за сажи и копоти, навечно приставших к ней в посмертии.

Что тут случилось? Внутри, как снаружи, не прибрано и тоскливо. И чувство надвигающейся беды, от которой надо бы бежать, да некуда.

Второй этаж. Хозяйская спальня… На перинах беспокойно ворочалась постаревшая Михалия. Ни следа Вильгельмины и её книг. Они же с Томасом из-за книг и сдружились. И Грязная Лиззи не явилась проверить, кто это вторгся в её владения.

Но я знала, где Лиззино гнёздышко — в маленькой старомодной кухне с каменным полом и балками под потолком.

Не в углу, у мучного ларя — к которому много лет назад отчим привязал одиннадцатилетнюю девочку, потом закрыл вьюшку только что затопленной печи и запер кухню до утра, а матери, когда та вернулась с богомолья, сказал, что дочка угорела по неосторожности. Лиззи потом с мерзавцем поквиталась, чуть в петлю не загнала — сам побежал к колотушникам и во всём сознался.

Печь, отнявшая у Лиззи жизнь, и стала местом её силы — пуповиной. А любимое гнёздышко помещалось за печью. Там тепло и тихо, говорила Лиззи. Всё-таки домашние сверчки, даже самые умненькие — чудные создания.

В гнёздышке я её и нашла — тонкую и прозрачную, будто паутинка, растянутая вдоль стены.

— Лиззи!

Она пискнула, юркнула в устье печи и задвинула заслонку.

— Лиззи, это я, Лилия, — так я представлялась тогда посторонним. — Помнишь меня?

Она не отозвалась, не вышла, но мне забраться внутрь не помешала. Сидела на поде в холодной золе, собравшись в комочек, и раскачивалась, будто неваляшка, твердя еле слышно:

— Уходи. Уходи. Уходи.

— Почему, Лиззи? — вклинилась я в этот монотонный речитатив. — Что случилось?

Зола вокруг девочки взвилась вихрем, ткань мира задрожала, пошла волнами, снаружи что-то брякнуло.

— Он сказал: уходи! Тебе не надо быть здесь.

— Кто сказал — Грум? Призрак без лица?

Лиззи кинулась вон из печи.

Загремела на полках посуда, зажглись над дверями и окнами потревоженные обереги. Слишком много оберегов, Вильгельмина столько не держала. И расставлены в беспорядке.

— Уходи, он смотрит. Он видит. Уходи. Уходи. Уходи.

— Лиззи, что с Томасом, где он? Где Грум?

Она принялась тоненько скулить, и оконное стекло отозвалось дребезжанием.

— Смотрит. Видит. Он голодный. Съест! Съест!

Поскуливание превратилось в высокий, пронзительный вой. Ткань мира вздыбилась, как море в шторм, кастрюли и сковороды с грохотом полетели на пол. Наверху с охами и криками скатилась с кровати Михалия. Зашлёпали по ступеням босые ступни.

Свихнувшаяся Лиззи заставила лестницу ходить ходуном. Михалия вскрикнула, потеряла равновесие и наверняка сломала бы себе шею, если бы я не подхватила её на руки, не снесла вниз и не положила на пол.

Я проделала это, оставаясь невидимкой — Михалия визжала и брыкалась. Ясно было, что, пока всё не успокоится, слушать меня она не станет.

Ладно, пойду дальше.

Большой Туж обитал в доме бакалейщика Клааса, другого ближайшего соседа Томаса. Эхо переполоха у Вильгельмины долетело до всех привидений в округе, я чуяла их беспокойство, но Туж был просто в панике. Немой тенью он метался по комнатам, не забывая, по счастью, что обнаруживать себя перед хозяевами нельзя.

Набожные Клаасы и не подозревали, что дом у них — с привидением. Вместо оберегов держали всюду Круги Света, жгли негасимые лампадки и дважды в год приглашали светослужителя очистить их жилище от скверны. В такие дни бедняга Туж прятался в подвале, в тайной каморке, где его когда-то замуровали. Вот и сейчас, едва почуяв меня, сверчок сразу нырнул в своё гнёздышко и приготовился защищаться всей силой подвластного ему дома.

А в доме было неладно: то же запустение, тот же неуют, что и у Вильгельмины…

— Выходи! — крикнула я Тужу. — Драться с тобой не буду, просто разбужу сейчас твоего хозяина, а он душеедов кликнет. Изгонят тебя в два счёта. А без Дома ты через недельку сам развеешься.

Туж заворчал, закудахтал жалобно и вывалился наружу — здоровяк с бородой-лопатой, кулаки с пушечное ядро. А трясётся, будто кутёнок под дождём.

— Не бойся. Я только поговорить хочу.

— Нельзя, — выдохнул Туж. — Он слышит. Уходи!

Снова-здорово.

— Ты не знаешь, где Томас?

Туж вскрикнул филином и провалился за завесу.

И тут не повезло.

Напротив, у стряпчего Дидера, привидений не было — изгнали давным-давно.

В других домах поблизости все от меня прятались, все отнекивались, стучали зубами, плакали и молили оставить их в покое. В домах подальше то ли и правда ничего не знали, то ли прикидывались, а может, успели позабыть. На чужую жизнь у сверчков память короткая.

Только старуха Меланна в мастерской белошвейки на углу дала хоть какие-то ответы:

— Живые ездят — стук подков, грохот колёс. Эти — тишком, тайком. На копытах — войлок, на колёсах — войлок. Шёпот вместо голоса. Тихо, тихо. Ти-и-ихо…

— Где Томас Таннер? Что с ним сделали?

— Увезли. Взяли, что хотели. В мешок — и увезли.

Не кого хотели — что хотели. Всё же я переспросила:

— Томаса увезли?

— Увезли. Всех увезли.

— Кого — всех?

— Всех… всё, что надо… Не знаю! — Меланна вдруг мотнула неприбранными лохмами. — Не могу… Он смотрит. Не могу, когда смотрит. Сделай, чтобы он не смотрел!

Всё без толку.

Тут нужен Соломон. Но он, верно, в Кеслине, а туда я не сунусь даже ради Томаса.

Рискнуть и пустить весточку по призрачной цепочке?

Но одно дело расспрашивать о Томасе и совсем другое — в открытую воззвать к помощи Капитула. С тем же успехом можно выйти на улицу и прокричать: «Здесь недозволенная магия! Зовите инквизиторов!»