Малолетка

В коридоре пахло дешёвым табаком и чем-то приторно-сладким — тем одеколоном, которым он брызгался по праздникам, будто собирался в ресторан, а не пить один на кухне. Анна бросила рюкзак у порога. Дверь в её комнату была приоткрыта, хотя она точно помнила, что закрывала её утром.

— Аня, ты?

Голос шёл из глубины квартиры, но она уже знала, что он дома. Мама в больнице до утра. Восемь часов вечера. Восемь часов сорок семь минут — она взглянула на электронное табло микроволновки, когда проходила мимо кухни. На столе стояла наполовину пустая бутылка. Рядом — гранёный стакан с мутным осадком.

Она заперлась в ванной. Щёлкнул замок, и она прислонилась лбом к прохладному зеркалу. На обратном пути, в маршрутке, ей показалось, что кто-то смотрит в затылок, но когда обернулась — только уставшие лица, качка, мутный пластик окон. Глупо.

Вода текла долго. Она стояла под душем, пока пальцы не сморщились, и слушала тишину за дверью. Он не стучал. Иногда это было хуже, чем стук.

Когда она вышла, закутанная в халат, в комнате горел свет. Она точно его выключала.

— Я дверь закрывала, — сказала она, остановившись на пороге.

Он сидел на краю её кровати. Рубашка навыпуск, мятая, две верхние пуговицы расстёгнуты, и там, где начиналась грудь, кожа была бледной и какой-то рыхлой. В пальцах — сигарета. Он не курил в квартире, мама запрещала, но сейчас мамы не было.

— Хотел проветрить. Душно.

— У меня есть форточка.

Он улыбнулся. Улыбка не поднималась выше губ. Глаза оставались тяжёлыми, маслянистыми, и они двигались по ней — от мокрых волос, по шее, там, где халат сходился на груди, и ниже, где заканчивался край махровой ткани.

Она сжала пальцы. Ногти впились в ладони.

— Выглядишь хорошо, — сказал он. Сигаретный дым тянулся к потолку, и она чувствовала его вкус на языке, хотя не открывала рта. — Мать говорит, ты всё уроки учишь. Глаза испортишь.

— Можно выйти?

— Мы не виделись. Я соскучился.

Он потушил сигарету прямо на подоконнике. Останется коричневое пятно. Мама будет тереть его содой и молчать, поджав губы. Анна смотрела, как тлеющий кончик касается белого пластика, и слышала, как внутри что-то щёлкает — не в подоконнике, в ней.

Он встал. Кровать скрипнула, освобождённая от веса. В комнате стало меньше воздуха. Она сделала шаг назад и упёрлась спиной в дверной косяк. Древесина вдавилась между лопаток — остро, отчётливо.

— Не подходи.

— Ты чего? — Он развёл руками, ладони вверх, жест открытый, почти дружеский. — Я просто поговорить.

— Поговорили.

— Анна.

Он сказал её имя так, как будто пробовал его на вкус. И шагнул.

Она ощутила тепло его тела раньше, чем он коснулся. Пахло перегаром, потом и тем сладким одеколоном, и от смеси подташнивало. Его рука легла на её плечо, пальцы — липкие, горячие — сжали ткань халата.

— Пусти.

— Ты дрожишь. Замёрзла?

— Пусти, я сказала.

Он не пустил. Вторая рука легла на пояс, там, где халат завязан узлом. Пальцы нащупали конец тесьмы, потянули.

В этот момент она поняла, что всё это время смотрела на письменный стол. На нём лежала открытая тетрадь по алгебре, ручка, закладка для книг — и нож для бумаги. Длинный, тонкий, с металлической ручкой, заточенный с обеих сторон, как кинжал. Она взяла его в прошлом году на ярмарке, выбрала потому, что ручка была холодной и тяжёлой. Хорошо лежала в ладони.

— Не надо, — сказала она. Голос прозвучал ровно, даже спокойно, и это спокойствие испугало её саму больше, чем его руки.

Он засмеялся. Тихо, горлом. Потянул узел.

Расстояние до стола — три шага. Она сделала один, уходя из-под его руки, и он, потеряв равновесие, качнулся следом. Второй шаг — пальцы коснулись холодного металла. Третий — она обернулась.

Он был уже близко. Так близко, что она видела красные прожилки в его глазах, слышала его дыхание — влажное, частое, пахнущее водкой. Его рука снова нашла её плечо, сжала сильнее, пальцы впились в ключицу.

— Дурочка, ну чего ты...

Она не помнила, как занесла руку. Только чувство: холод в пальцах, потом сопротивление. Кожа — плотная, упругая, она думала, что нож войдёт легче. Но пришлось надавить, и это движение, это усилие, было самым отвратительным из всего, что она делала в жизни. Острее, чем его руки. Острее, чем страх.

Он отдёрнулся. Сделал шаг назад, другой. Глаза стали круглыми, рот открылся, но звука не было. Потом звук появился — хриплый, булькающий, какой-то чужой. Он смотрел вниз, на свою шею, откуда торчала металлическая рукоятка. Кровь не сразу пошла. Сначала — тонкая нитка, потом шире, быстрее, тёмная, почти чёрная при тусклом свете.

Он опустился на колени. Сел на пол, привалившись спиной к её кровати. Всё ещё смотрел на неё. Взгляд стал детским, растерянным, и это было хуже всего.

— Аня, — выдохнул он. — Вызови...

Она стояла и смотрела, как кровь растекается по полу, заливается под плинтус, впитывается в ворс ковра. Пятно росло, как цветок в ускоренной съёмке — лепесток за лепестком, тёмный, бархатный, страшный.

Она не могла отвести глаз.

Потом он перестал дышать. Глаза остались открытыми, и в них отражалась лампочка под потолком — маленькая, жёлтая, дрожащая. Или это её руки дрожали.

Анна посмотрела на свои ладони. Они были чистыми. Только под ногтями — что-то тёмное. Она зачем-то понюхала пальцы. Железо. Тёплое железо и соль.

Где-то за стеной соседка включила телевизор. Знакомая музыка из старого фильма. На кухне тикала микроволновка. В комнате пахло кровью, дешёвым табаком и тем сладким одеколоном, который теперь смешивался с чем-то ещё — с тем, что не выветрится, даже если открыть все окна.

Она села на пол. Села напротив него, поджав ноги, как в детстве, когда садилась смотреть мультики. Кровь подтекала к её босым ступням, и она чувствовала, как тёплое, густое касается пяток.

— Я же сказала: не надо, — прошептала она.

Телевизор за стеной играл дальше. Время на микроволновке мигнуло и перескочило с 20:47 на 20:48.

Она сидела и смотрела, как свет в его глазах уходит медленнее, чем кровь.