Маленький дракон в моём сердце

Дождь барабанил по крыше моей мастерской, словно тысяча маленьких молоточков. В помещении воздух пах травами, металлом и той особенной остротой, которая всегда сопровождает магическую работу.

Я склонился над верстаком, вплетая нити заклинания в серебряный браслет. Заказчица — жена богатого купца — хотела защиту от сглаза для своей дочери. Мои пальцы двигались механически, создавая защиту от слабых ментальных воздействий, пока я усмехался про себя. Сглаза не существовало, но клиенты платили за спокойствие, не за правду.

Золотистые линии энергии пульсировали в моём поле зрения — там, где обычные люди видели бы только воздух. Наследие отца. Драконорожденного отца, который оставил мне эти глаза и ничего больше. Ни имени, ни признания, ни места среди своих. Полукровка для драконов, чужак для людей.

Завеса Забвения вокруг мастерской тихо пульсировала в такт моим движениям — три года я поддерживал это сложнейшее заклинание, стирающее следы моего присутствия. Любой, кто искал бы Кайдена Эшвинга намеренно, находил бы лишь пустоту и забывал, зачем искал. Даже самые сильные маги натыкались бы на стену забвения. Это пожирало четверть моей магической силы постоянно, но оно того стоило. Одиночество было моей защитой и моим наказанием.

Стук в дверь прозвучал резко, неожиданно. Водяные часы показывали половину десятого вечера. Я отложил недоделанный браслет, активируя защитные руны одним движением руки. После того случая с Гильдией Воров два года назад — рефлекс.

— Мы закрыты. Приходите завтра после...

Следующий стук был слабее. Едва слышный. Словно стучащий...

Я приоткрыл дверь, держа заклинание наготове.

Мальчик. Не старше трёх лет. Серебристые волосы слиплись от дождя, с них капало на порог. Он дрожал, но его подбородок был упрямо вздёрнут, а взгляд... Молния осветила улицу, и я увидел его глаза.

Золотистые. С вертикальными зрачками.

Мои ноги словно приросли к полу. Рука сжала дверную ручку так, что дерево треснуло. Как он прошёл через Завесу? Даже самые сильные маги не могли...

— Ты... Кайден Эшвинг? — Голос у мальчика был чёткий, с певучими эльфийскими интонациями. Слишком правильный для уличного ребёнка.

Я кивнул. Слова застряли в горле.

Мальчик полез в промокший рюкзачок, вытащил свёрток в промасленной ткани. Протянул мне маленькими, посиневшими от холода пальцами.

— Мама сказала отдать тебе.

Мама.

Мои руки двигались сами собой, разворачивая ткань. Серебряный медальон на цепочке выпал на ладонь — тот самый, с защитными рунами моей работы. Три года назад я вплетал в него частичку своей магии. Для Лирианны.

К медальону была приколота записка. Бумага защищена от влаги простым бытовым заклинанием — почерк я узнал бы с закрытыми глазами. Изящные эльфийские завитушки на букве "К" в моём имени.

"Кайден,

Знаю, это шок. Прости, что не предупредила заранее, но ты бы сбежал снова, а мне нужно ехать в Северные земли. Там эпидемия магической чумы, хуже, чем три года назад. Если я не поеду, погибнут тысячи.

Его зовут Рейн. Ему два года. Он твой сын.

Должна признаться — я искала тебя. Полтора года искала, пока была беременна и после родов. Отец использовал все связи, лучшие следопыты гильдии прочёсывали города. Но ты использовал Завесу Забвения — я узнаю твою работу, Кайден. 

Знаешь, что ранило сильнее твоего ухода? Понимание, что ты намеренно отрезал все пути назад. Не просто сбежал от ответственности — уничтожил саму возможность для меня прийти, поговорить, попытаться понять.

Только когда Рейну исполнилось два года, произошло чудо. Он проснулся ночью и сказал: "Мама, папа грустный. Папа далеко, но я его чувствую." Драконья кровная связь отца и сына оказалась сильнее любой Завесы. Рейн стал моим компасом. Через него Аэлина смогла найти твою мастерскую.

Я могла прийти сама. Но ты так явно не хотел быть найденным... Поэтому я посылаю того, от кого ты не сможешь спрятаться — твоего сына. Твою кровь.

Я не прошу многого. Всего полгода. Потом мы что-нибудь придумаем. В рюкзаке есть деньги на его содержание и список того, что он любит есть, когда спит, какие сказки предпочитает.

Он хороший мальчик, Кайден. Он похож на тебя — упрямый, умный и добрый, хотя старается это скрывать. И он единственный, кто смог пройти через твою защиту. Подумай об этом.

Береги его. Пожалуйста.

Л."

Я перечитал записку. Ещё раз. Ещё. Слова расплывались перед глазами. Мой сын. У меня есть сын. Мальчик с глазами дракона и серебристыми волосами Лирианны. И он прошёл через Завесу, которая должна была отталкивать всех, кто искал меня.

Кровь сильнее магии. Всегда была сильнее.

— Твою мать зовут Лирианна? — Мой голос звучал чужим, хрипло.

— Лирианна Солнечная Роса из дома Серебряных Листьев. — Мальчик выпрямился, чётко выговаривая заученную фразу. Потом его плечи опустились, и он добавил обычным детским голосом: — Но я зову её мама.

Я отступил от двери, и в этот момент почувствовал, как Завеса дрогнула. Присутствие мальчика нарушало её структуру, словно его существование опровергало само заклинание забвения.

Мальчик — Рейн, мой сын — осторожно переступил порог, оставляя мокрые следы на полу. В мастерской сразу стало тесно. Верстак, который я считал просторным, вдруг оказался слишком близко. Полки с ингредиентами нависали над головой ребёнка опасно низко.

— Папа, почему тут так... пусто? — неожиданно спросил Рейн, оглядываясь. — Как будто никого нет, хотя ты здесь.

Он чувствовал Завесу. Конечно, чувствовал — драконья кровь давала ему это право.

— Это... защита, — осторожно ответил я.

— От мамы?

Простой детский вопрос ударил как пощёчина.

— От всех.

— Но я прошёл.

— Да. Ты прошёл.

— Потому что я твой сын?

— Потому что ты мой сын.

Рейн кивнул с серьёзностью, несвойственной его возрасту.

— Мама говорила, что кровь не обманешь. Что бы ты ни делал, я всегда найду тебя.

В горле встал ком. Лирианна знала. Знала, что только наш сын сможет преодолеть мою защиту.

— Есть хочешь? — Слова вырвались сами. Что ещё спрашивают у детей? У собственных детей?

— Мама сказала, ты накормишь. — Рейн внимательно разглядывал мастерскую. — И что у тебя есть моя комната.

Комната. Я едва удержался от истерического смеха. В мастерской была одна жилая комната — моя, и кладовка, забитая ингредиентами до потолка.

— Сначала нужно тебя высушить. И переодеть.

В рюкзаке нашлась сменная одежда, завёрнутая в ещё один слой промасленной ткани. Лирианна всегда думала наперёд. Я вытащил маленькую рубашку, и руки снова задрожали. Такая крошечная. Как кукольная.

Рейн стоял неподвижно, пока я стягивал с него мокрую одежду. Его кожа была холодной, покрытой мурашками. На плече я заметил родинку — точно там же, где у меня.

— Осторожнее. — Он поморщился, когда я слишком резко потянул рубашку. — Мама говорит, я ещё расту.

— Прости.

Я посадил его на стул у очага и полез в шкаф. Хлеб двухдневной давности, кусок сыра, вяленое мясо. Мои обычные запасы выглядели жалко под взглядом ребёнка.

— У тебя есть молоко? Мама всегда даёт мне молоко перед сном.

Я открыл рот, закрыл. Покачал головой.

— А... а сок?

Снова нет.

Рейн вздохнул — совсем по-взрослому.

— Вода пойдёт. Но завтра нужно купить молоко. И кашу. Я люблю кашу с мёдом и орехами.

Я нарезал хлеб, стараясь сделать кусочки поменьше. Мой нож для работы с кожей оказался слишком большим, и ломти получились неровными. Рейн ел аккуратно, отщипывая крошечные кусочки и тщательно пережёвывая. Эльфийские манеры. Но хватал еду жадно — он устал и проголодался.

— Почему твои глаза меняются? — Вопрос вырвался сам.

Рейн поднял взгляд. Золотистые радужки медленно окрашивались красным, как закатное солнце.

— Мама говорит, это от тебя. Драконья кровь. — Он отложил хлеб и посмотрел на свои руки. — Когда я злюсь, они красные. Когда радуюсь — золотые. А когда грущу — как обычные, карие.

— И сейчас ты...?

— Устал. — Рейн зевнул, и его глаза снова стали карими, совсем обычными. — И скучаю по маме. Но она сказала, что ты хороший, просто не знаешь об этом. И что ты прячешься от самого себя больше, чем от других.

Я отвернулся, делая вид, что убираю со стола. Лирианна всегда видела меня насквозь.

После ужина я взял свечу и повёл Рейна в свою комнату. Кладовка отпадала — там холодно, сыро, и воняет серой.

— Я могу спать на полу. — Рейн остановился у двери, разглядывая узкую кровать. — Я маленький, много места не надо.

— Не говори глупостей. — Резкость в моём голосе заставила его вздрогнуть. Я прикусил язык. — То есть... ты спишь на кровати. Я посижу в кресле.

Я неловко уложил его, подоткнув одеяло со всех сторон. Ткань пахла травами и немного пылью — когда я последний раз стирал постельное бельё? Рейн свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Такой маленький в большой кровати.

— Расскажешь сказку?

— Я не знаю сказок.

— Мама всегда рассказывает про дракона, который полюбил звезду. — Его голос становился сонным. 

Я сел на край кровати. Матрас скрипнул под моим весом.

— Жил-был дракон. И он... увидел звезду?

— Самую красивую звезду на небе. — Рейн повернулся ко мне, подложив ладошку под щёку. — Она светила серебряным светом и пела песни ветру.

— Да, точно. И дракон решил... подлететь к ней?

— Глупый папа. — Слово ударило как молния. Папа. — Драконы не могут летать так высоко. Он пел ей песни с земли, и однажды звезда спустилась к нему...

Веки Рейна дрогнули и закрылись. Дыхание выровнялось. Я осторожно поправил одеяло и отошёл к окну.

Мой сын. У меня есть сын. И он прошёл через все мои защиты, как будто их не существовало.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной — когда я успел вспотеть? Что, если Рейн заболеет? Что, если ему приснится кошмар? Что, если... 

Тихий всхлип. Я обернулся. Рейн спал, но по его щекам катились слёзы.

— Мама... — Едва слышный шёпот. — Мама, где ты...

Я подошёл, замер над кроватью. Потом медленно опустил руку на серебристые волосы. Такие же мягкие, как у Лирианны. Такие же прямые.

— Тшш, всё хорошо. Я здесь.

Рейн вздохнул и придвинулся к моей руке, утыкаясь в ладонь носом. Слёзы прекратились. И в этот момент я почувствовал, как Завеса Забвения дрогнула сильнее. Присутствие сына разрушало её изнутри, его доверие и любовь были несовместимы с магией отречения.

Я устроился в кресле рядом с кроватью, не убирая руки. За окном дождь стихал, оставляя на стекле узоры из капель. Сквозь расходящиеся тучи проглянула луна, и её свет упал на спящего мальчика. На его щеке, там где высохли слёзы, я заметил маленькую родинку. Ещё одну. В точности как у меня под левым глазом.

Мой сын. Рейн. Тот, кто нашёл меня несмотря на всю мою магию.

Завтра нужно купить молоко. И кашу. И узнать, что ещё едят дети. И найти няню — кого-то, кто знает, что делать с детьми. И... и решить, что делать с Завесой. Она больше не держится крепко, Рейн разрушает её одним своим присутствием.
Может, это и к лучшему. Может, пора перестать прятаться.
Сначала молоко.
А потом... потом посмотрим. 

Читайте еще больше историй нашего литмоба 
Они мечтали о прекрасных принцессах. а получили подгузники и пеленки!
Вас ждут много захватывающих и забавных историях о драконах, орках, эльфах и прочих, кому посчастливилось стать отцом-одиночкой)

Каждый день будут выходить новинки от замечательных авторов, чтобы вы могли повеселиться и посочувствовать героям!

Я проснулся от запаха гари и звука, похожего на рычание маленького дракона. Металлический привкус паники заполнил рот ещё до того, как я открыл глаза.

Подскочив в кресле, где задремал под утро, я увидел пустую кровать. Одеяло сброшено на пол в спешке, подушка ещё хранила вмятину от маленькой головы. Из кухонного угла мастерской поднимался подозрительный дымок, пахнущий горелыми яйцами и чем-то неопределённо сладким.

— Рейн!

Я бросился туда и застыл на пороге. Мальчик стоял на шаткой табуретке у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в сковороде. Что-то чёрное, пузырящееся и определённо несъедобное. Его серебристые волосы торчали во все стороны, на щеке красовалось пятно сажи.

— Доброе утро, папа. — Рейн не оборачивался, продолжая битву со сковородой. От усердия он высунул кончик языка. — Я делаю завтрак. Мама говорит, завтрак — самая важная еда дня.

— Что ты... как ты вообще зажёг плиту?

Рейн обернулся, и его глаза вспыхнули золотом — тем особенным оттенком, который я видел в зеркале каждое утро. Уголки губ приподнялись в гордой улыбке, точь-в-точь как у меня в детстве, когда я освоил первое заклинание.

— Это просто! Смотри!

Он набрал воздуха, щёки раздулись как у бурундука. В следующий момент из его рта вырвалась тонкая струйка пламени — не оранжевого, как я ожидал, а с голубоватым оттенком. Почти как моё.

Табуретка под ним опасно качнулась.

— Стой! Нельзя так делать!

Я подхватил его под мышки, снимая с неустойчивой опоры. Он был легче, чем я ожидал — птичьи косточки, обтянутые кожей. Когда он последний раз нормально ел?

— Почему? — Золотистые глаза моргнули с искренним недоумением. — Мама разрешает. Она говорит, это мой дар и я должен учиться им пользоваться.

— В доме нельзя дышать огнём. — Я поставил его на пол, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха. — Это опасно.

— Но я осторожный! — Нижняя губа выпятилась, глаза начали краснеть — первый признак надвигающейся истерики.

— Это неважно. Правило такое: никакого огня в доме.

— Ты злой. — Красный цвет в радужках стал гуще. — Мама добрая, а ты злой!

Что-то укололо в груди — острое, неожиданное. Я присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Вблизи было видно, как подрагивает его подбородок.

— Я не злой. Я волнуюсь за тебя. Что если бы ты обжёгся?

— Я не обжигаюсь. — Рейн скрестил тощие ручки на груди, копируя, должно быть, материнский жест. — У меня драконья кровь. Мама говорит, драконы не боятся огня.

— Полукровки могут обжигаться. — Я закатал рукав, показывая старый шрам на предплечье. — Я знаю, потому что сам полукровка.

Красный цвет в глазах Рейна мгновенно сменился золотым. Он подался вперёд, осторожно трогая шрам маленьким пальчиком.

— Правда? А ты тоже умеешь дышать огнём?

Вместо ответа я выдохнул небольшое пламя — синее, как ночное небо перед рассветом. Содержимое сковороды окончательно обуглилось.

— Ого! — Рейн подпрыгнул на месте, и я увидел дыру в его носке. — А почему у тебя огонь синий, а у меня обычный?

— Это приходит с возрастом. Когда подрастёшь, твой тоже изменится.

— И станет синим, как у тебя?

— Возможно. Или фиолетовым. Или серебристым, как твои волосы.

Странно, как легко мне говорить об этом с ним. С другими я никогда не обсуждал свою драконью природу. Слишком личное, слишком... стыдное? Но с Рейном стыда не было. Только тёплое чувство узнавания — он такой же, как я.

Я выбросил сгоревшую еду и осмотрел скудные запасы. Вчерашний хлеб — чёрствый, но съедобный. Остатки сыра с подозрительным запахом. Яблоко с одним гнилым боком.

— Одевайся. Пойдём на рынок.

— За молоком? — Рейн просиял, глаза снова засияли золотом. 

— За всем. За молоком, кашей, нормальной едой и... — я замялся, глядя на его взъерошенную голову, — и расчёской.

Одеть ребёнка оказалось целым приключением. Рейн настаивал, что может сам, но надел рубашку задом наперёд, а штаны пытался натянуть на голову. Пуговицы оказались его личными врагами — маленькие пальчики никак не могли справиться с ними.

— Мама всегда помогает, — пробормотал он, когда я сам неумело застёгивал третью пуговицу. — У неё пальцы волшебные.

— У неё просто больше практики.

— И ты научишься?

Вопрос был простой, детский, но в нём скрывалось столько всего. Научусь ли я быть отцом? Смогу ли заботиться о нём?

— Постараюсь.

— У тебя нет детской одежды. — Рейн оглядел мастерскую, пока я искал хоть что-то похожее на детскую обувь. — Только взрослая.

— Потому что я взрослый.

— Но я теперь живу здесь. — Он произнёс это с такой уверенностью, словно это была непреложная истина. — Значит, должна быть и детская.

Логика была железной. Я открыл рот, потом закрыл. Он прав. Если он останется... когда он останется на полгода, нужно будет обустроить для него место. Купить одежду. Игрушки. Всё то, что нужно детям.

Рынок Нижнего квартала гудел, как растревоженный улей, даже ранним утром. Пахло свежим хлебом, пряностями, рыбой и немытыми телами. Рейн крепко вцепился в мою руку — его маленькая ладошка почти терялась в моей — и вертел головой во все стороны, глаза расширились от восторга.

— Ого, сколько всего! — Он тянул меня в разные стороны. — А что это? А это? А почему та тётя зелёная?

— Она орчиха. Орки бывают зелёными.

— А драконорожденные?

— Разными. Зависит от того, потомки какого дракона.

— А мы какого?

Я замялся. Отец исчез, когда мне было пять, не оставив ничего, кроме смутных воспоминаний о синем пламени и золотых глазах. Даже имени его я не знал — мать умерла, не успев рассказать.

— Небесного, наверное. Они дышали синим пламенем.

— Круто! Мы потомки неба!

У молочного прилавка нас встретила пышная женщина средних лет. Её щёки были красными от утренней прохлады, фартук в пятнах от сливок, а в глазах плясали весёлые искорки.

— Кайден! — Она всплеснула руками, и её многочисленные браслеты зазвенели. — Надо же, сколько лет! С ярмарки тебя не видела! И кто это с тобой?

Момент истины. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как ладонь Рейна напрягается в моей руке. Под рёбрами разлилось тепло — не страх, как я ожидал, а что-то похожее на гордость.

— Это... мой сын, Рейн.

Слова дались легче, чем я думал. Словно, произнеся их вслух, я делал их более реальными.

Берта — я наконец вспомнил её имя — расплылась в улыбке шире её прилавка. Глаза забегали между мной и мальчиком, подмечая сходство.

— Сын! Вот это новости! А я и не знала, что ты женился! Когда успел-то, тихоня?

— Я не...

— Мама уехала лечить людей. — Рейн выступил вперёд, подбородок гордо вздёрнут — жест, который я узнал как свой собственный. — Она герой-целитель! А я живу с папой. Нам нужно молоко. И каша. И мёд. И орехи. И ещё много всего, потому что папа не умеет готовить и у него в доме только заплесневелый хлеб!

Берта расхохоталась — громко, от души, так что голуби на соседней крыше вспорхнули.

— Ох, милый, так твой папа совсем один с тобой? Батюшки святы!

— Ага. Он вчера хотел накормить меня вяленым мясом. — Рейн доверительно понизил голос. — Но это же не детская еда! У меня ещё не все зубы для такого!

— Конечно, не детская! Кайден, как не стыдно! Морить ребёнка голодом!

Следующие полчаса Берта читала мне лекцию о детском питании, попутно набирая продукты. Её руки порхали над товаром, как у фокусника — то сыр появится, то творог. Молоко — только парное, "козье лучше усваивается". Яйца — "обязательно от молодых кур". Овощи — "мелко резать, долго варить". Каша — "только на молоке, с маслом, души не жалеть".

Рейн слушал с важным видом, иногда кивая, словно запоминал всё для будущей проверки моих кулинарных способностей.

— И знаешь что, — сказала Берта, критически осмотрев нас обоих. Её взгляд задержался на неровно застёгнутых пуговицах Рейна. — Моя сестра Марта как раз ищет работу. Она няней у эльфов работала, пока те на юг не переехали. Душевная женщина, детей обожает. Хочешь, познакомлю?

— Да! — Слово вырвалось с такой силой, что Берта снова рассмеялась, а Рейн удивлённо на меня посмотрел.

Я смутился от собственной поспешности.

— То есть... это было бы очень кстати.

Марта оказалась худощавой женщиной лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, который подрагивал, когда она кивала. Руки у неё были узловатые от артрита, но двигались она с удивительной грацией. Морщинки вокруг глаз говорили о том, что она часто улыбается, но сейчас её лицо было серьёзным, оценивающим. Она жила в двух кварталах от моей мастерской, в маленьком домике, увитом плющом.

— Значит, нужна помощь с ребёнком, — Её взгляд скользнул по растрёпанному мне и Рейну, у которого рубашка снова оказалась задом наперёд — как он это сделал? — Сколько мальчику?

— Мне почти три! — чётко ответил Рейн, загибая пальчики. — Два года и... много месяцев!

— Два года и три месяца, — поправил я, вспоминая письмо Лирианны.

— Совсем кроха ещё. — Марта присела перед Рейном, и я заметил, как её лицо смягчилось. — Воспитанный. Эльфийская школа?

— Мама — эльфийка. Из высшего дома! — гордо заявил Рейн. — А папа — дракон! — добавил он, надув грудь. — Ну, наполовину. И я тоже! Смотрите!

Он набрал воздуха, щёки раздулись. Я быстро зажал ему рот ладонью, чувствуя тепло готового вырваться пламени.

— Рейн учится контролировать свой дар. — Слова вышли дипломатично спокойными, хотя сердце заколотилось от мысли о том, что он мог спалить полквартала.

Марта кивнула, словно полудраконы были самым обычным делом. Ни тени удивления на её морщинистом лице. Даже бровью не повела.

— Ох, милый мой, я таких шалунов повидала! — Она потрепала Рейна по голове. — В приюте при храме работала — там каждый второй то огнём дышит, то левитирует, то ещё что учудит. Научилась я с ними справляться, не волнуйтесь. Главное — чёткие правила и последовательность. И любовь, конечно. Без любви никак.

— Вы не боитесь? — вырвалось у меня.

— Чего бояться-то? Дитя как дитя, только особенное. Все дети особенные по-своему. — Она подмигнула Рейну. — Когда мне приступать?

— Прямо сейчас? — В моём голосе прозвучала такая надежда, что уголки губ Марты дрогнули в сдержанной улыбке.

— Дайте мне час собраться. Соберу вещички, предупрежу соседку. И нужно обсудить условия.

Мы договорились, что Марта будет приходить каждое утро, помогать с Рейном, готовить еду и — я покраснел, когда она это предложила — учить меня основам обращения с ребёнком.

— Не стыдно не знать, — сказала она, видя моё смущение. — Стыдно не учиться.

По дороге домой Рейн притих. Его рука в моей стала вялой, шаги замедлились. Корзина с продуктами оттягивала мне плечо, но я заметил, что он еле переставляет ноги.

— Папа, а почему ты не жил с нами с мамой?

Вопрос, которого я боялся. Я остановился посреди улицы. Как объяснить ребёнку свою трусость? Как рассказать о страхе быть отвергнутым, о Завесе Забвения, которую я сплёл, чтобы исчезнуть?

— Это сложно, Рейн.

— Мама говорит так, когда не хочет отвечать. — Его глаза стали карими — грустными.

Умный мальчик. Слишком умный.

— Мы с твоей мамой... я думал, что так будет лучше.

— Для кого лучше? — Он остановился и посмотрел на меня снизу вверх. — Для меня не лучше. Я хочу, чтобы вы оба были.

Простые слова ребёнка резанули острее любого упрёка. Под рёбрами словно что-то оборвалось. Мой уход не был лучше ни для кого. Только казался таким в момент паники.

— Когда мама вернётся, мы поговорим.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Клянёшься драконьим пламенем? — Он очень серьёзно смотрел на меня.

— Откуда ты знаешь про такую клятву?

— Мама рассказывала. Говорила, что драконы никогда не нарушают клятву пламенем.

Я присел перед ним на корточки прямо посреди улицы, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.

— Клянусь драконьим пламенем.

Рейн кивнул и обнял меня за шею. От него пахло дымом, мёдом и чем-то неуловимо родным — может быть, это была драконья кровь, узнающая свою.

__________________
Встречайте еще одну историю нашего литмоба !

Дома нас ждал сюрприз. На пороге мастерской сидела молодая эльфийка со знакомыми серебристыми волосами и зелёными глазами. Она поднялась, отряхивая платье — простое, дорожное, но с той особой элегантностью, которая выдавала высшее происхождение.

— Тётя Лина! — Рейн бросился к ней, забыв про усталость.

Аэлина, младшая сестра Лирианны. Я напрягся, плечи сами собой расправились в защитной позе. Пальцы сжались на ручке корзины. Что она здесь делает?

— Привет, солнышко. — Она подхватила племянника на руки, но смотрела на меня. Взгляд холодный, оценивающий, как у хищника, изучающего добычу. — Здравствуй, Кайден.

— Аэлина.

— Можно поговорить? Наедине?

Я открыл дверь, чувствуя, как Завеса дрогнула от присутствия ещё одного человека, связанного с моим прошлым. Мы прошли внутрь. Рейн убежал раскладывать покупки, напевая песенку про дракона и звезду — откуда он её знает? Его голосок эхом отдавался в мастерской, делая пространство менее пустым.

— Лирианна просила проверить, как вы устроились. — Аэлина села на стул, спина прямая, как струна, руки сложены на коленях — поза, которой учат эльфийских леди с детства.

— Могла бы сама предупредить заранее.

— Ты бы сбежал. — Это было не вопросом.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле, как камни. Она права. Если бы я знал о Рейне заранее, паника могла бы взять верх. Снова.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты сбежал три года назад. — В её голосе зазвенел металл. — Знаешь, как она плакала? Как искала тебя, натыкаясь на твою проклятую Завесу? Как объясняла отцу, почему человек, которого она любит, стёр себя из ее существования?

Каждое слово било как пощёчина. Лирианна искала меня. Плакала из-за меня. Защищала меня перед своей семьёй. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин.

— Аэлина...

— Нет, ты послушай! — Она вскочила, глаза сверкали, как у разъярённой кошки. — Она отказала всем женихам из-за тебя! Графы, принцы, даже один архимаг! Отец в ярости, мать в отчаянии, весь высший свет судачит, а она твердит, что любит только тебя! Идиотка!

— Я не просил её ждать.

— Нет, ты просто исчез, как трус! Спрятался за своей Завесой, где тебя никто не мог найти и помочь!

Мы бы продолжили ссориться, но в комнату вбежал Рейн. Слёзы катились по его пухлым щекам, маленькие кулачки сжаты так, что костяшки побелели.

— Не ругайтесь! — Голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста, не ругайтесь! Мама говорит, ругань делает воздух плохим!

Аэлина словно сдулась. Гнев исчез с её лица, сменившись виной. Она опустилась на колени перед племянником.

— Прости, солнышко. Мы просто... громко разговаривали.

— Вы ругались. — Рейн упрямо вытер слёзы кулачком, размазав сажу по лицу. — Из-за папы и мамы. Но папа хороший! Он купил мне молоко и кашу, и нанял няню, и умеет дышать синим огнём, и пообещал научить меня летать!

Я не обещал учить его летать — я сам не умел. Но сейчас был готов пообещать что угодно, лишь бы он не плакал.

Аэлина вздохнула. Её плечи опустились, и она посмотрела на меня уже мягче.

— Я знаю, милый. Твой папа... старается.

Она повернулась ко мне.

— Прости. Я не должна была срываться. Просто... она моя сестра. И она столько пережила. Роды были тяжёлыми, Рейн родился раньше срока. Она едва не умерла, Кайден.

Мир покачнулся. Лирианна едва не умерла, рожая нашего сына, а я прятался за Завесой, считая себя благородным в своём одиночестве.

— Я не знал...

— Конечно не знал. Ты стёр себя так тщательно, что даже весть о смерти не нашла бы тебя.

Рейн хихикнул, нарушая напряжение.

— Тётя Лина смешная. Вести не ходят, их приносят!

— Вся семейка умников, — Аэлина покачала головой, но улыбнулась. — Ладно. Рейн, хочешь, я приготовлю твою любимую кашу? Ту самую, с корицей и яблоками?

— Да! С корицей! И чтобы яблоки были кусочками, не пюре!

Пока Аэлина готовила, я наблюдал, запоминая каждое движение. Молоко налить в кастрюлю — не до краёв. Нагреть, но не кипятить — пузырьки по краям, не больше. Крупу всыпать тонкой струйкой, непрерывно помешивая деревянной ложкой — только по часовой стрелке. Яблоки порезать мелкими кубиками, обжарить в масле с корицей. Мёд добавлять в конце, орехи предварительно порубить. Столько деталей, о которых я не знал.

— Лирианна научила меня. — Аэлина помешивала кашу плавными круговыми движениями, от центра к краям. — Когда Рейн родился, она боялась даже взять его на руки. Говорила, вдруг уронит. Он был такой маленький — помещался на двух ладонях.

— Она всегда была осторожной.

— С тобой она забыла об осторожности. — Аэлина не смотрела на меня, сосредоточившись на каше. — Влюбилась с первого взгляда. "Он особенный, Лина", — передразнила она сестру. — "У него глаза как расплавленное золото, и он видит магию так, как никто другой. И он грустный, но прячет это за работой."

Моё сердце пропустило удар. Лирианна говорила обо мне так? Видела мою грусть с самого начала?

— Она говорила обо мне?

— Постоянно. Особенно когда Рейн начал проявлять твои черты. Упрямство, например. Или вот это. — Она кивнула на мальчика.

Рейн сосредоточенно разглядывал магический светильник, не мигая. Его глаза следили за потоками энергии, маленькая головка наклонялась то вправо, то влево, как у птицы. Потом он протянул пухлую ручку и коснулся одной из энергетических линий. Светильник вспыхнул ярче.

— Он видит магию. — Слова вырвались с выдохом.

— Как ты. Лирианна говорит, это редчайший дар. Сочетание драконьего зрения и эльфийской чувствительности. Один на поколение, может, реже.

Мой сын. Мой удивительный, особенный сын. Мост между мирами, как сказала потом Аэлина.

Марта пришла, как обещала, через час. С собой у неё был узелок с вещами и деловитый вид человека, готового навести порядок. Она быстро осмотрела мастерскую, цокая языком.

— Батюшки, как вы тут живёте? Ни занавесок, ни скатерти, ни единой игрушки!

Она тут же принялась за дело — сложила разбросанную одежду, вытерла пыль, расставила покупки по местам. Рейн ходил за ней хвостом, важно кивая на её замечания.

— А вот здесь мы устроим твой уголок, — сказала она, указывая на альков у окна. — Повесим занавеску, поставим сундучок для игрушек...

— У меня нет игрушек, — грустно сказал Рейн.

— Это дело поправимое! Папа купит. Правда, мастер Кайден?

Я кивнул, хотя не имел ни малейшего представления, какие игрушки нужны почти трёхлетнему полудракону.

Потом Марта показала мне, как правильно заправлять детскую постель — углы подоткнуть, одеяло не слишком туго. Объяснила режим дня — завтрак в восемь, прогулка, обед в полдень, дневной сон обязателен, ужин не позже семи.

— И сказка на ночь, — добавил Рейн. — Про дракона и звезду!

— Это я предоставлю папе, — улыбнулась Марта.

Аэлина засобиралась к вечеру, когда солнце окрасило небо в медовые тона. Она обняла Рейна, потом повернулась ко мне.

— Я буду навещать вас. И писать Лирианне.

— Что ей передать? — Вопрос вырвался неожиданно для меня самого.

Аэлина задумалась, постукивая пальцем по подбородку — жест, который я видел у Лирианны сотни раз.

— Что Рейн в порядке. Что ты стараешься. И... — она помолчала, — что она идиотка, если думает, что полгода что-то изменят. Вы с Рейном уже как две капли воды.

Она ушла, а я остался стоять в дверях, наблюдая, как Рейн под присмотром Марты рисует дракона углём на бумаге. Язык высунут от старания, пальцы перемазаны в угле, на носу чёрное пятно.

— Папа, смотри! Это ты!

На рисунке был кривой круг с палочками-лапами и чем-то, отдалённо напоминающим крылья. Но глаза... он нарисовал глаза золотыми точками.

— Очень похоже. — Я старался говорить серьёзно, но уголки губ предательски дёргались.

— А это мама! — Рейн нарисовал рядом звезду — пятиконечную, неровную, но старательную. — И я! — добавил он маленький кружок между драконом и звездой.

— Семья. — Марта отложила вязание, которое достала из узелка. — Дети всегда рисуют то, что для них важно.

Я смотрел на кривой детский рисунок. Три фигуры, соединённые неровными линиями. Что-то тёплое разлилось в груди, заполняя пустоту, которую я не замечал до этого момента.

Семья.

Может быть, Аэлина была права. Может быть, полгода действительно ничего не изменят.

Потому что изменения уже начались.

С первого утреннего хаоса, с запаха гари и маленького дракончика, пытающегося приготовить завтрак.

С того момента, когда я назвал его своим сыном вслух.

С каждой минутой этого странного, хаотичного, удивительного дня.
__________

Встречайте еще одну историю нашего литмоба !