Мальтийская история: воспоминание о надежде

Куда только не забрасывает судьба журналиста, но грех жаловаться (сам выбрал такую жизнь после отставки, или, может быть, это она меня выбрала?), иногда она приносит и приятные подарки. Так было в этот раз.

Я сидел на лавочке набережной города Слима. Кто-нибудь слышал о таком городе? Скорее всего – нет. Даже для большинства, кто побывал на острове, это просто район Валетты, столицы крошечного средиземноморского архипелага. Но сути моего наслаждения эти формальности не меняли. Февраль на календаре, а я снял куртку и жмурился на яркое солнце: зима, а такое приятное чувство тепла, которого сейчас не найдёшь в Москве. Закончился фестиваль российских фильмов на Мальте, я переслал по электронной почте материал в редакцию и теперь был свободен. Однако у меня оставалась ещё пара дней из командировки, которые я собирался использовать для самой примитивной релаксации: бокал местного вина, кусок кролика и чашка кофе – от жизни надо получать хотя бы частицу счастья. Периодически передо мной пробегали приверженцы здорового образа жизни, внушая ощущение движения в медленно текущей жизни, но пришвартованные рыбацкие лодки, раскрашенные в необычный для глаза ярко синий цвет, пробуждали чувство неподвижной вечности и умиротворённости. Монументальные бастионы Валетты на противоположенной стороне бухты Марсамшетт подкрепляли это ощущение. Но будь проклят этот мир! Всегда найдётся кто-то, кто изгонит вас из рая – ничего вечного на этом свете, к сожалению, не существует.

В моём кармане прозвучала мелодия смартфона, чувство умиротворения слетело, я вздохнул и вытащил аппарат наружу. На экране горел телефонный вызов: «Леонтич». Лёгкое прикосновение к зелёному кружку «Ответ», и в динамике зазвучал голос редактора новостей моего издания:

– Привет, великий знаток кинематографа! – и, не слушая моего ответа, Леонтич продолжил: – Твой материал прошёл, но раз ты там, то потрудись ещё немного для будущих поколений.

– Х-мм, конечно. Всегда готов потрудиться для будущих поколений, – ответил я, но без энтузиазма.

– Тогда навостри уши, – не слыша моего сарказма или делая вид, что не слышит, Леонтич перешёл к делу: – Ты же помнишь, что в этом году юбилейная дата Великой победы?

– Ну, помню, – хмуро ответил я.

– Не ощущаю в голосе радости, – голос самого Леонтича как раз излучал эту радость, я молчал, и он продолжил: – Собери материал о русских ветеранах войны, проживающих на острове. Но самое главное – лично встретиться с ними. Потом «тиснем» хорошую статью.

– Под каким «соусом»? – вздохнул я.

– Под каким «соусом»? – переспросил редактор, хотя прекрасно всё расслышал. – Это будет зависеть от материала, который найдёшь. В конце концов, не маленький. Можешь подвести под клише: «злая судьба забросила ветерана в далёкие края, и он тоскует о Родине». Хе-хе. Или «он освободил пол-острова от фашистов, и мальтийцы теперь чтят его как великого героя».

– Фашисты никогда не захватывали Мальту, – поправил я Леонтича.

Но того было не просто сбить с толку:

– Ну, тогда пусть не чтят, а вот в России мы бы его чтили. Короче, чего я распинаюсь перед тобой тут и трачу деньги на международные разговоры? Редакционное задание понял?

– Понял, – прозвучал мой ответ.

– Отлично. Узнаю военного, пусть и в отставке. Действуй, – не успел я ответить «угу», как в динамике зазвучали гудки.

Леонтич мужик неплохой, но даже самый родной человек может сделать что-то не то: сейчас он сорвал мою сладостную минуту медитации на берегу моря, пусть и не совсем тёплого и не совсем ласкового, но всё-таки это несравнимо с завьюженной Москвой в феврале.

Я немного покряхтел и направился в отель: «Что же, придётся «погуглить, посёрфить инет» в поисках нужной информации». Но несколько часов работы с нетбуком были потрачены напрасно: форумы, группы в социальных сетях, просто сайты – никакого упоминания о советских ветеранах войны, живущих на Мальте.

«Значит, не выполнил задание», – с каким-то мазохистским удовлетворением я захлопнул нетбук. Но через пару секунд почувствовал, что меня гложет червячок сомнения. Открыв сайт нашего посольства, посмотрел расписание: сегодня и завтра выходной.

«Ну, а что, в конце концов, теряю? Ну, немного прогуляюсь», – посмотрев навигатор, я отправился на поиски российской дипмиссии, благо находилась она где-то за Гзирой (удивительно, но тоже город, только на соседней со Слимой улице). Карта меня не обманула, и через какие-то четверть часа я уже стоял перед белой каменной оградой. Покрутив головой, увидел красные ворота и примыкающую к ним решётчатую калитку.

«Всё-таки удача существует», – подумал, заметив охранника около ворот. К нему я и направился быстрым шагом с единственным заклинанием: «Лишь бы не ушёл, из своей будки он разговаривать со мной не станет!», и я успел.

Усатый мужчина недовольно посмотрел на меня и покачал головой. Я сразу перешёл на английский:

– Мне нужен кто-нибудь из посольства.

Он, конечно, понял, зевнул и опять покачал головой:

– Сегодня приёма нет, – прозвучал равнодушный ответ.

– Но мне очень нужно, разыскиваю одного человека, – заканючил я, как можно более жалостливо, но усач, очевидно, уже привык к таким фокусам и опять покачал головой:

– Сегодня приёма нет, – повторил он с видом истукана.

«Заладил как попугай, чёрт нерусский!» – выругался я про себя, но вида не подал.

– Может быть, кто-то из сотрудников посольства мне поможет? – я продолжал жалобно просить и вытащил краснокожий паспорт. Он мельком взглянул на него и пожал плечами.

Но всё же мой удручённый вид и беспомощность сыграли свою роль: охранник махнул рукой и нарушил правила. Он кивнул на белую аскетичную коробку здания за оградой и выдал «секретную» информацию:

– У них сегодня какие-то дела, несколько сотрудников пришли на работу. Подождите, может быть, кто-нибудь выйдет и Вам поможет.

Моё лицо начало излучать такое счастье, что «усачу» стало неловко, и он быстро ретировался за калитку. Правда, по пути мужчина на секунду остановился и, грозно взглянув на меня, буркнул:

– Только отойдите от входа, – ещё мгновение, и охранник исчез за калиткой.

Я посмотрел на часы: четыре часа дня – скоро сотрудники будут расходиться. Действительно, не прошло и получаса, как дверь в ограде открылась, и на тротуаре возник молодой человек лет двадцати шести в короткой курточке и джинсах, но самое главное – узкие тёмные очки.

– Извините, не поможете мне? – обратился к нему по-русски.

Парень остановился и молча смотрел на меня, ожидая продолжения с моей стороны. И оно не заставило себя долго ждать:

– Разыскиваю ветеранов войны из России, живущих на острове. Полагаю, в посольстве имеются такие данные? – объяснил я.

– Зачем разыскиваете? – за очками чувствовалось удивление.

– Собираю материал к статье для информационного агентства… – я не успел договорить, как парень сердито перебил меня:

– Послушайте, как Вас там? У нас работы хватает и без вашей ерунды, – он приподнял очки на лоб, потом хмыкнул как будто про себя, но я всё же услышал: – Писаки…

Я тоже пристально посмотрел ему в глаза, мы скрестились взглядами – незримая дуэль состоялась: с моей стороны краткая характеристика его сексуальной ориентации, он, наверное, выдвинул гипотезу о моём сходстве с пожилыми парнокопытными. Потом каждый из нас с чувством победителя зачехлил свой «кольт»: парень опустил очки, а я развернулся в противоположенную сторону и… столкнулся с дамой, стоявшей за моей спиной.

– Извините, – пробормотал я по-английски, но в ответ услышал по-русски.

– Ничего, – на меня смотрела женщина средних лет, её круглое лицо озаряла милая улыбка.

Я хотел уже отойти от неё, как она вдруг остановила меня:

– Прошу прощения, но услышала, что Вы разыскиваете русских ветеранов войны?

– Да-а, – протянул я, немного удивлённый: «Неужели она мне поможет?»

Дама кивнула, как будто обнадёжила меня:

– Тоже работаю в посольстве, но никогда не слышала о таких людях.

«Чем же она мне тогда может помочь?» – удивление, очевидно, проявилось на моём лице. Но дама продолжила:

– Иногда посещаю церковные службы. Правда, не всегда получается, – она кивнула на здание посольства: – Работа, семья. Да и постоянного храма у русской церкви здесь нет, поэтому бываем на службах румынской или сербской церквей.

Я внимательно её слушал.

– Так вот, на службы часто приходит пожилой мужчина. Я с ним пару раз разговаривала, – наверное, на моём лице дама заметила интерес. – Этот мужчина живёт на острове «тысячу лет» и зовут его Виктор Васильевич.

– А фамилия? – в моих руках появился блокнот и ручка.

– Фамилия? – она пожала плечами. – Фамилию не знаю, не спрашивала. По возрасту, он вполне, может быть, ветераном, или, по крайней мере, может знать кого-то из этого поколения.

– А где можно найти этого Виктора Васильевича? – я оторвался от блокнота.

– Не знаю. Где он живёт, я не знаю…

– Но как же тогда мне его найти? – я растеряно взглянул на даму.

– Сегодня как раз будет проводиться вечерняя служба в церкви Дамасской иконы Божьей Матери православным батюшкой. Там, возможно, Вы его и найдёте, – моя собеседница улыбнулась.

– Вы там будете и покажите мне его? – ожидающе смотрел на неё.

– К сожалению, сегодня не смогу: у меня дела, – извинилась дама.

– Но как я узнаю этого Виктора Васильевича? – в моих глазах она, наверное, читала недоумение.

– Очень легко. Это высокий худощавый мужчина, седой, гладко выбритый. Обычно в тёмном костюме, в руках трость с тяжёлым набалдашником, – объяснила дама, затем махнула мне рукой: – Мне пора. Удачи Вам, – она хотела уже уходить.

Но я остановил её:

– Позволите мне Вас проводить?

– Спасибо, не надо. У меня муж ревнивый, – незнакомка засмеялась, потом повернулась ко мне спиной и направилась в сторону от посольства. Вдруг, вспомнив о чём-то, обернулась:

– Церковь находится на Архиепископской улице Валетты, – опять улыбнулась мне и продолжила свой путь.

«Хороший человек. А я даже не спросил её имени…» – мне стало неловко. Больше я её никогда не видел…

Вернувшись на набережную Слимы, побежал к пристани: через пять минут должен отчалить паром к Валетте. «Успел!» – с облегчением выдохнул, плюхнувшись на пластиковую скамейку полупустой палубы: не сезон.

Минут через сорок отыскал небольшой греко-католический храм, как оказалось, расположенный сразу за дворцом великого магистра. Чёрные массивные двери были открыты. Пройдя между белыми колоннами, попал внутрь церкви. Убранство храма, довольно скромное, вряд ли поразит искушённого туриста, но не за этим я сюда явился.

Мой взгляд пробегал по рядам немногочисленных прихожан – ничего похожего. «Напрасный поход. В конце концов, старик не обязан здесь находиться, – мысленно пожал плечами, потом дал себе установку: – Ещё полчаса подожду и вернусь в отель». Решив таким образом, снова завертел головой, пытаясь рассмотреть детали интерьера храма. Оглянулся назад – и вдруг увидел его. Наверное, мне следовало бы хлопнуть себя по лбу: «Так целеустремлённо вбежал в церковь, что всё самое главное пропустил по дороге».

Около входа стояло несколько стульев, и на одном из них сидел пожилой мужчина в чёрном костюме. Его руки покоились на массивном набалдашнике трости, служившей ему опорой.

«Несомненно, это он», – сделал я вывод и, направившись к мужчине, занял место рядом. Он меня как будто не замечал: так погружён был в свои мысли. Беспокоить его до конца службы не стал – всё-таки журналистское хамство ещё не до конца проникло в меня.

Ждать пришлось не долго: через полчаса всё закончилось. Мой сосед встал, и я последовал его примеру, намереваясь выйти из храма вместе с ним. Но он, тяжело опираясь на трость, направился к иконе Николая Чудотворца, я заметил в его руках свечку. Перекрестившись и поцеловав икону, он подошёл к кануну и поставил свечку за упокой. Я вышел из церкви и стоял на улице около выхода, ожидая старика. Через минуту увидел его, неспешно покидающего храм.

– Добрый вечер, Виктор Васильевич! – я подошёл к нему.

Он удивлённо вскинул на меня глаза.

– Здравствуйте, не имею чести Вас знать, – ответил он на русском с небольшим акцентом.

– Прошу прощения за беспокойство. Российский журналист, – ответил я, сразу перейдя к делу, и назвал себя и информационное агентство.

– И чем же я мог бы Вам быть полезен, милостивый государь? – его цепкие глаза изучали меня.

– Собираю материал о русских ветеранах второй мировой войны. Не могли бы Вы мне помочь в этом деле? – я вопросительно смотрел на него.

– Но я не совсем русский, – мужчина мягко улыбнулся, потом пояснил: – Всегда был и являюсь гражданином Франции, русский только по происхождению.

Мне показалось, что его морщинки под глазами тоже улыбались.

– Но Вы же воевали? – я попытался уточнить.

– В те времена все воевали: кто с бошами, кто с собой, – улыбка померкла, старик вздохнул. Он задумался на мгновение, затем в его глазах, как мне показалось, блеснула мысль: – Сейчас я устал – возраст берёт своё. Но, быть может, мы могли бы встретиться завтра? Если Вам будет угодно, – на этот раз вопросительный взгляд был направлен на меня.

Я закивал головой:

– Да, конечно. Когда Вам будет удобно?

– Не возражаете, если наше рандеву состоится завтра в восемь часов утра около колокола? – предложил мой собеседник, я не успел ответить, как он добавил, извиняясь: – Простите старика: рано встаю.

– Да, буду, – ответил я, потом улыбнулся: – Остров рано просыпается.

– Тогда покойной ночи, – мужчина развернулся и, опираясь на палку, медленно побрёл вниз по улице…

На следующее утро около восьми я подошёл к мемориалу погибшим защитникам Мальты на берегу Великой Бухты. Под куполом огромной белой беседки чернел многотонный колокол. Он хмуро молчал, как будто что-то вспоминая, но он вспомнит, обязательно вспомнит: его час пробьёт в полдень, напоминая уже нам о прошедших днях.

Я поднялся по ступеням к монументу и сверху оглядел окружающие площадки. «Вот он!» – безошибочно узнал нового знакомого. Тот стоял спиной ко мне, опираясь на ограду вдоль обрывистого берега. Быстро сбежав со ступеней, подошёл к мужчине.

– Здравствуйте. Извините, если заставил ждать, – поздоровался я.

– Доброе утро, – он повернул голову в мою сторону. – Нет. Не беспокойтесь. Гуляю. Сегодня прекрасная погода.

Я посмотрел на небо, усеянное низкими облаками. Старик заметил мой взгляд, улыбнулся, его впалые щёки немного округлились.

– Прекрасная погода для нас, если нет дождя и сильного ветра, – тут же пояснил он.

«Так мало нужно для прекрасной погоды на Мальте», – вспомнил я лёд и сугробы, покрытые грязной кашей от московских «пробок».

Мой знакомый (кстати, ещё не узнал его фамилию) кивнул на лавочки перед монументом:

– Пройдёмте туда. Там нам будет удобнее.

Я понимал, что долго стоять ему тяжело, и мы зашагали к лавкам. В это время здесь было пустынно: вездесущие китайские туристы ещё не проснулись. Мы расположились с краю одной из скамеек.

– Я так и не представился, – старик посмотрел на меня. – Виктор Васильевич Ракитов, – взяв небольшую паузу, продолжил: – Но это для русских. На самом же деле Викто́р Ракито́ф, – он сделал ударение на последних слогах имени и фамилии, – гражданин Франции от рождения и полагаю, – он вздохнул, – уже и до смерти. Действительно, принимал участие в событиях блокады острова в сороковые, – он замолчал и посмотрел на колокол. Тот продолжал молчать.

– И много здесь ветеранов русского происхождения? – я задал вопрос.

Ракитов взглянул на меня и покачал головой:

– Я таких не встречал. Служил в британских конвоях: англичане, австралийцы, новозеландцы, немного французов и, конечно, сами мальтийцы.

– А после войны? – прозвучал очередной мой вопрос.

– После войны меня война уже не интересовала, – Ракитов поморщился, его улыбка улетучилась.

– Понимаю, – кивнул я, хотя ничего не понимал.

– Может быть, пройдём в кафе? – он посмотрел в сторону улицы, уходящей в центр города. – Я знаю поблизости одно. Приглашаю на чашку кофе, – мой новый знакомый встал, как будто вопрос был решён, и двинулся в город.

– Спасибо за приглашение, – я встал и последовал за ним.

Пустое кафе встретило нас тишиной: сегодня выходной, раннее утро, посетителей немного. Но вскоре нам принесли по чашке кофе и вазочку с медовой выпечкой.

– Почему Вы не прогнали меня, как обычно делают с надоедливыми писаками? – напрямую спросил я старика, отхлебнув глоток ароматного напитка.

– Вчера был в клинике. Сколько мне ещё осталось? – он задумчиво помешал своё кофе, хотя сахар не клал. Я молчал, ожидая продолжения.

– Может быть, так оставлю последний след? – Ракитов перевёл взгляд с чашки на меня. Я молчал.

– Время стирает всё. Сотрёт и меня, и мою историю, – мужчина потёр ладони о чашку, пытаясь согреть их.

– Надеюсь, Вы не будете против? – я достал смартфон и открыл интерфейс диктофона.

Старик равнодушно посмотрел на мой аппарат:

– Как Вам будет угодно, – согласился мой собеседник.

Мой палец нажал на указатель «Запись», индикатор начал отсчёт времени.

Я вытащил пачку и попытался достать сигарету, но, вспомнив, что курение в кафе запрещено, затолкал её назад.

– Как же Вы попали на остров? – первое, что мне пришло в голову.

– Действительно, как я попал на Мальту? Почему остался? Ведь по происхождению я русский, по паспорту – гражданин Франции. Но это длинная история. Жизнь иногда бросает нас из стороны в сторону – страшные моменты. Кто-то переживает их, кто-то нет, – задумчиво произнёс он

– Но Вам повезло. Вы выжили, – заметил я.

– Да, повезло, – вздохнул старик и посмотрел на чашку. – Но кому-то удача была не так благосклонна.

Казалось, мужчина собирался с силами, словно перед прыжком в ледяную воду. И он решился! Взял чашку, сделал небольшой глоток и заговорил:

– Родился в Париже, в семье эмигрантов из России – как вы любите говорить – первой волны. Мой отец служил учителем словесности в одной из гимназий Петербурга, но после большевистского переворота он с матушкой уехал из страны. Матушка была уже в положении. Сначала в Берлин, потом во Францию, в Париж. Почему он уехал из страны, отец не любил говорить: уехал и уехал. Из коротких реплик, иногда проскальзывающих между родителями, я понял, что на него были какие-то компрометирующие материалы у тайной полиции большевиков. Он был обречён, и у него не было другого выхода, как бежать, что он и сделал. Это было не сложно: в то время десятки тысяч русских покидало свою северную родину. Через десять лет, когда стало ясно, что ничего в России не вёрнётся назад, родители обменяли свои нансеновские паспорта эмигрантов на гражданство Франции. Так появился на свет гражданин Французской Республики – Викто́р Ракито́ф.

Как у эмигрантов в Париже дела у родителей не заладились, поэтому в поисках лучшей доли они переехали в Нант, где отец устроился портовым грузчиком. Матушка пошла в прачки. М-даа, – старик задумчиво постучал пальцами по столу, – учитель словесности – портовый грузчик, каких только метаморфоз не разыгрывает наша жизнь! Родители постепенно вживались в новую реальность, в новую родину. Отец через несколько лет даже получил должность смотрителя в порту.

Я взрослел, закончил школу. Мои родители были рады за меня: их сын поступил в школу гидрографии в Нанте на судового механика торгового флота. Впереди маячили радужные надежды, – рассказчик вздохнул, – но всё изменилось первого сентября тридцать девятого года: началась война. Гитлер напал на Польшу, Франция и Великобритания объявили войну Германии. Воронка ада открылась, увлекая в себя миллионы и миллионы людей, и мы были не исключением.

Я всё-таки достал сигарету, но закуривать не стал, начал мять её в пальцах. После минутной паузы Ракитов продолжил:

– Я всегда был удачливым человеком: Господь благоволил мне. Пока шла «странная война», успел окончить морскую школу и получить квалификацию судового механика. Весной сорокового года благодаря протекции одного из руководителей профсоюза портовых рабочих, спасибо отцу, поступил на службу во французский торговый флот, на небольшой сухогруз «Бретань», курсировавший по Па-де-Кале. Матушка пришла на пристань, чтобы проводить меня в первый рейс. Отец плохо себя чувствовал и не смог попрощаться со мной. «Не беда, – думал я, – когда вернусь назад, они обязательно встретят меня вдвоём». Почему-то матушка не улыбалась. Издалека не видел её глаз, но мне казалось, что она плакала – она плакала и махала мне рукой. «Это от счастья», – опять успокоил себя и, схватившись одной рукой за борт судна, другой замахал ей в ответ.

В таких случаях обычно говорят: «Если бы я знал… Если бы я знал…». Даже, если бы я знал, разве можно было что-то изменить? Полагаю, нет. Иногда мне кажется, что мы бежим по лабиринту, и наш крест – пройти этот лабиринт: кто-то проходит с высоко поднятой головой, кто-то – ползущим на животе. Каждый выбирает свою чистоту помыслов и деяний. Когда закончится наш земной путь, Господь оценит нас по делам нашим на предначертанной нам стезе…

Маршрут рейса «Бретани» предусматривал заход в Дублин, потом в Гавр. Обычные задержки с погрузкой и выгрузкой груза. Затем судно должно было отправиться в Гибралтар.

Я был доволен: мой первый рейс – и такой сложный. Это давало мне возможность пройти очередную хорошую судовую практику: я сутками не вылезал из трюма. Главный механик – Папаша Гийом – оказался неплохим наставником. Под его руководством я копался в топливопроводе, дизеле и прочих узлах двигателя.

В мае «Бретань» уже стояла на рейде Гибралтара. Экипаж сухогруза отправился на берег – отдохнуть и развлечься. А я – как ещё «непросолившийся моряк» – остался на вахте. Единственным развлечением на мостике оставалось радио, передававшее на английском какую-то радиопостановку по Агате Кристи. Я неплохо знал английский: сказывались отсутствие снобизма к иностранным языкам, что присуще коренным французам, и мои посещения боксёрского клуба британских моряков в порту Нанта. Мой взгляд лениво блуждал по серой скале города: «Завтра тоже прогуляюсь по его улочкам. Выпью стаканчик хереса», – сладко потянулся.

Вдруг радиоспектакль прервался. Диктор голосом, не предвещающим ничего хорошего, объявил о чрезвычайных новостях. Я повернулся к динамику, как будто пытался увидеть события, о которых сухо вещал мужской голос: немцы прорвали фронт в районе Арденн и переправились через Маас, ожесточённые бои под Седаном и в Нидерландах… Бомбёжки городов… В зачитываемом списке промелькнул Нант. Я привстал. Неприятный холодок пробежал внутри: как там отец и мать? «Буду надеяться, что с ними всё в порядке», – попытался отогнать неприятные мысли.

Вечером с берега вернулись остальные члены экипажа. Моряки были в недоумении: что происходит? В ответ звучали неутешительные сводки с фронтов: пала голландская цитадель Эбен-Эмаэль, бомбардировка Роттердама, боши подошли к Антверпену, после ожесточённых боёв союзники оставили рубежи на канале Альберта.

Наш сухогруз был зафрахтован английской компанией для перевозки продуктов для армейских частей на севере Франции, но в связи с резким изменением положения на фронте, очевидно, планы командования союзников изменились, что и повлияло на решение британцев по использованию нашего судна: о нас просто забыли на какое-то время. Среди команды росло раздражение и нервозность. В нас горело только одно желание – поскорей вернуться домой, к родным и близким. Я был не исключением и даже представить себе не мог, что скоро стану этим исключением…

Погода на южном побережье Андалузии стояла жаркая – ни облачка, только палящее солнце – но меня бил озноб. Я сидел на палубе, обхватив руками голову, в руках – мятая бумажка с записью телефонограммы на английском: «При налёте на Нант погибли супруги Ракито́ф, Василь и Мари».

Да, я несколько раз ходил в портовое управление. Да, я уговорил послать запрос на уточнение сведений о гибели родителей. Ответ пришёл быстро – спасибо коллегам отца – с той же записью: «При налёте на Нант погибли Ракито́ф Василь и Мари». Мне стало тоскливо: даже похоронить их не успевал – нас разделяли границы и километры.

А потом была апатия. Громкоговоритель продолжал доносить до нас вести с фронтов: Голландия капитулировала, оккупирована Фландрия, немцы форсировали Шо, союзники отступали – мне было безразлично: смотрел на окружающую обстановку словно сквозь иллюминатор подводного скафандра. Мне казалось, что этот мир уже не имеет ко мне никакого отношения, живя по своим законам. Однако скоро и эти законы были нарушены: судно поступало в распоряжение королевских военно-морских сил – так нам объявил представитель английского командования в Гибралтаре.

Радио сообщало о капитуляции Бельгии.

На корабле началась «революция». Если бы не капитан и несколько солдат, сопровождавших британского офицера, то кто-то обязательно бы полетел за борт.

Капитан покинул судно вместе с англичанами. Через пару часов он вернулся и объявил о решении союзного командования (но мы прекрасно понимали, что за всех союзников здесь принимали решения только британцы), что мы имеем право покинуть «Бретань» и вернуться во Францию.

Моряки, злобно ругаясь, бросились в каюты собирать вещи. На палубе остались только я, Папаша Гийом и капитан. Невзирая на присутствие старших офицеров, позволил себе вольность – сел на палубу, опершись спиной на ящик, но никто как будто не заметил моего нарушения субординации. Старший механик смотрел на море, капитан разглядывал судно. Из открытого окна рубки доносился голос диктора: «В результате упорных боёв наши войска…», мой мозг отказывался дальше слушать.

Наконец, командир нарушил затянувшееся молчание:

– Твоё решение, Гийом?

– Разве это что-то изменит? – старый моряк цыкнул зубом. – Лучше, кэп, скажи, что ты будешь делать?

Капитан молчал, потом мягко погладил борт судна и повернулся ко мне:

– А ты, Викто́р, почему не собираешь вещи?

Что ему ответить? Возвращаться во Францию? К кому? Даже на похороны не успел. Из динамика доносился голос английского диктора: «…Доблестный флот Его Величества нанёс сокрушительный удар…». Пустое сотрясание воздуха. А во рту – только горечь.

– Остаюсь, – выдохнул я, не глядя на капитана.

– Кэп, мы остаёмся, – улыбнулся Папаша Гийом, но получалось это у него как-то невесело.

Посмотрел на него: его глаза, выглядывающие из-под морщинистых век, не улыбались.

– Как знаете, как знаете… – капитан развернулся к нам спиной. Немного постояв, направился к мостику, на полпути остановился, обернулся к нам: – Прощайте.

Вдруг он снял фуражку и резким движением метнул её в воду.

«…Французские войска перешли в контрнаступление под Седаном…», – звучал нарочито торжественный голос диктора из радиорубки.

Смотрел на спину удаляющегося капитана. Его летний китель напоминал мне белый флаг, вывешенный исчезающей реальностью. Укол пробил даже мою апатию. Мир в иллюминаторе стал другим: с детства привычные люди вдруг превратились в незнакомых существ со своими законами поведения, которые мне не дано понять…

К вечеру судно опустело: команда отправлялась на берег, капитан спустил французский флаг и, аккуратно свернув его, последним спустился в шлюпку.

Продолжал сидеть на горячей палубе, не поднимая головы. Ещё пять минут назад моряки проходили с чемоданами и баулами, смотрели на нас, обменивались шутками в наш адрес: «Сколько пенсов обещано от «ростбифов»?» В моём мозгу никак не могло уложиться: почему оставшиеся верными долгу остаются в меньшинстве и даже становятся объектами насмешек?

Посмотрел на Папашу Гийома – тот равнодушно смотрел вслед уходящей шлюпке. Уплывающие моряки что-то кричали ему и махали руками.

– Почему ты остался? – спросил его.

Стармех вытер мозолистые руки чистым платком – привычка моториста: постоянно вытирать руки, даже если они чистые, – потом он отвернулся от моря, поднял глаза на пустой флагшток.

– Наверное, потому что я марселец, и бошев не переношу на дух, – ответил Папаша Гийом.

– А англичане лучше? – не удержался я от колкой реплики.

Он не ответил – пожал плечами и отвернулся к морю…

Вечером на «Бретань» прибыла группа матросов. Все они были французами с разных судов. Их всех объединяло только одно: они решили остаться под британским флагом. Но их была настолько мало, что англичане смогли скомплектовать экипаж только нашего небольшого сухогруза. Новые члены экипажа были людьми разными, но настроение у них было одинаковое: угрюмые лица, молчаливость.

Последним прибыл новый капитан и представитель английского штаба в Гибралтаре, который и представил нам командира. Разношёрстный строй потёртых матросов с торговых судов встретил это назначение лёгким смехом и язвительными шуточками в кулак.

Перед нами стоял высокий худощавый мужчина, лет тридцати пяти – сорока в чёрной форме королевского флота. Из-под помятой фуражки торчали вихрастые рыжие волосы. Впалые щёки и нос с горбинкой производили некое впечатление хищности в его облике, однако глаза контрастировали с этим: они улыбались, или, точнее говоря, насмешливо искрились. «Странный капитан», – сделал я свой вывод.

«Лейтенант Джордж Моро», – так представил нашего капитана штабной офицер. «Во всяком случае, корни у него французские», – не мог не отметить я, хотя нельзя было сказать, что у меня возник к этому какой-то интерес: «Из семьи эмигрантов. Впрочем, как и я».

Но среди новоявленных членов экипажа это вызвало очередную волну шуточек и присвистываний: «Под кислым британским флагом ведут вперёд нас беглецы». Однако, как мне показалось, капитан не заметил этого, или просто не обратил внимания. Офицер штаба вытащил из свёртка флаг, и вскоре на флагштоке нашего сухогруза заколыхался «Юнион Джек». Это действие погасило игривость настроения матросов: теперь все окончательно поняли, что они попали в новую для себя роль.

Капитан обратился к нам на беглом французском без малейшего акцента:

– Экипажу быть готовым к выходу завтра в море. О времени сообщу завтра. Старшему помощнику, – он перевёл взгляд на невысокого круглого мужчину с большими залысинами в тропической морской форме, мужчина стоял с краю в нашем строю, – провести распределение матросов по выполняемым обязанностям. Всем ознакомиться с судном, Старпому проверить управление, – он посмотрел на Папашу Гийома: – Старшему механику проверить двигатель, – в девять вечера доложить о готовности к выходу. А теперь Ваша очередь, месье Леруа, – капитан кивнул старпому и отправился со штабистом к трапу, и вскоре катер унёс их к берегу.

Папаша Гийом махнул мне рукой, и мы направились в машинное отделение, остальные матросы, недовольно бурча, остались на палубе выслушивать указания старпома…

В девять вечера Папаша Гийом ушёл докладывать на мостик о готовности двигательной установки к выходу в море. Через час он вернулся. Человек он был немногословный, но немного поделился первыми впечатлениями о новом капитане: как специалист – что-то знает, насмешлив – любит язвить и подтрунивать, завтра в полдень выходим в море – курс неизвестен.

Так прошёл мой первый день под британским флагом.

На следующее утро после погрузки припасов и ящиков со снарядами к зенитным орудиям судно направилось в открытое море – курс зюйд-ост. Мы шли в караване ещё с шестью транспортниками в сопровождении трёх эсминцев и одного крейсера. Через несколько часов хода курс был изменён – ост. Куда точно идёт судно, экипажу не говорили. Об этом знал только капитан, но он молчал.

Но на следующий день бывалые моряки – несколько таких было и в нашем экипаже – уверено прогнозировали: «Марсельская цыганка лучше не нагадает – на Мальту идём». Эту догадку подтвердил и Папаша Гийом. Новость меня не огорчила, не обрадовала: «На Мальту – так на Мальту», – мне было всё равно.

Ночными дежурствами в машинном отделении меня часто посещала мысль: «Почему всё-таки остался, а не вернулся во Францию?» Ответа не находил: «Из чувства патриотизма, о котором по прошествии лет будут говорить с высоких трибун? Или из чувства малодушного приспособленчества, о котором говорили сейчас?» А может, у меня сработало элементарное чувство самосохранения сознания: в Нанте меня ждали могилы родителей и разрушенный дом, где они снимали небольшую квартирку (все деньги шли на моё обучение), там меня ждало чувство вины и тоски. Неосознанно я стремился отвлечься от саморазъедания – служба во флоте давала мне шанс справиться с внутренней болью… Или всё-таки что-то другое?

Через трое суток морского перехода мы увидели Мальту. Из водной глади поднимались отвесные утёсы, лишённые растительности; кое-где виднелись жилые постройки. Но поразила меня столица острова – Ла-Валетта. Её огромные бастионы казались продолжением самой толщи скал, на которых покоился город. Во Франции я повидал немало крепостей, но эта производила особый эффект. Воображение уже рисовало местных жителей циклопами, сумевшими воплотить в камне саму вечность.

Караван медленно вошёл в Великую Гавань Ла-Валетты для разгрузки, и вскоре наше судно пришвартовалось к одному из транспортных причалов. Портовые краны начали поднимать привезённый нами груз, но рабочих в порту не хватало, и нам пришлось переквалифицироваться в грузчиков и такелажников. Так продолжалось несколько часов, до самого вечера. Разгрузив, наконец, судно, и кое-как помывшись из шланга, я свалился на свою лавку в каюте и провалился в глубокий сон усталости, даже похрапывание Папаши Гийома не могло помешать мне.

Следующее утро принесло мне странное пробуждение, я как будто вынырнул из омута, но это не было пробуждение ото сна – что-то другое, даже поначалу не мог объяснить. Мне показалось, что мир вокруг меня изменился. Я отмахнулся: «Просто хорошо выспался – банальное объяснение». К тому же к нам приехал флотский кассир с небольшой охраной и нам – о, чудо! – заплатили денежное содержание вперёд. В моих руках оказалось целых пятьдесят фунтов. Довольный Папаша Гийом спрятал деньги в свой глубокий карман: «В Марселе я смогу позволить себе кое-что». Он хитро подмигнул мне.

Но я имел иные мысли по поводу траты денег. Наш рыжий капитан построил экипаж и объявил нам о нашей дальнейшей судьбе: судно становится на приписку в Ла-Валетте и участвует в транспортировке грузов для союзнических войск на Мальте; команда может квартироваться в городе с вахтенным дежурством на корабле и утренними и вечерними построениями. Довольные моряки отправились в каюту, чтобы подготовиться для выхода в город. У двигателистов была отдельное помещение рядом с машинным отделением. Папаша Гийом валялся на своей лавке, читая какую-то замусоленную книжку.

– Собираюсь в город, – заявил я. – Посмотрю себе комнату.

– Зачем? Напрасная трата денег, – поморщился мой наставник. – Тебе что, на судне мало места?

Я достал чемодан из-под лавки и начал вытаскивать приличную одежду для выхода в город.

– Не хочу проводить всю жизнь в сырости, – парировал я его, на первый взгляд, разумные доводы.

– Понимаю, – хмыкнул Папаша Гийом. – Дело молодое, хочется погулять, – мужчина похлопал себя по круглому брюшку и снова уткнулся в какое-то бульварное чтиво.

Я надел белые брюки, рубашку точно такого же цвета и парусиновые туфли. Отдыхавший на лавке стармех на минуту оторвался от книжки, смерил меня взглядом и цокнул языком: «Каков щёгол! Местные девицы разорвут тебя при дележе!» Он засмеялся глубоким басом, пока не зашёлся хриплым кашлем. В ответ я вежливо улыбнулся его комплименту и хотел уже покинуть каюту, как Папаша Гийом остановил меня:

– Зайди к кэпу. Может быть, он знает к кому в порту обратиться, где можно снять жильё в городе.

Капитана Моро я встретил палубе – он был в майке и фуражке; жмурясь на солнце, разглядывал бастионы, окружавшие бухту.

– Прошу прощения, сэр, разрешите обратиться, – я смотрел на спину Моро. Тот обернулся, его насмешливый взгляд пробежал по мне:

– Чего тебе?

– Случайно не знаете, где можно узнать что-нибудь о сдаче комнат в городе, сэр? – я задал свой вопрос.

– Ого, Викто́р! Зачем? В этом облачении все комнаты Ла-Валетты будут твоими. Особенно среди дамского общества, а остальные аборигены выселятся сами, – капитан скрестил руки на груди. Насмешка в его прищуренных глазах мешала мне понять, воспринял ли он серьёзно мой вопрос. Я пожал плечами:

– Простите, сэр. Поищу сам.

– Не торопись, матрос, – он сдвинул фуражку на макушку, – зайди в портовое управление, найди сублейтенанта Канинхена. У него есть адреса неплохих квартирок. Правда, после второго стакана виски все комнаты становятся дворцами, – капитан хохотнул, но потом всё-таки объяснил, где находится портовое управление.

Двухэтажное здание, куда я попал по подсказке капитана, напоминало муравейник. Мне с трудом удалось разузнать местонахождение мистера Канинхена: на первом этаже, в дальнем коридоре возле кладовки. В этом направлении я и отправился на поиски необходимого мне офицера.

Пришлось немного поблуждать по запутанным коридорам, прежде чем, наконец, нашёл похожую потёртую дверь. Толкнув её, очутился в крошечной полутёмной каморке. Через несколько секунд мои глаза привыкли к сумраку помещения, и я разглядел – нет, наверное, сначала расслышал по лёгкому похрапыванию – лежащего на столе человека.

Я громко закашлял – никакой реакции. Тогда громко спросил:

– Мистер Канинхен?

В ответ невнятное бурчание.

– Сублейтенант Канинхен? – почти прокричал я.

Человек за столом резко поднял голову.

– Так точно, сэр! – бодрый голос выкрикнул ответ.

Мужчина привстал, стараясь принять бравый вид – насколько это у него получалось. Теперь я мог рассмотреть своего визави: невысокого роста, кругленький мужчина с большой лысиной – только остатки волос над ушами забавно топорщились в разные стороны; морская майка обтягивала заметное брюшко.

Однако, рассмотрев нежданного посетителя, он расслабленно хрюкнул и плюхнулся на стул. Канинхен потряс головой, и на его лице появилось осмысленное выражение. Ещё раз внимательно окинув меня взглядом, он недовольно произнёс:

– Чего надо? – не дожидаясь моего ответа, громко добавил: – Не мешай работать! Чёрт знает, что происходит!

Меня охватило непреодолимое желание рассмеяться, но я с трудом сдержался. Прочистив горло, спросил:

– Мой капитан посоветовал обратиться к Вам по поводу аренды приличной комнаты в городе.

Хозяин каморки строго посмотрел на меня:

– Какое судно?

– «Бретань», – коротко ответил я.

– А тогда понятно, почему говоришь с акцентом. Лягушатник, значит, – на его лице почему-то появилась довольная улыбка, потом он её убрал, снова приняв строгое выражение.

– Кто капитан? – допрос ещё не закончился.

– Лейтенант Моро, – очередной мой ответ.

– Этот сукин сын вернулся? Дьявол его раздери! – глаза Канинхена заблестели.

– Да, он на судне, – я пожал плечами.

– Ух, морская плесень. Он мне должен десять фунтов, – его нос, похожий на сливу, возмущённо зашевелился. Но это длилось недолго. Не прошло и пяти секунд, как он уже довольно потирал руки.

– Пускай, только попробует отыграться, – но потом, вспомнив о моём присутствии, поднял на меня маленькие глазки: – Матрос, ты играешь в покер?

– Нет, не играю, – мой ответ, пожалуй, его удивил.

– Не играешь? Такой большой, а не играешь! Как ты будешь служить на флоте? Не представляю, – Канинхен печально вздохнул.

– Простите, я по-другому поводу, – попытался напомнить ему о цели моего визита.

– Да, помню-помню. Комнату для тебя… – он махнул рукой и полез в стол, откуда достал листок с записями, затем бросил мне карандаш и заляпанную чем-то сальным бумагу. Водрузив на свой мясистый нос маленькие очки, Канинхен принялся диктовать адреса, а я пытался успеть всё записать.

Он начал произносить имена домов, я вскинул голову:

– Дом «Милое местечко»? Здесь у домов нет номеров?

– Ты же в Англии, матрос. Ну, или почти в Англии, – хмыкнул Канинхен.

Наконец, сублейтенант закончил диктовать свой список.

– Прогуляйся, посмотри, – он расслаблено откинулся на спинку стула – стул скрипнул.

– Спасибо, мистер Канинхен. До свидания, – я уже собирался уходить, но был остановлен возгласом хозяина комнаты:

– Как тебя зовут, матрос?

– Викто́р, – назвал своё имя.

Канинхен хохотнул:

– Надеюсь, Гюго?

Я вежливо улыбнулся и покачал головой.

– Да, уж, на горбуна ты не похож. Скорее на этого, как его? – мужчина смешно сморщил лицо в напряжённом воспоминании.

– Фэб де Шатопер, – подсказал я, криво усмехнувшись.

– Вот, вот – де Шатопер, – радостно закивал он головой.

Я развернулся, открыл дверь и вышел, услышав в спину:

– Прощай, Викто́р де Шатопер!

Захлопнувшаяся за мной дверь выключила смех Канинхена. Спрятав бумагу с адресами в карман, я торопливо зашагал по коридорам в поисках выхода. Всё-таки эта сутолока меня раздражала, хотелось покинуть портовое управление.

На улице вздохнул полной грудью: после душного помещения свежий морской бриз принёс приятное облегчение. Раскинув руки в сторону, я потянулся и направился в город, время от времени спрашивая у прохожих дорогу к первому адресу в моём листке. Забавно, но на Мальте, действительно, каждый жилой дом имел своё имя…

Бродил по городу уже несколько часов, заглядывая в разные дома, рассматривая различные комнаты, расспрашивая хозяев. Беззаботная прогулка по незнакомому городу немного отвлекла от неприятных мыслей: узкие мощёные улочки, старинные здания, торговые лавки, магазинчики, странные люди, неспешно проходящие мимо меня по своим делам или сидящие в маленьких кафе на набережной. Почему странные? Ответа у меня не было – просто они были не французы, а это значит – странные. Среди снующих людей встречались и англичане, но к ним я уже привык в Нанте и во время заходов в британские порты, когда проходил стажёрскую практику в морской школе. Но два часа прогулок по Ла-Валетте чудесным образом примирили меня с окружающей обстановкой – всего лишь шумный городок, как где-то в Лангедоке. Но одна деталь городского антуража расстраивала мои мысли: огневые позиции противовоздушной обороны – периметры, обнесённые мешками с песком и торчащие стволы зенитных установок. Тяжёлый след далёкой войны преследовал людей даже здесь – на краю цивилизованного мира. Это действовало угнетающе, а после трагедии с родителями воспринималось особенно болезненно.

Обошёл уже пять комнат, но не нашёл ничего подходящего: то очень маленькие, то неподходящий вид из окна, то плесень в туалетной комнате. Пока, наконец, не наткнулся на мадам Марго, пожилую даму лет шестидесяти, невысокую сухую старушку очень энергичного и делового характера, но не это было главное: мне понравилась сама комната, находившаяся в старом доме «Святой Николай». Это была небольшая меблированная комната с видом на тихую улочку, уходящую к бухте Марсамшетт. Наверное, мне будет приятно пить чашку утреннего кофе, рассматривая кусочек моря вдали. Это соблазнило меня окончательно. Цена, озвученная мадам Марго, окончательно убедила меня сделать свой выбор: восемь фунтов с учётом моих возможных отсутствий как моряка.

По соседству со мной находилась ещё одна комната, которую занимала девушка по имени Найдин – так мне объяснила квартирная хозяйка, сейчас девушка куда-то ушла. «Она тихая и спокойная, и не будет Вам в тягость», – объяснила мне мадам Марго. Я поверил ей (а какие основания у меня не верить ей?), заплатил требуемую сумму и стал обладателем ключа от квартиры в столице острова на целый месяц.

Я, не раздеваясь, в туфлях, вытянулся на мягкой кровати. После каютских лавок это было такое удовольствие. Мой взгляд упёрся в побелённый потолок: «Ещё месяц назад кто мог предсказать мне, что окажусь в центре Средиземноморья и буду рассматривать чёрные деревянные балки, пересекающие потолок, а мои родители и моя страна будут…», – нет, мне не хотелось об этом думать. На тумбочке стоял громкоговоритель, но включать его не хотелось: боялся новостей. Услышал скрипучий звук поворота ключа в замке двери по соседству. Вскочив с кровати, подбежал к выходу из своей комнаты и выглянул в коридор, но успел увидеть только со спины стройную брюнетку в платье с широкой длинной юбкой с цветным рисунком. Дверь в её комнату захлопнулась, так и не дав мне разглядеть детали облика моей соседки, но я не собирался покидать этот мир завтра – у меня ещё будет время познакомиться со своей соседкой. Но, с другой стороны, так ли мне это нужно? С этой мыслью снова упал на койку. За стеной включили радио. «К чёрту!», – я встал и вышел из комнаты. Захлопнув дверь квартиры, направился к лестнице, в это время моих ушей коснулось: «Союзные войска героически отражают наступление немецких войск в направлении Дюнкерка …» Спустился с третьего этажа, на котором располагалась моя комната, и снова попал на улицу, ведущую к набережной бухты. Что делать дальше? Мои ноги затопали по направлению к морю.

Дойдя до набережной, оглянулся по сторонам и увидел кафе с деревянной вывеской. Большие облезлые буквы – наверное, зелёного цвета – «Кафе у бухты» зазывали присесть за столик с видом на море. Что же неплохое предложение, трудно было отказаться. Полшиллинга, и на моём столе появился бокал вина и кусок ветчины. Полосатый тент слегка колыхался над головой, скрывая меня от яркого мальтийского солнца, но я всё равно жмурился. Иногда открывал глаза, рассматривая бастион острова Мануэля с уже привычными стволами орудий, направленными в такое безоблачное небо; местные мальчишки прыгали с пирса в ещё холодную воду, казалось, что я слышу их радостный визг.

«Время лечит, время лечит…» – повторял как заклинание и даже начал верить в это. На противоположенном берегу увидел церковь, опять неприятно пробежал холодок внутри: родители всегда и везде будут со мной.

Так протекал мой первый день на Мальте. Я продолжал сидеть на уличной площадке кафе, изредка бросая взгляд на проходящих мимо людей. Ничего примечательного я в них не находил. Мне они напоминали итальянцев: озабоченные делами, но не спешащие, коренастые, темноволосые, усатые, но это касалось как мужчин, так и женщин (ну, разве что кроме усов). К тому же, сейчас, в полдень на набережной было немноголюдно, да и за столиками кроме меня никого не было. Поэтому я отвёл взгляд на противоположенный берег, где по оживлённой набережной резво носились повозки, запряжённые ослами и лошадьми. Иногда их расталкивали редкие автомобили.

Когда мой взгляд вновь вернулся к набережной перед кафе, что-то изменилось. Сразу не понял. Прошло несколько секунд, прежде чем сообразил: на тротуаре, недалеко от кафе, появилась девушка с большим чемоданом. С растерянным видом она крутила головой, как будто пытаясь понять, что происходит, потом повернулась к бухте и уставилась на море.

«Странная какая-то дамочка», – пробежала у меня первая мысль. Поскольку окружающая обстановка для меня уже не представляла интереса, то сосредоточил своё внимание на странной девушке. Судя по всему, она устала. Поставив чемодан, девушка села на него. Подперев голову рукой, она смотрела на воду.

Мой внимательный взгляд пару минут изучал новый объект на набережной: девушка среднего роста с неплохой фигурой была одета в летний костюм, состоявший из длинной широкой юбки и приталенного жакета с широкими лацканами, на ногах светлые туфельки на невысоком каблуке. Её лица не разглядел: на голове девушки покоилась небольшая белая шляпка без полей, но с опущенной вуалью, кружевные перчатки дополняли её туалет.

«Возможно, это француженка», – предположил я. Что навело меня на эту мысль? Очевидно, расцветка её костюма: белый в крупный чёрный горошек – на первый взгляд, рисунок для провинциальной обывательницы, но для безупречного покроя и элегантности, с которой костюм сидел на даме, расцветка становилась идеальной. Всё это заставляло подумать о парижском ателье.

Мне стало любопытно, и я решился. В конце концов, мне было двадцать с небольшим, и я был галантен как истинный француз. Встав, направился к сидящей на чемодане девушке. Она сначала не заметила меня, поэтому, когда услышала мой голос, вздрогнула и повернулась ко мне. Посмотрев на меня снизу вверх, она приподняла вуаль шляпки-таблетки. Теперь можно было разглядеть её лицо. На меня смотрела девушка лет двадцати – двадцати трёх с большими карими глазами. Овальное лицо, сужающееся к низу, небольшой подбородок, тонкие тёмные брови, контрастирующие с цветом волос, и прямой аккуратный носик дали мне повод сделать глупое заключение: «Несомненно, она красива! – конечно, в молодости мы все эксперты в таких вопросах. – Только что она делает в этом забытом даже войной месте?»

– Мадам, могу Вам чем-то помочь? – повторил ещё раз свой вопрос по-французски.

Её губки удивлённо приоткрылись, обнажив белые зубы:

– Вы француз? – наконец, вымолвила она, не вставая со своего чемодана. Шапка едва достигавших плеч светлых волнистых волос, собранных в причёску а-ля Даниэль Дарьё, упрямо противостояла налетавшему с моря ветерку. – Боже правый, не думала встретить здесь соотечественника, – она смотрела на меня беспомощными глазами.

Настоящий галл не только галантен, он ещё и рыцарь, готовый умереть ради дамы без раздумий.

– Мадам… э-ээ, простите? – я вопросительно смотрел на незнакомку.

Та смущённо улыбнулась:

– Надэж, – она на мгновение опустила глаза, но потом тут же опять посмотрела на меня. – Надэж Растиньяк.

– Мадам Растиньяк? Э-ээ, Вы из… – сразу на ум пришла избитая ассоциация, хотя я тут же остановил себя, но она всё поняла и сама закончила за меня:

– Вы хотите сказать: из «Человеческой комедии»? Отвечу, нет, у Бальзака был Эжен де Растиньяк», – девушка недовольно нахмурилась, по-видимому, не в первый раз столкнувшись с шуткой по поводу своей фамилии.

Понял всю глупую неуместность своей несостоявшейся остроты. Наверное, мои уши мгновенно покраснели, девушка улыбнулась. Я затараторил:

– О, простите, мадам Растиньяк. Прошу меня извинить. Разрешите представиться: Викто́р Ракито́ф, – мои уши ещё больше покраснели. «Дьявол! Как нехорошо получилось! Тоже мне кавалер!» – корил себя.

– Что Вы! Не стоит, – она продолжала улыбаться мне, и я воспрянул духом.

– Что у Вас произошло? – я переступал с ноги на ногу.

Девушка подперла щёки кулачками и, глядя на рыбацкие лодки, пришвартованные в бухте, поведала свою историю:

– Плыла из Тулона в Триполи через Геную, но наш пароход задержали английские катера, и вот нас препроводили для досмотра в Ла-Валетту: пароход ведь итальянский, – она пожала плечами.

– А что Вы делаете здесь? На набережной? – спросил я, но тут же опять понял бестактность своего вопроса. – О, простите за мой допрос, мадам Растиньяк, – машинально выставил вперёд открытые ладони в жесте извинения.

– О, нет, – Надэж продолжала смотреть на море. – Взяла в порту кабриолет…

«Всё-таки, только парижанка может назвать старую портовую колымагу кабриолетом», – усмехнулся про себя.

– …но гостиница оказалась заполненной, извозчик взял сто франков… – продолжала девушка.

«Сто франков!» – я присвистнул.

– …и, не дождавшись меня, уехал. Вот и всё, – закончила мадам Растиньяк и обернулась ко мне. На меня доверчиво смотрели широко распахнутые глаза.

– Позвольте Вам помочь, мадам Растиньяк, – как можно искренне я изобразил участие в судьбе несчастной девушки.

Она благодарно посмотрела на меня, хотя благодарить меня пока было рано: я ничего ещё не сделал.

– Могу показать комнаты для аренды, где Вы можете остановиться до того, как Ваш пароход отправится в Триполи, – мне нравилась роль спасителя попавшей в беду соотечественницы, и вот, подхватив её чемодан, я повёл свою новую знакомую по адресам сублейтенанта Канинхен.

По дороге беседа у нас не получилась: девушка всё больше молчала, а я рассказывал о погоде и особенностях сдаваемых в наём комнат. Мы прошли дом «Святой Николай», где находилась моя комната, я показал ей свои окна. Она устало пошутила:

– Вам здесь, наверное, лучше, чем в Нанте?

«Лучше, чем в Нанте?» Вспомнил родителей, для которых родной город стал могилой. Возможно… Вслух ничего не ответил.

Ходить нам пришлось недолго: в нескольких кварталах от моего дома мы нашли неплохую комнату с балконом на втором этаже и окнами на тихую улочку. Доброжелательные хозяева – пожилая пара – из соседней квартиры радушно приняли новую постоялицу.

Я не стал докучать мадам Растиньяк – ей надо было привести себя в порядок и отдохнуть – и отправился гулять по городу в поисках новых ощущений от незнакомого места.

Но первое впечатление от мощных рыцарских бастионов уже прошло, милые старинные дома из светло-жёлтого песчаника внушали спокойствие и умиротворение. Хотелось сесть во внутреннем дворике какого-нибудь домика и забыться навсегда – других впечатлений я не нашёл.

Но время шло, и мне надо было возвращаться на судно к вечерней поверке.

После поверки на «Бретани» остался вахтенный, остальные члены команды разбрелись кто куда: по ресторанчикам, кафе или пабам. Я последовал их примеру и, найдя на улице святого Павла рыбный ресторанчик, позволил себе ужин с бокалом белого вина. Шумные людские ручейки, растекающиеся по мостовым, уносили вдаль мысли о войне, грохочущей в моей стране. Да к тому же вино было чересчур великолепным – это уж поверьте мне как французу с берегов Луары. Сидел и пил приятный напиток, бокал за бокалом, пока не почувствовал расслабленность во всём теле, глаза закрывались сами собой.

Глаза закрывались всё чаще и чаще, и к своему стыду передо мной всё чаще и чаще стал возникать образ увиденной на набережной девушки – Надэж (странное имя!) Растиньяк (не менее странная фамилия!). Как я мог вообще думать о девушке, когда ещё десять дней назад погибли мои родители. Действительно, было очень совестно перед собой. Но чем больше думал о ней, тем сильнее рождались аргументы в моё оправдание: одинокое беззащитное создание в незнакомом городе! Какой надо быть скотиной, чтобы не помочь ей. «Всему виной моя отзывчивость, – постановил я, потом вздохнул: – Что же, спасибо родителям: таким воспитали».

Единственное, что меня немного коробило в воспоминаниях о Надэж: она ни разу не поправила меня при обращении к ней «мадам» – значит, она замужем? «Какая разница! Ты же помогал бескорыстно!» – буквально прокричала моя совесть. «Да, конечно. Какая-то чепуха лезет мне в голову, – оправдался я перед собой. – Наверное, из-за вина – вино здесь такое», – снова нашёл причину своих постыдных мыслей.

Вдруг кто-то потряс меня за плечо – это оказался официант:

– Думаю, Вам пора, – раздался его мягкий голос.

Вяло кивнув ему, расплатился и покинул нетвёрдой поступью ресторанчик, намереваясь попасть в дом «Святой Николай» на улице Сент-Джонс, где меня ждала мягкая постель. Но это оказалось не так просто, я петлял по узким тёмным улочкам, иногда спрашивал у прохожих дорогу, они махали куда-то рукой, я шёл, но попадал опять не туда.

«Дьявол! Мою улицу утащили в преисподнюю», – выругался про себя, но от этого нужная улица не появлялась. Тогда решил логически приступить к решению навигационной задачи: необходимо пройти к набережной бухты Марсамшетт, а дальше двигаться вдоль моря и наткнуться на улицу, ведущую к дому. Осталось дело за малым – правильно выбрать направление к западной окраине города. Вскинул голову: небо ясное, полярная звезда хорошо видна. Значит, север там; мои ноги повернули налево, взяв правильный курс на запад. «Лево руля, право руля», – корректировал я траекторию своего движения, пытаясь не наткнуться на углы домов на пустынных улицах. До поры, до времени мне это хорошо удавалось, пока не попал на очередную безлюдную улицу, напоминавшую скорее ущелье. «Зато удобно держать равновесие», – раздвинув руки, я мог почти коснуться противоположенных стен старинных домов.

Свет луны разбился на маленькие осколки, рассыпавшиеся на тысячелетней мостовой. Но любоваться камнями, отполированными до блеска каблуками прохожих, мне не позволили женские возгласы, раздавшиеся впереди.

Вскинул голову: в десяти метрах от меня стояли два матроса. Их фигуры заслоняли от меня, судя по голосу, женщину. Я не мог не возмутиться – но их было двое. Вспомнив свои боксёрские приёмы, незаметно приблизился к морякам, благо их смех заглушил мои шаги, и нанёс сильный боковой удар в голову одного из них. Раздался громкий вопль, и он завалился на своего товарища.

Не видя практически ничего, я схватил руку женщины и – крикнув: «Бежим!», – поволок за собой. Через пару десятков метров понял, что лечу вперёд, и только её рука не даёт мне завалиться лицом на мостовую. Позади нас остались крики английских моряков, но женщина почему-то смеялась. Мы завернули за угол – я полностью потерял ориентацию. Раздался звук открываемого замка, и я попал в тёмное помещение: шаг, ещё один, впереди оказались ступени – падение. Не помню…

Открыв глаза, увидел потолок – тот самый, который рассматривал сутки назад, – побеленный с чёрными деревянными балками: надо мной парил потолок моей съёмной квартиры. Почувствовал некую иллюзорность окружающей обстановки. Пошевелил руками, ногами – всё в порядке, только болела голова.

«Союзные войска мужественно отражают атаки вермахта на оборонительных рубежах вдоль pек Сомма и Эна…» – голос диктора за стеной окончательно привёл меня в чувство. Вспомнил об утренней поверке на «Бретани».

Резко вскочив с кровати, бросился к шкафу – там висела униформа. «Настоящий моряк, – подумал про себя, увидев аккуратно сложенную на стуле вчерашнюю одежду: – Упал без памяти, но брюки лежат как надо». Через полчаса уже был на палубе нашего транспортника. Капитан осмотрел наш неказистый строй. Его взгляд остановился на мне.

– Кто-то неплохо вчера отдохнул, – лицо Моро скривилось, – но теперь у них появится шанс поработать. Пока «Бретань» стоит на причале, мотористы работают в доках – помощь в ремонте судов. Там и отдохнёте, – капитан ухмыльнулся.

Так я с Папашей Гийомом попал в доки Ла-Валетты. В масленой робе и кепке провёл день в сухом доке, где помогал местной ремонтной бригаде копаться в двигателе английского торпедного катера.

Сидя на ведре, промывал прокладки и крепёж в керосине, а мои мысли постоянно возвращались ко вчерашним событиям: кто была эта женщина… или девушка? Разглядеть я её не сумел. Как я попал в свою комнату, а потом и в кровать? Ответов я не находил – одни догадки.

Вечером, приняв импровизированный душ из шланга, обдавшего меня солоноватой водой, отправился в город. На этот раз в мои планы не входили приключения в подворотнях старых кварталов, и я решил навестить свою знакомую – Надэж Растиньяк. Отыскать её дом не составило труда: я запомнил дом «Милый уголок» по моей же улице Сент-Джонс. Темнота ещё не наступила, и дверь в подъезд была открыта, вошёл внутрь и поднялся на третий этаж. Встал перед дверью, немного помялся прежде, чем постучать, но всё-таки, наконец, решился и пару раз стукнул кольцом, висевшим на двери, и… остался ждать, прислушиваясь к тишине.

Вскоре послышались лёгкие шаги, дверь приоткрылась и выглянула женская головка. Это была Надэж. Увидев меня, она улыбнулась и открыла дверь настежь. Мои губы растянулись в ответной улыбке, но это не было данью вежливости: видеть эту милую девушку мне, действительно, доставляло удовольствие. Она пригласила меня войти внутрь.

В маленькой прихожей горела тусклая лампочка, свет от которой позволил мне рассмотреть Надэж: платье в крупную серую клетку с большими оборками на плечах и груди, широкий пояс, серые туфельки. Но не это главное. Казалось, что она искренне радуется моему приходу, даже хлопнула в ладоши:

– Как мило, что Вы зашли, месье Викто́р!

Я зарделся от смущения: «Неужели она ещё помнит моё имя?»

Дверь в её комнату была открыта, и мне не составляло труда увидеть краем глаза открытый чемодан около кровати. В её скромном жилище ничего не изменилось. Заходить туда мне не хотелось: боялся чувства неловкости, оставшись с неё наедине. Поэтому пошёл ва-банк и выпалил:

– Мадам Растиньяк, позвольте пригласить Вас в кафе на чашку кофе.

Она немного удивлённо посмотрела на меня, мне даже показалось, что как-то расстроено. Боясь получить отказ («Может быть, я ей не нравлюсь?») или быть неверно истолкованным («Очередной навязчивый ухажёр?»), тут же продолжил:

– У меня здесь никого нет. Францию мы оставили почти одновременно, и неожиданно попали на остров, о котором никогда не задумывались, – я пожал плечами: – Просто хотел узнать, как Вы устроились.

Облако недоверия слетело с её лица:

– Хорошо, давайте выйдем в свет, – она посмотрела в сторону комнату. – Подождите.

Через минуту мы покинули её квартиру, на моей спутнице появилась шляпка-вуалетка, ажурные перчатки, в руке – маленькая дамская сумочка.

Кафе «случайно» оказалось тем самым – «Кафе у бухты», около которого я познакомился с Надэж. На этот раз заведение было заполнено, и мы с трудом нашли столик в тёмном углу без вида на море. Я галантно выдвинул стул для девушки.

– Всё равно море рядом – оно с нами, – Надэж как будто прочла мои мысли и присела на скрипучий стул, потом добавила: – Разве Вам как моряку не наскучило море? Мне кажется, Вы его должны ненавидеть: бескрайнее и скучное, и ещё – мокрое, – иронично улыбнулась.

Я сел напротив и улыбнулся в ответ:

– Море не может наскучить – оно живое, а всё живое не может быть однообразным. Можно сутками сидеть неподвижно, любуясь океаном.

– Месье Викто́р, Вы романтик! – по её лицу порхала беззаботность.

Официант принёс салат из кролика и налил красное вино.

На этот раз моя знакомая была более разговорчива: она устроилась в новом для неё жилище, узнала, где рынок, но режим экономии воды подействовал на неё удручающе.

– Вместо воды, Вы можете использовать местное вино, – попытался пошутить, Надэж вежливо улыбнулась. «Шутник из меня не очень», – попрекнул себя.

Сама она оказалась, как я и предполагал, из Парижа, её отец служил в министерстве иностранных дел. Взглянул на свои руки: под ногтями виднелись несмываемые чёрные пятна от мазута. «Девушка из высшего общества. Забавно», – невесело подумал.

Невольно вспомнил утреннюю болтовню с сублейтенантом Канинхеном: возможно, ей и шёл образ Флёр-де-Лис, но вряд ли простой моряк мог стать для неё Фебом де Шатопер. Внутренний голос насмешливо подразнил меня: «Лучше ищи свою Эсмеральду!» Что я мог ему ответить? «Нелепые социальные предрассудки, которые мы сами себе создаём», – буркнул про себя. Это всё, что приходило на ум. Однако это было не самое худшее в моей знакомой.

Наша беседа не могла не коснуться цели её поездки в Триполи.

– Да, – она вздохнула. – Мой муж, Жорж, служит во французском консульстве в Триполи. Он работает там меньше года, точнее два месяца. А поженились мы за месяц до его отъезда…

Мне стало не по себе, внутри стало пусто – ощущение падения со скалы: я срывался вниз, а Надэж оставалась. Она что-то говорила, улыбалась, снова говорила, но я ничего не слышал: её губы шевелились беззвучно для меня. То смотрел на неё, то опускал глаза на бокал с вином – хотелось другого. Другого? Другого – это стакан виски, а затем второй… Но их не было – пришлось сконцентрироваться и вернуться в реальность – тоскливую реальность.

– …Вот я и села на пароход из Тулона в Триполи, – снова в моих ушах появился её голос. Она сделала паузу: – …Это Вас расстроило, месье Викто́р? – на её лице появилась тревога.

Это меня расстроило? Мне стало неприятно от самого себя: потерять недавно родителей и ухаживать за милой девушкой? Во рту появился противный привкус, потянулся к бокалу и попытался смыть его вином. Вежливо улыбнулся Надэж:

– Нет, ничего, мадам. Вспомнил о родном городе, – соврал я.

– О, да! Как я Вас понимаю, – она отвернулась в сторону моря. – Знаете… – парижанка вдруг резко повернула голову в мою сторону, её широко распахнутые глаза доверчиво смотрели на меня. – Почему мы на Вы? Для Вас я просто Надэж.

Ещё минуту назад я был бы счастлив от такого предложения Надэж, но сейчас это не имело никакого значения, хотя, конечно, на моём лице появилось выражение признательности.

– Если Вы… – я запнулся. – Если ты позволишь, то для тебя я просто Викто́р.

Очень хотелось добавить: «Простой моряк с торгового судна», но сдержался. Какое я имел право выливать наружу желчь разочарования? Моя знакомая ничего мне не обещала и ничем мне не обязана. И я подавил в себе эту юношескую глупость, попытавшись вести себя как можно более непринуждённо: «Надеюсь, она ничего не заметила». И вскоре снова услышал, что говорит Надэж.

– …Я уже соскучилась по Парижу, – она взглянула мне в глаза, – на этом острове камней и песчаника. Поэтому так приятно встретить здесь соотечественника.

Я сжал вилку в руке: «Ну, как же не обещала? Один только её взгляд – это уже обещание, как для альпиниста – желанная горная вершина».

– Наша квартира – в XVI округе, недалеко от Булонского леса. Мне нравилось там гулять. Сейчас там так хорошо, – она мечтательно закатила глаза, через секунду её взгляд снова вернулся ко мне. – А в Нанте есть городской парк для отдыха?

– Да, горожане отдыхают в Иль-Фейдо, пикники на лужайках, – вздохнул я: XVI округ – не для простых моряков из Нанта.

– О, да. Мы с Жоржем тоже часто устраивали пикники, – она медленно провела пальцем по столу, как будто что-то рисуя. Возможно, что-то из прошлого. Повисла пауза.

– Я познакомилась с Жоржем на работе у отца. Как-то зашла к нему передать книги из дома, а у него в кабинете сидел Жорж – по каким-то вопросам службы. Отец представил его: «Жорж Лаваль из департамента Северной Африки». Жорж был очень мил, – Надэж продолжала рисовать, слегка касаясь пальцем поверхности стола.

Такого рода воспоминания не доставляли мне никакого удовольствия, но я вежливо уточнил, поддерживая беседу:

– В документах, конечно, остаётся девичья фамилия, но почему не представляешься как мадам Лаваль?

Она посмотрела на меня, улыбнулась:

– Слишком привыкла к своей фамилии, – девушка опустила глаза на бокал вина. – Хочу оставаться независимой. Глупо? Да? – она посмотрела на меня вопросительно.

Я пожал плечами:

– Почему же глупо. Если так пойдёт дальше – женщины получат даже избирательные права.

Она беззвучно рассмеялась:

– Понимаю, что глупо … но что делать? – она развела руками, продолжая улыбаться.

Так ещё полчаса порхала наша лёгкая беседа – так могло показаться со стороны, но в моих же ушах звучал скрип старой портовой тележки, набитой рыбой. Поэтому я с облегчением покинул кафе, провожая Надэж домой. Мы шли тёмными улочками, освещаемыми скудным светом, пробивающимся сквозь решётки оконных ставней: «Почти как дома, в Нанте».

Конечно, мадам мне нравилась, даже чересчур. Но всё это должно продлиться недолго: пройдёт день, другой, и она отправится к мужу в жаркий Триполи, я её больше не увижу и скоро забуду. Она как будто подтвердила мои мысли:

– Мой пароход скоро отправится в Триполи. Викто́р, я прошу тебя проводить меня, – повернув голову в мою сторону и не увидев восторга, быстро добавила: – Понимаю, что у тебя работа в порту, но если есть такая возможность … мне будет очень приятно помахать кому-то на берегу. Пароход «Ливорно».

Что я мог ответить? Конечно, я заверил её, что обязательно провожу. Ну, что же, последний жест галантности. В конце концов, я же с берегов Луары.

Мы подходили к двери её дома, настало время прощаться. Она обернулась ко мне.

– Викто́р, если я не уплыву завтра, мы можем посидеть вечером в кафе, – она как будто хотела загладить несуществующую вину, мне стало неловко и стыдно за свои идиотские мысли – я обещал, что обязательно зайду к ней. «Скоро парижанка исчезнет из моей жизни. И мы оба это знаем. Хотя для неё – это просто желание скрасить унылость пребывания на этом островке», – усмехнулся про себя, вспомнив: Фэб де Шатопер останется один! Кто бы мог подумать, что Мальта надолго станет для неё вынужденным пристанищем подобно Собору Парижской Богоматери для Эсмеральды.

По возвращении домой мне хотелось сразу лечь в постель и забыться глубоким сном, но я заставил себя всё-таки зайти к соседке. Постучал в дверь, подождал, никто не ответил. В её комнате тихо бурчал громкоговоритель: «Танковые части вермахта пытаются прорвать оборону французских войск в районе Шалон-сюр-Марна. Союзные армии мужественно отражают…» Шагов или какого-либо движения не услышал. Постояв ещё немного, вернулся в свою комнату, разделся и лёг.

Однако через несколько минут моих безуспешных попыток заснуть за приоткрытым окном послышались шорохи. Я встал, открыл окно настежь и выглянул наружу. На меня смотрели два светящихся близкопосаженных глаза. Пару секунд мы ошарашено смотрели, не мигая, друг на друга, пока я не разглядел, что передо мной кот, обыкновенный кот, лезущий по изогнутому стволу прилепившегося к стене дерева.

– Привет, – поздоровался с ним, животное в ответ фыркнуло.

– Понял, ты не в настроении, – перевёл для себя его ответ: поболтать не получится.

Осознав, что я не представляю для него опасности, кот деловито продолжил свой путь и вскоре заскочил в полуоткрытое окно соседней комнаты, мелькнув рыжей шерстью в отблеске луны.

«Значит, у соседки проживает кот», – сделал нехитрый вывод и отправился в постель. Уже около полуночи раздался хлопок входной двери, шаги в коридоре, затем в соседней комнате.

«Загадочная соседка вернулась», – подумал сквозь сон, перевернулся на другой бок и снова заснул…

На следующее утро, направляясь в портовые доки, спросил у возившихся неподалёку такелажников о пароходе «Ливорно». Те махнули рукой в сторону стоящего на рейде судна с чёрными бортами. «Ливорно» будет стоять здесь ещё тысячу лет», – со смехом добавили они, я понятливо кивнул: «Британская система медлительна и инерционна», и продолжил свой путь в доки. Сегодня мы должны спускать на воду катера, надо торопиться.

Думать о чём-то стороннем не успевал: топливопровод, похоже, забился после нашей чистки – надо же случиться такому «везению». Но лучше этому произойти сейчас, чем в открытом море. Мы провозились ещё полдня, но работу всё-таки выполнили. Я вытирал ветошью блестящие от машинного масла руки.

«В результате ожесточённых боёв немецким войскам удалось прорваться к оборонительным рубежам на Сене. Части экспедиционного корпуса и французская армия перешли в контрнаступление по ликвидации прорыва войск противника…», – вещал громкоговоритель на стене склада. Я сел на раскалённую от солнца бочку. Мой зад ничего не чувствовал: «Значит боши уже на Сене. Всё кончено – это просто агония». Наверное, я всё-таки ненастоящий француз. Мои руки бросили ветошь: «Перекати-поле. Терять свою страну у нас в крови». Побрёл в раздевалку, обернулся – Папаша Гийом остался стоять, засунув руки в карманы робы и запрокинув голову вверх, подставляя лицо средиземноморскому солнцу. Что он говорил? «Бошей в Марселе не будет». Но я уже не был в этом уверен.

Вечером этого же дня я стоял перед дверью Надэж. На этот раз у меня было совсем другое настроение: любящая супруга спешит воссоединиться с любимым мужем. Зачем я здесь? Зачем я ей? Но, может быть, я постоянно путаю собственные желания с действительностью. «Просто помогаю девушке, попавшей в затруднительное положение», – повторял как заклинание.

На пороге появилась Надэж. Она пригласила меня внутрь. На ней было надето тоже платье, что и вчера. Поэтому резкое изменение выражения на её лице по сравнению со вчерашней встречей было особенно заметно. Она машинально посмотрела на подол юбки, потом в сторону чемодана, стоящего около стены, затем отвела взгляд в сторону, стараясь не встречаться со мной глазами. Ни малейшего намёка на улыбку. Я не мог не спросить, что явилось причиной её настроения. Дама отошла к окну, повернулась ко мне спиной. Вытянулась как струна, смотрела молча на окна противоположенного дома.

– Была сегодня в порту, – она опять начала отрешённо водить пальцем по стеклу, – пароход задержан на неопределённое время, итальянцев интернируют на Сицилию или в Ливию. Нас возьмёт на борт пароход, идущий из Александрии в Триполи через Ла-Валетту.

– Прекрасно, Надэж, – я пожал плечами. – Ты уплывёшь к любимому мужу. Только на другом судне.

Девушка повернулась ко мне лицом, сцепив пальцы рук перед собой.

– Ты не понимаешь, Викто́р. Пароход будет только через неделю, – она смотрела на свои руки.

Я был обескуражен такой новостью, но что можно сделать в такой ситуации? Только успокоить. Тем более, что парижанка начала нервно ходить вдоль окна.

– Не надо так расстраиваться, Надэж. Ты всё равно уплывёшь в Триполи, только теперь через семь дней, – высказался я, попытавшись придать своему голосу спокойную уверенность.

Она застыла около окна, снова посмотрела на меня. Надэж приподняла брови, отчего внешние уголки её глаз опустились. На её лице я прочёл скорбное сочувствие уже к себе как к умалишённому.

– Викто́р, ты слышал последние новости? – не дожидаясь моего ответа, она продолжила: – Немцы приближаются к Парижу. Кому теперь нужны какие-то французы, затерявшие на скалах в море?

– Успокойся, Надэж. Двадцать лет назад во время Великой войны боши тоже приближались к Парижу, но были разбиты маршалами республики. И сейчас они призваны премьером снова в строй, чтобы вновь доказать силу французской мощи. Линия Мажино для немцев непреодолимый рубеж, – я вещал этот пропагандистский бред под её пристальным взглядом. Она молчала, пока я говорил.

– Викто́р, ты в своём уме? – её взгляд скользил по моему лицу. – Какие маршалы? Столетние выжившие из ума старики? Линию Мажино уже обошли. А мощь будут демонстрировать в предместьях Парижа беженцы из Пикардии и Шампани?

Её поучения меня разозлили: «В конце концов, что может понимать эта папина дочка из XVI округа о жизни? Её коробит, что она встречает меня в одинаковом платье – вот горе! Я её успокаиваю, как могу, и я же полноценный идиот!»

Мои бурлившие мысли были перебиты очередными её причитаниями. Она опять начала ходить вдоль окна, сжав кулачки:

– Что же будет с родителями? Ведь они остались в Париже!

– Ничего не будет. Столицу не бомбят. Боёв за неё, очевидно, не будет. Подойдут, потопчутся в Венсене, заберут всё вино с Лотарингией и Эльзасом в придачу и уберутся к своим мюнхенским свиньям, как это было семьдесят лет назад при Бадингете, – мне всё это надоело, и я, нарушая все правила приличия, невежливо плюхнулся на стул и вытянул ноги. Хотелось сплюнуть от души, но это был бы слишком даже для меня. Она замерла и уставилась на меня круглыми глазами.

– Викто́р, что ты такое говоришь? Что ты понимаешь?! Они там, в адовом котле немецкой чумы, а ты здесь рассуждаешь об этом, как об очередном историческом анекдоте!

Это было последней каплей переполнившей чашу моего терпения, и я взорвался:

– Исторический анекдот? – зло посмотрел на неё. – Четыре недели назад при бомбёжке Нанта погибли мои родители. Что ты скажешь об этом анекдоте?

Я замолчал, продолжая смотреть на неё. Надэж попятилась назад, к окну, подоконник остановил её. Она схватилась руками за него, несколько секунд молча смотрела на меня немигающим взглядом, затем резко развернулась лицом к окну, распахнула оконные рамы и перегнулась через подоконник. Я испугался: мне показалось, что она хочет выброситься из окна. С возгласом «Надэж, остановись!» бросился к ней. Один миг, и её талия оказалась в моих руках. Она застыла. Несколько секунд мы стояли неподвижно. Наконец, прозвучал её голос:

– Отпусти.

– Да, – тихо ответил я и отошёл назад к стулу.

– Мне стало дурно, – она всё ещё стояла ко мне спиной. – Хотелось свежего воздуха.

– Простите, мадам, я не о том подумал, – я перешёл на «Вы», укоряя себя за излишнюю несдержанность: устроил скандал с практически незнакомой дамой. Глупейшая ситуация! – Пожалуй, я должен уйти. Простите, мадам, – я уже намеревался идти к выходу, когда она развернулась ко мне лицом. Широко распахнутые глаза блестели, зрачки бегали по мне.

– Постой, Викто́р.

Я остановился. Она напряжённо сглотнула, потом истерично выпалила:

– Прости меня, прости меня. Я не знала. Но какая разница! Какая разница! Люди гибнут, гибнут! Родные, близкие, незнакомые! Они безвозвратно исчезают!

Девушка села на кровать, закрыла лицо, раздались всхлипы, сквозь которые слышалось непрекращающееся: «Прости меня, прости меня…» Её плечи тряслись.

Я сделал шаг к ней, но потом остановился, начал топтаться на месте, не зная, что делать. Наконец, решился и подошёл к ней. Обнял её за плечи, она уткнулась лицом мне живот. Я молчал – просто не знал, что сказать, – но через несколько минут она затихла. Слабым движением оттолкнула меня. Я отошёл назад. Посидев немного, Надэж вздохнула, встала, прикрыв руками лицо; сняла полотенце с вешалки и направилась в туалетную комнату, бросив мне по дороге:

– Подожди меня. Прошу.

Я сел на стул, ожидая даму, хотя самое большое моё желание сейчас было уйти и больше не видеть её. Но я остался, и она вернулась. Застенчиво улыбнулась мне.

– Прости, Викто́р. Я сорвалась. Мне надо на воздух, лучше на набережную. Надеюсь, ты проводишь меня?

Что я мог ответить?

– Конечно, Надэж. Пойдём, – прозвучал мой ответ.

Мадам надела вуалетку, прикрепив её заколкой к пышным волосам, припудрила лицо. Я наблюдал за ней: такая милая обыденность – молодая женщина, приводящая себя в порядок. Теперь мне почему-то не хотелось её оставлять. Надэж взяла перчатки, и мы покинули её квартирку…

Молчаливая прогулка вдоль набережной бухты Марсамшетт, пара бокалов вина и чашек кофе. Она думала о своём, я незаметно наблюдал за ней. Надэж смотрела перед собой, иногда шевеля губами, как будто проговаривала мысли. Но истерик у неё больше не случилось. Я проводил её домой и вскоре был уже в своей комнате.

За стеной бодро бормотало радио: «В результате успешно проведённой флотом Его Величества операции удалось эвакуировать через Канал части британских, а также французских и бельгийских войск, находившихся под Дюнкерком…» По-моему, теперь счёт шёл на дни – развёртывалась хроника смерти «милой Франции». Странное чувство тебя охватывает, когда начинаешь понимать, что твоя страна – нет, скорее мироощущение, которое придавала тебе родина, – исчезает. Это чувство я бы назвал пустотой внутри и потерей ориентиров вокруг себя…

Услышал шорохи за окном. «Рыжий кот возвращается в комнату соседки», – догадался я и заснул. Сквозь сон послышались звуки открываемой двери, шаги: «Сама соседка вернулась». И снова – забытьё сна.

Следующее утро не принесло ничего нового: всё та же работа в доках, всё то же солнце, чёрные борта парохода «Ливорно» всё так же маячили на рейде Великой Гавани.

После нехитрого обеда в соседней закусочной – кусок вяленой колбасы и порции бобов – мы, наконец, завершили ремонт катеров. На завтра запланировали ходовые испытания, и нас отпустили домой. Помывшись и переодевшись, заспешил на свою улицу Сент-Джонс. Немного поваляюсь с книжкой, что приобрёл на рыночном развале и пойду слоняться по вечернему городу – все мои нехитрые планы.

Однако жизнь вносит свои коррективы. Войдя в коридор, направился к себе, но не успел вставить ключ, как открылась дверь соседней комнаты, и на пороге возникла её хозяйка (во всяком случае, я так подумал: ну, а кто ещё это мог быть?). Вскоре в этом у меня уже не было сомнения – после её ответа на моё приветствие.

– Здравствуйте, мисс Найдин.

– Привет, морячок, – она насмешливо взглянула на меня.

При дневном свете, падавшем из небольшого окна в коридоре, у меня появилась возможность рассмотреть мою соседку. Её слегка прищуренные глаза искрились чёрными угольками, рассматривая меня. Я не остался в долгу и уставился на неё. Девушка лет девятнадцати-двадцати, тёмные волосы вздымались копной на голове, спускаясь волнами до лопаток, прямой тонкий нос, овальное лицо, маленький рот, загорелая кожа. Чем-то она напоминала цыганку, хотя для меня южный тип женщин почему-то всегда ассоциировался (в хорошем смысле, конечно) с этим бродячим народом. «Эсмеральда», – невольно улыбнулся я. В проёме двери около её ног возникла усатая рыжая мордочка. Кот посмотрел на меня равнодушным взглядом и мяукнул: «Мы уже знакомы». Значит, вместо козочки у моей Эсмеральды жил рыжий кот.

– Как тебя зовут, морячок? – насмешка не покидала её лица.

– Викто́р, – ответил я, потом добавил: – Викто́р Ракито́ф, – и почему-то смутился.

– Странно, не могу понять… Ты француз? – по её лицу нельзя было догадаться, это плохо или хорошо? Но простота её поведения заставила меня ответить ей что-нибудь задиристое:

– Вообще-то, русский.

Несколько секунд она недоверчиво разглядывала меня, потом всё-таки изрекла:

– Русский? Откуда ты здесь взялся?

Я был рад: мне удалось поразить заносчивую девицу, причём одним только словом.

– Откуда взялся? – теперь уже на моём лице царила насмешка. – Пришёл на пароходе, – ответ мой был прост.

– На каком пароходе? – на её лице лёгкое недоумение. Чувствовалось, что девушка пытается понять явление здесь странного иностранца.

– На французском – «Бретань», – прозвучал следующий мой ответ.

– Понятно, – наконец, сообразила брюнетка. – Ты из этих, из эмигрантов. Помню в раннем детстве на Мальту приходили пароходы с беженцами из России, какое-то время в городе попадались русские. Затем практически все перебрались во Францию.

Я не ожидал от неё такой эрудиции, поэтому удивлённо приподнял брови.

– Да, примерно так.

Но потом, вспомнив о вежливости, открыл дверь своей комнаты и пригласил Найдин внутрь. В ответ она только заразительно рассмеялась, слегка запрокинув голову назад. Мне казалось, что даже её чёрные кудри хихикали с ней в унисон. Но это продолжалось недолго. Девушка снова стала серьёзной, однако насмешка осталась в её глазах.

– Что я там не видела? – и сама ответила на свой вопрос: – Всё видела, – озорно сверкнув глазами, добавила: – И даже тебя, морячок.

– Меня? – озадаченно уставился на неё, насмешка в её глазах приобрела налёт загадочности.

Но чем больше я смотрел в них, тем яснее мне становилось, кто передо мной. «Ну, конечно», – я хлопнул себя по лбу.

– Ты та самая незнакомка, с которой я убегал от пьяных моряков! –догадался я.

Она ответила коротким смешком.

– Ага. Бедные английские моряки. Пытались проводить девушку домой. В результате они получили по уху, а девушку у них похитили, – она махнула рукой над головой. – Ну, что же. Приглашаю в кафе как своего спасителя, – закончив смеяться, заявила она.

Я не возражал и предложил «Кафе у бухты», на что получил возмущённый отказ.

– Ну, уж нет. Мы не будем сидеть в заведении, где я работаю официанткой.

– Хорошо, – быстро согласился. – Тебе виднее, как местной жительнице.

Она покровительственно взглянула на меня, и мы покинули нашу квартиру, направившись в закоулки Старого города. Петляя среди старинных домиков, я уже потерял счёт поворотам, когда, наконец, мы наткнулись на маленькое заведение, располагавшееся на первом этаже типичного мальтийского домика: обветренный песчаник, синие ставни, дощатые двери. За окнами заметил несколько столиков, покрытых клетчатыми скатертями, плетеные стулья. Хотел уже зайти, когда моя спутница меня остановила.

– Давай лучше посидим снаружи – обожаю наши мостовые, – Найдин указала на пару столиков на улице, а сама зашла внутрь.

Пожав плечами, согласился и занял один из столиков, ожидая её возвращения. Пока, задрав голову, рассматривал окружающие дома, девушка выскочила передо мной как из-под земли – даже не успел вскочить и учтиво выдвинуть ей стул, как она уже всё проделала это сама.

– Здесь неплохо готовят кролика. Я договорилась, ты получишь самый вкусный кусок. Ты рад? – её чёрные глаза требовали только положительного ответа, и я, конечно, его дал.

– Обожаю наших кроликов, – передразнил я Найдин.

Не пройдёт и года, как мне будут сниться в самых сладких снах блокадного города кусочки мальтийского кролика под винным соусом. Но сейчас я не ценил этих подарков судьбы.

Девушка издала короткий смешок:

– Ага, тебе передастся их сила и храбрость.

Однако сначала нас ждали мороженое и белое вино. Официант в белой короткой куртке поставил перед нами по бокалу и розетке холодного десерта. Она одарила высокого худощавого мужчину обворожительной улыбкой.

– Филиппе, ты великолепен сам и то, что ты приносишь, всегда великолепно.

Мужчина, которого она назвала Филиппе, растянулся в улыбке.

– Найдин, ты и есть великолепие нашего острова.

– Ты льстец, Филиппе, – улыбнулась довольная Найдин.

– О, Найдин! Если бы не жена и трое детишек, тебе бы от меня не уйти, – рассмеялся мужчина, потом грозно посмотрел на меня. – Если обидишь её, тебе не сдобровать, – потом улыбнулся и направился внутрь кафе.

Я не удержался и тут же спросил:

– Кто этот официант?

Найдин взглянула на уходящего мужчину.

– Филиппе старый знакомый. Он каждый день приходит на рынок, иногда болтаем с ним, – она кивнула на кафе. – Это его заведение.

– И он работает официантом? – сделал удивлённое лицо.

Девушка пожала плечами.

– Сейчас мало клиентов – он работает за всех, – Найдин опустила глаза к стоящему перед ней мороженому. – Давай лучше попробуем, что он нам принёс.

Она ещё не успела вкусить первую ложку лакомства, как уже зажмурилась от удовольствия.

– Оно сделано по рецептам итальянских Gelateria.

Я последовал её примеру, и попробовал местное мороженое.

– Ну, как? – девушка открыла глаза: они опять от меня ожидали только «Да».

Мороженое – ваниль с апельсиновой цедрой – приятно таяло во рту, но всё-таки нантское – лучше. Однако её блестящие глаза требовали разделить с ней радость наслаждения искусством местных кондитеров.

– Действительно, великолепно. Даже в Париже такого не найдёшь, – польстил я ей.

– Так ты из Парижа? – не дожидаясь моего ответа, она продолжила: – А в Париже все такие вруны, пьяницы и храбрецы? – соседка хитро прищурила глаз, обсасывая ложечку с мороженым.

– Почему? – наверное, на моём лице появилась глупая гримаса непонимания. Возможно, поэтому Найдин улыбнулась.

– В тот вечер ты был изрядно пьян, но бесстрашно бросился на двоих матросов, с которыми я болтала, а мороженое тебе не очень понравилось. Вот так, – торжествующе завершила она свой ответ.

– Вообще-то я из Нанта, – на моём лице выступила краска смущения.

– О, это меняет дело, – засмеялась Найдин и зачерпнула очередную ложечку десерта. – Всё это относится только к жителям Нанта.

– А как ты догадалась, что я твой сосед? – мне захотелось уйти от её насмешек над собой.

– Ещё жители Нанта не очень умны, – она постучала себя пальцем по лбу. – Видела тебя в окно, когда ты выходил из дома, ещё в первый день твоего появления.

Вскоре принесли моего кролика. Блюдо, действительно, оказалось приготовленным со знанием кулинарии.

– Ну, а это тебе нравится? – девушка пристально смотрела на меня.

На этот раз я бесхитростно ответил:

– Вкусно. Мне нравится.

– Вижу, не врёшь, – она положила ложечку в рот и снова зажмурилась от удовольствия.

Из открытого окна на втором этаже негромко вещало радио: «Исходя из гуманных соображений с целью исключения многочисленных жертв при обороне города, правительство Французской республики объявляет с сегодняшнего дня Париж Открытым городом…» Я вскинул глаза вверх к окну, как будто хотел увидеть звук, передающий это известие. Но это были только невидимые колебания воздуха из открытого окна: «Неужели боши войдут в Париж? Невозможно!» Но горькая логика быстро погасила эмоциональную вспышку, мой взгляд снова вернулся к собеседнице. Но она уже заметила перемену на моём лице.

– Но ведь это же не Нант? – сочувствующе произнесла она.

– Нант уже бомбили, – я поднял глаза в небо, голубевшее между крышами.

– Но ведь французы храбрые, как ты. Почему вы их не убили? – Найдин смотрела на меня немигающими глазами, и я уже не знал, она насмехается надо мной или говорит серьёзно.

Такой простой вопрос, но ответа у меня не было. Отвёл взгляд на бокал вина и предложил:

– Давай лучше выпьем.

Но она затрясла головой, наклонившись немного вперёд.

– Нет, ты мне не ответил: вы будете сражаться?

– Париж объявлен Открытым городом, – попытался как-то уйти от вопроса настырной девушки.

Но Найдин проявила настойчивость.

– Потеря столицы – это ещё не потеря всей страны и народа. У вас много городов и огромная армия.

Я только пожал плечами.

– Мы остались. Наше судно приписано к британскому флоту.

– Это правильно, – она закивала головой, как старый профессор, выслушивающий правильный ответ на избитый вопрос. – Ты должен быть на правой стороне всегда.

«Беззаботная девушка-официантка. Что она могла знать о войне?» – я непроизвольно вздохнул. Но мои мысли были перебиты звонким голосом Найдин:

– Вот теперь давай выпьем за бравого моряка, который обязательно победит немцев и выгонит их из Франции, – она подняла бокал и улыбнулась мне.

Глядя на её полное задора лицо, я на мгновение поверил, что эта война – всего лишь случайная болезнь, которая скоро пройдёт; и я вернусь в Нант, увижу живых родителей, и всё будет по-старому. Но, увы, это было только мгновение. Я поднял бокал, сделал глоток, второй, остановился: «Не повторяй ошибок с коварным напитком».

– Мне надо скоро возвращаться на работу, – Найдин доедала своё мороженое.

– Но тебя нет и по утрам, – поинтересовался, вспомнив о её странном режиме появления в нашем доме.

– Всё просто. По утрам продаю на рынке зелень, что привозят из Сицилии, – объяснила она.

– Да, ты работяга, – я пошутил, но получилось как-то грустно. Сделав паузу, я не мог не спросить: – А где твои родители?

Найдин взглянула на пустую розетку из-под мороженого, потом отодвинула её от себя.

– Всегда жила с бабушкой на Гозо, а родители… – девушка продолжала смотреть на пустую чашку. – Когда мне было десять, родители уехали на Сицилию, первый год писали, но потом внезапно прекратили, с тех пор от них ни весточки, – она вскинула на меня глаза, словно ища поддержки. – Но я верю, что они живы и обязательно вернутся ко мне.

Я попытался изобразить серьёзную веру в её надежду.

– Да, конечно, они могли уехать куда-нибудь дальше и устроиться где-то в Неаполе или даже Риме. Но почта! Эта итальянская почта! – возмущённо и как будто искренне покачал головой. – Ты же знаешь!

– Я тоже так считаю, – закивала Найдин.

«Почта теряет письма уже десять лет? – подумалось. – Хотя… В надежде не бывает обмана: не стоит лезть в душу».

– Надо идти, – постановила девушка, и мы отправились домой.

В двери квартиры мы обнаружили записку. Моя спутница ловко выхватила бумажку и развернула её, но потом, обиженно выдвинув нижнюю губу, протянула листок мне.

– Здесь по-французски, – потом, прищурившись, колко добавила: – Это, наверно, от той самой француженки, которая была с тобой в нашем кафе.

– М-даа, – заглянув в бумагу, кивнул я и, пропуская мимо ушей её насмешку, прочёл содержание: «Ещё раз прошу прощения за свою бестактность. Всегда буду рада встречи». И подпись: «Надэж».

– И что там? – Найдин не уходила, её заинтересованный взгляд – на листке в моей руке.

Я с напущенным равнодушием махнул бумагой.

– Сообщает, что с ней всё в порядке, – небрежно свернув бумагу, сунул её в карман.

– Х-мм, – она театрально изобразила обиду, жеманно отвела руку в сторону. – Изменщик! – но тут же прыснула в коротком смехе и скрылась в своей комнате.

Немного постояв, задумчиво смотрел на захлопнувшуюся за ней дверь, потом ушёл к себе и упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Зайти к Надэж? Честно говоря, чувство неловкости не проходило. Я раздумывал. Мои мысли были нарушены шагами соседки в коридоре, хлопок входной двери. «Ушла». Мои глаза закрылись, и я забылся во внезапно накрывшем меня сне.

Пробудился от шагов и стука дверей. Понял, что уснул в одежде. Встал, выглянул в коридор: Найдин входила в свою комнату. Увидев меня, помахала рукой и исчезла у себя.

Я медленно разделся. Судя по звукам, соседка прошла в туалетную комнату. Вскоре послышался звук льющейся воды. Думать об Эсмеральде («Тьфу, глупые ассоциации. Конечно, о Найдин»), принимающей душ, совсем не хотелось: хотя я и был совсем молод, но как-то это постыдно. Однако вскоре почему-то шум стих, зато раздался голос соседки, зовущий меня. «Какого дьявола?» Медленно покинул постель и, едва открыв глаза, направился на ощупь в туалетную комнату. Машинально с силой толкнул разбухшую от влаги дверь. Она распахнулась, и я сделал шаг. В одно мгновение сон слетел с меня. Мои глаза, наверное, стали величиной с чайные блюдца: передо мной появилась Найдин – из одежды на ней была только мыльная пена. Вид девушки заставил меня остолбенеть – но ненадолго. Её крик быстро вывел меня из ступора.

– Убирайся вон, идиот! – в меня полетело то, что было у неё под рукой – мокрый кусок мыла прокатился по моему лицу, заставив меня вылететь из душевой. Дверь с треском захлопнулась за мной.

– Прости, Найдин. Что произошло? – закрывшаяся за моей спиной дверь молчала, но всё-таки вскоре раздался голос соседки – очевидно, девушка начала приходить в себя:

– Идиот! Куда ты лезешь?

– Ещё раз прости, но ты сама меня позвала, – я продолжал в замешательстве смотреть на дверь.

Небольшая пауза.

– Кончилась вода. Надо накачать. Я вся в мыле, – голос девушки успокоился.

– Уже понял, – буркнул я.

– Что? – раздался голос соседки.

– Уже иду, – недовольно ответил я и направился в подвал: там располагался насос. Так что ещё четверть часа я крутил колесо, накачивая воду в резервуар нашей душевой.

– Спасибо, Викто́р, – высунулась её головка из-за двери.

– Не стоит благодарности, – шутовски поклонился и вернулся к себе. Через секунду снова плюхнулся в кровать. Какое-то время сон не шёл: с улыбкой вспоминал только что увиденный образ прекрасной Эсмераль… – нет, Найдин. Хотя… пусть будет Эсмеральда – в конце концов, я был молод, и, конечно, чувство романтики мне было не чуждо.

Видение девушки приятно витало в моей голове. Но затем мои мысли перескочили к услышанным днём новостям: «Они сдали город, в Париж входят боши…» И тут меня больно резануло: «Они, они…» Вдруг понял своё одиночество в этом мире: потеряны не только самые близкие мне люди, потерян социум, в котором родился и вырос, – он оказался оборотнем. В моих мыслях теперь есть «Я» и «Они», «Мы» исчезло.

Даже нашу французскую команду «Бретани» нельзя было назвать «Мы». Группа самоизгнанных людей: сумасброд Папаша Гийом, два еврея, один поляк, бежавший с разгромленной родины, несколько французов, разыскиваемых полицией за пьяную поножовщину в Бресте или за долги, и всё это под командованием эмигранта в британской форме – вот такая «Непокорённая Франция»! Да, забыл… и я – сын не очень удачливых русских эмигрантов, только что ушедших в мир иной.

Заснул только под утро. Мозаика образов крутилась в голове: Надэж, детские воспоминания о Париже, Найдин, скалы с высящимися фортами, родители, собор Сен-Пьера и Сен-Поля в старом Нанте. Проснулся – в глазах «песок» от недосыпа. По дороге перехватил чашку кофе и кусок свежевыпеченного хлеба, десять пенсов на бочку, служившую столиком в закусочной – и в гавань.

В этот день на капитане надет китель. Видимо, он уже не первый час крутился в порту. Но его рыжая шевелюра и заломленная набекрень фуражка внушала уверенность в нашем будущем (в каком только?). Нас ожидало короткое объявление капитана.

– Сегодня весь экипаж занимается погрузкой. Завтра выходим в море.

– Куда идём кормить рыб? – выкрикнул бретонец Жиль, зевая.

Моро пренебрежительно взглянул на нарушителя дисциплины.

– Тебе это не грозит – акулья печень не выдержит такого удара.

Экипаж дружно заржал.

– Зато может задница будет цела, – буркнул под нос Жиль.

Но слух Моро не подводил.

– Твоя задница всегда имеет шанс получить хороший пинок от меня.

Насмешливый взгляд кэпа переместился с развязанного бретонца на Папашу Гийома.

– Провести проверку двигателя.

Мы полезли в трюм, нам предстояла рутинная работа: запуск, проверка режимов.

На причале орало радио, сообщая о последних новостях. Наши чумазые лица торчали из люков, когда диктор холодным тоном начал читать сообщение: «Диктатор Италии Бенито Муссолини сделал сегодня заявление об объявлении Великобритании и Франции войны. Соответствующие ноты переданы послам стран-союзниц…» Мы замерли. У меня как-то всё сжалось внутри, предчувствуя недоброе: итальянская Сицилия всего лишь в сорока морских милях от нас.

Тем временем по сходням перевозились и перевозились ящики, тюки, мешки. Всё это загружалось в грузовые трюмы нашего судна.

Несмотря на всю секретность проводимой операции, в среде моряков трудно что-то скрыть, и Папаша Гийом уже поделился последними новостями: завтра уходит очередной конвой в Александрию, в состав которого входит наша «Бретань». Штаб восточно-средиземноморского командования эвакуируется с Мальты в Египет – таково решение Черчилля.

Уже к вечеру удалось разместить и закрепить весь груз. Судно было готово к завтрашнему отплытию. Усталые, но довольные члены экипажа после вечерней поверки разошлись кто куда.

На зенитных точках возились солдаты. Объявлена полная боевая готовность; угроза атаки со стороны фашистов стала реальностью. Но я в это не очень верил: вряд ли макаронники так быстро смогут провести серьёзные операции против британских войск.

Кругом ходили рабочие и прибивали, где только можно, указатели к бомбоубежищам. Самих подземных катакомб на острове было немало благодаря строительным гениям ещё рыцарей мальтийского ордена, в том числе и в Великой Гавани: несколько входов в стенах окружавших бухту фортов давали возможность жителям скрыться в случае бомбового удара фашистов по острову. Теперь над входами в бомбоубежища висели большие таблички на английском и мальтийском.

Помывшись, побрёл домой, на улицу Сент-Джонс. Всё-таки решил попрощаться с мадам Растиньяк перед нашим отплытием. Сначала зашёл на свою квартиру – соседка как обычно отсутствовала – надел белую рубашку и отправился знакомой дорогой к Надэж. К счастью, мадам Растиньяк была дома. Открыв входную дверь, она сразу узнала меня, несмотря на сумрак в коридоре.

– О, Викто́р, какое счастье, что ты зашёл! – она прижала руки к груди. – Я так виновата перед тобой. Заходила к тебе, но…

– Не стоит, Надэж, – перебил её, махнув рукой. – Не принимай так близко к сердцу, я по другому поводу…

– Конечно-конечно. Проходи, пожалуйста, – она суетливо отступила назад, приглашая меня внутрь.

Я немного помялся прежде, чем объяснить причину своего визита. Она ожидающе смотрела на меня. В её комнате горела керосинка, в кастрюльке шуршала вода и стукались яйца. Отблески от огня играли в её глазах (может, мне это казалось?).

– Завтра наше судно уходит из Ла-Валетты. Пришёл попрощаться, – я отвёл взгляд от девушки.

– Как уходите? – Надэж выдохнула. – Этого не может быть!

Но, поняв глупость своего заявления, замолчала и прошла в комнату, я последовал за ней. Включила тусклую лампочку в облезлом торшере. Повернулась ко мне.

– Здесь пьют английский чай. Сойду с ума, если пробуду на этих скалах ещё немного. У меня есть бутылка вина. Выпьешь со мной?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел: мадам сжала кулачки и дёрнула руками.

– Пожалуйста, не отказывай.

Она была так мила – смиренная просительница, не принимающая отказов. Невольно улыбнулся.

– Конечно, не откажусь.

– Тогда открывай, – она вытащила из шкафа бутылку и хлопнула по ней. – Хочу напиться, – Надэж передала мне бутылку, сама села за маленький столик, грустно добавив: – но у меня нечем её открыть.

Подперев голову рукой, она смотрела, как я тщетно пытаюсь открыть бутылку без открывалки.

– Если бы у тебя была шпага, то ты бы отрубил горлышко.

Она как-то отстранённо вздохнула и подпёрла подбородок уже обеими руками, приготовившись к длительному ожиданию.

– Вместо шпаги у французских моряков трезубец Нептуна! Зачем же портить бутылку? – я выудил из лотка со столовыми приборами, лежавшего на полке, вилку. Удивлённо посмотрел на неё, потом на хозяйку и снова на вилку. Театрально изобразил на лице замешательство. – Пожалуй, у мальтийского Нептуна четырёхзубец.

Надеж рассмеялась. Два удара ручкой вилки по пробке, и она провалилась внутрь бутылки.

Секунда удивлённых глаз девушки, затем её радостный вскрик:

– Урей! Да здравствует флот Республики! – она захлопала в ладоши.

С чувством достоинства поклонился и разлил по глиняным кружкам бордовый напиток. На столике появился хлеб, масло, вареные яйца. Мы шутливо чокнулись и выпили.

Она поставила на стол почти пустую кружку. Посмотрела на меня невесёлым взглядом.

– Когда вы вернётесь обратно?

– Не знаю, – я сказал правду. – Даже не знаю, вернёмся ли мы вообще.

Она отломила кусочек хлеба и начала его разглядывать.

– У меня здесь нет никого из знакомых, – Надэж продолжала смотреть на ноздреватый кусочек в своей руке. – Сегодня депортировали на Сицилию всех пассажиров с «Ливорно» – там были все итальянцы. Пассажирское сообщение с Ливией прекращено, с Францией приостановлено, – она подняла на меня глаза. Мне показалось, что её большие карие глаза смотрят сквозь меня. – Я застряла здесь навсегда.

Она сжала зубами свой кусок хлеба, потом резко потянула оставшийся в руке край куска вниз. Тягучий мякиш разорвался, её рука, упав вниз, ударилась об стол. Надэж как будто этого не заметила.

– Как у тебя с деньгами? – мне хотелось вывести её из прострации, перейдя на прагматичные темы.

Надэж, молча, жевала свой ломтик хлеба. Затем до неё начал доходить смысл моего вопроса. Она сглотнула.

– С деньгами? – в глазах появилась осмысленность.

– Да с деньгами, – повторил я.

– Хорошо, – она говорила как-то медленно, растягивая слова. – Поменяла все франки на фунты. У меня теперь их много, – она кивнула на тумбочку.

– Тогда ты продержишься до восстановления сообщения с Францией, – ободряюще заявил я. Потом добавил: – Дам тебе на всякий случай ещё двадцать пять фунтов, – и полез в карманы.

– Нет, не надо. Мне надо попасть к Жоржу, – Надэж покачала головой и снова отломила кусок хлеба.

Я выложил несколько банкнот и монет на стол. Она равнодушно посмотрела на них.

– Убери, они тебе нужнее. Давай лучше выпьем, – Надэж кивнула на бутылку, я снова разлил вино по кружкам.

Откровенно говоря, мне не нравились перепады её настроения от веселья к тоске и наоборот. Да и кому это может понравиться? Хотелось хоть как-то её поддержать, оживить. Мы выпили. Опять она поставила на стол почти пустую кружку.

– Тебе надо возвращаться в Тулон, – я опять взял деловой тон.

Отрезав кусок хлеба, намазал его маслом и положил бутерброд ей на тарелку.

– Мне надо вернуться к Жоржу, – она упрямо замотала головой, глядя на бутерброд в своей тарелке.

– Ну, пойми, Надэж. Все дипломаты после объявления войны будут депортированы во Францию, в том числе твой муж. Ты встретишься с ним только во Франции. Ты меня понимаешь?

От неё не было никакой реакции.

– Домой пароходы уже не идут, – наконец, произнесла Надэж. Она подняла на меня глаза.

– Ты можешь договориться о транспортировке на военном борте, – попытался предложить выход из ситуации.

– В Ла-Валетте нет французских кораблей, – Надэж сложила руки на столе и положила на них голову, упёршись подбородком. Взгляд отстранённый. Затем она снова заговорила: – Ты знаешь, Викто́р, кроме французской литературы я ещё изучала в Парижском университете сестринское дело.

Я молчал, ожидая продолжения: «К чему это она?»

После паузы парижанка продолжила:

– Литература здесь никому не нужна, особенно французская, – я протестующе замахал руками, но она не обратила на это никакого внимания. – Поэтому должна устроиться в клинику или больницу. Мне надо на что-то жить.

– Нет, не надо так, Надэж, – я придал голосу ободряющие нотки. – У тебя всё будет хорошо. Ты скоро вернёшься домой. Там тебя встретят муж, родители. Поверь мне. Ты будешь вспоминать Мальту как весёлое приключение.

Она покачала головой как китайский болванчик.

– Налей вина, пожалуйста, – она смотрела на свою пустую кружку.

– Думаю, нам достаточно, – попытался урезонить её.

– Тогда я сама. Это не вежливо с твоей стороны, – Надэж протянула руку к бутылке. Потом встретилась с моим укоряющим взглядом. Вздохнула, уронила руку на полпути. – Ты прав, – она взяла бутерброд и начала его жевать. Понемногу её глаза снова заблестели. – Куда уходит ваш корабль?

Несмотря на величайшую тайну, окутывающую наш маршрут, я ей рассказал всё, что знал: только бы отвлечь её от упаднических мыслей.

– Скорее всего, мы идём в Александрию, перевозим имущество штаба командования в Египет.

– В Египет? – озадаченные глаза бегали по моему лицу. – Значит, остров будет сдан? Флот уходит? Скажи правду, Викто́р.

– Нет. Успокойся, Надэж, – я уже начал раздражаться от нервозности, исходящей от неё. – Никто не бежит. Просто уходит запланированный конвой: группа транспортных судов и кораблей сопровождения. Это необходимость. Только в стратегических интересах.

– В стратегических интересах уже сдали Париж, – глаза парижанки требовали хоть какое-то опровержение её страхов, но не находили их на моём лице. И пока я собирался с мыслями, её взгляд упал на чемодан.

– Поплыву с вами. Не хочу попасть в плен, а потом в концентрационный лагерь.

– Но с нами нельзя, – я растерянно смотрел на Надэж, – мы не берём на борт пассажиров.

– Спрячусь и буду сидеть в трюме, как мышь, до самой Александрии. Ты же двигателист – значит, хозяин трюма. Ты мне поможешь пробраться на корабль? – теперь её лицо было полно решимости. – Или бросишь здесь на милость фашистов? – она вскочила, схватила чемодан и, открыв его, поставила посередине комнаты.

– Прекрати, пожалуйста, Надэж. Это просто смешно, – попытался её урезонить.

Девушка вскинула голову.

– Смешно? Ждать, когда они придут и расстреляют нас как твоих родителей, – её прищуренные глаза с вызовом смотрели на меня.

Я не знал, как её успокоить. Оставалось только с сожалением вздохнуть: «Лучше бы она напилась и заснула».

– Викто́р, так ты будешь мне помогать?

Она стояла около чемодана, держа руки на талии. У меня появилось несколько секунд полюбоваться ею: горящие глаза, высоко поднимающаяся грудь – с неё можно было лепить Марианну. Несмотря на её столь завораживающий образ, первым позывом было желание выкрикнуть: «Нет, помогать не буду!» Однако благоразумно пожал плечами: «Её надо успокоить». Мой мозг лихорадочно искал соответствующие доводы. Наконец, попробовал:

– Что тебе даст Александрия? Это же не Париж. Это ещё дальше от Франции, чем Мальта, – я откинулся на спинку стула, она не слушала меня, открыв шкаф, где была развешена одежда, начала там копаться. Я продолжил: – Если ты покинешь остров инкогнито, то никто не будет знать об этом. В том числе твой муж, – подчёркнуто громко сказал я последнюю фразу. Женщина остановилась и повернулась ко мне, прижимая к груди тёмную блузку из шкафа: она начала меня слушать. Вдохновлённый этим эффектом снова продолжил: – А он, между прочим, и я в этом уверен, знает, что ты задержалась на Мальте. И куда, как ты думаешь, он бросится на поиски тебя? А ты исчезнешь в неизвестном для него направлении.

Она молча уставилась на меня, потом сделала пару шагов назад и села на кровать, так и прижимая к груди кофточку.

– Дева Мария! Как я могла забыть о Жорже? Ведь он, действительно, будет меня здесь искать. Я уверена, что он уже плывёт ко мне. В портовом управлении телеграфировали в Тулон. Родители и Жорж знают обо мне.

Её руки опустились на колени, пальцы сжимали ткань блузки, я невольно прилип к ней взглядом: поразительная метаморфоза – теперь передо мной беззащитная женственность с печалью в глазах. Я облегчённо выдохнул: бегство в трюме сухогруза отменяется.

– Простите меня, Викто́р, – Надэж посмотрела на открытый чемодан уже потухшим взглядом. – Сегодня сама не своя. Конечно, я должна ждать.

«Её бросает из стороны в сторону как потерявший управление баркас». И я пошёл ва-банк. Взглянув на стол, протянул руку к бутылке. Пока разливал вино по кружкам, Надэж молчала – равнодушие в глазах. Мы смотрели на льющееся вино. Булькающие пузырьки бордовой жидкости, прорывающиеся через болтающуюся в бутылке пробку, создавали впечатление уходящих событий нашей жизни («Мои мысли приняли философский характер – значит, Надэж с ещё одной порции вина должна окончательно успокоиться», – наблюдательно сделал вывод). Мадам отбросила блузку на кровать и приняла обеими руками протянутую кружку. Она долго держала её перед собой, почти закрывая ею лицо, только широко открытые глаза виднелись над краем этого импровизированного «глиняного кубка».

Мы молча делали глотки. Наконец, Надэж нарушила молчание.

– На самом деле всё понимаю. Ты можешь не вернуться. Мне будет очень, очень жаль.

– Конечно, наше судно вернётся, – с жаром начал я врать, – Нам объявили, что Ла-Валетта – порт приписки «Бретани», и мы будем обязаны вернуться на Мальту.

Затем мне пришла в голову идея.

– Но в случае трудностей, Надэж, ты можешь обратиться к моей соседке по квартире – Найдин. Она мальтийка и хорошая девушка, – я улыбнулся, вспоминая непоседливую брюнетку. – Думаю, она поможет, если тебе что-то понадобится.

Мои слова немного развеселили собеседницу.

– О, Викто́р, ты зря времени не теряешь, – она тихо рассмеялась, как будто не слышала моих последних слов, – Ты на острове только несколько дней, а у тебя уже появилась подруга? Она красивая? – тут же продолжила, очевидно, видя моё возмущение и не давая мне ответить. – Нет, не говори. Дай, мне самой угадать. Она высокая стройная и длинноволосая девушка? С гордо поднятой головой. Она похожа на Кармен? Расскажи мне.

– Нет, конечно… – я начал выплёскивать своё искреннее негодование, но тут же был перебит её смешком:

– Как? Она не такая экзотичная девушка? – Надэж сделала круглые глаза, в них появилось напускное разочарование. Но долго она не выдержала и снова засмеялась.

– Нет. Она, конечно, красивая, – я, наконец, смог подать голос после своего возмущённого фырчанья во время её речи. – Но Найдин просто соседка для меня. Очень отзывчивая девушка. И ничего такого.

– Очень отзывчивая девушка. И ничего такого, – передразнила меня Надэж. – Признайся, Викто́р, что ты уже думаешь остаться на острове навсегда, – она скорчила молящую гримасу. – Пожалуйста, признайся, – протяжно произнесла парижанка.

Лицо её раскраснелось от выпитого вина. Надэж уже улыбалась, глядя на меня. Такой она мне нравилась больше.

Но время идёт, и мне надо было уходить. Я стал прощаться.

– Хорошо, иди, – улыбка слетела с её лица. Она вздохнула: – Понимаю. Завтра вы уходите в море. Увижу ли тебя снова?

Я открыл рот, чтобы уверить её в самом оптимистичном исходе – новой встрече после моего возвращения, но она покачала головой:

– Я покину Мальту – вернусь во Францию. Надеюсь, ты навестишь нас с Жоржем на родине?

– Да, Надэж, желаю тебе поскорей вернуться, – я изобразил на лице саму уверенность в исполнении её надежд, собираясь покинуть комнату, но она задержала меня. Надэж быстро схватила со стола деньги, оставленные для неё, и сунула их в карман моей рубашки. Я попытался что-то возразить, но она только покачала головой и подтолкнула меня к выходу.

Выйдя на улицу, взглянул вверх, Надэж стояла около открытого окна балкона. Женский силуэт выделялся на фоне тусклого света из комнаты. Мы помахали друг другу, и я направился к дому.

По дороге усмехался про себя: «Странная дама. После этой встречи с ней мне кажется, что держал в руках синее пламя газовой горелки, оно играло, затухало и вновь вспыхивало». Даже посмотрел на свои ладони, но в сумраке позднего вечера ничего не увидел. «Интересно было бы посмотреть на её мужа. Чтобы жить с таким «чудом» надо быть особенным человеком, – наверное, уже открытая усмешка появилась на моих губах. – Но вряд ли его увижу. Разве только в Париже…»

«В Париже? – спросил сам себя. – Смогу ли вообще вернуться на родину?»

Дома меня ждала кровать, и вскоре мне уже снились пляшущие синие огоньки вокруг чёрных корабельных бортов. Стук входной двери спугнул эти огоньки из сна. «Найдин вернулась», – хотелось повернуться на другой бок и продолжить сон, но надо было попрощаться и с ней.

Кряхтя и зевая, поднялся с постели, натянул штаны и вышел в коридор. Девушка ещё не успела захлопнуть за собой дверь и, заслышав скрип, оглянулась. Увидев в темноте мой силуэт, остановилась.

– Не спится, морячок? – опять насмешка в голосе: она неисправима.

Я потряс головой, желания пикироваться с соседкой не было.

– Хотел сказать: «До свидания», – сонно произнёс.

– Ты куда-то уезжаешь? – её голос стал серьёзным.

– Да, наше судно уходит из Ла-Валетты. Так что прощай, – махнул рукой.

– Зайдёшь ко мне? – она сделала движение к своей комнате.

Я тут же вспомнил прощание с Надэж и резко замотал головой.

– Нет, благодарю. Завтра, точнее уже сегодня, мне рано вставать: в пять надо быть на судне. Много будет работы – надо выспаться.

– Буду надеяться, что у меня не появится новый сосед, я привыкла к тебе, – в темноте не было видно, но, наверное, Найдин улыбнулась.

– Можешь рассчитывать на меня в этом, – прозвучал мой ответ.

– Только, когда ты не лезешь в душ, – опять ехидная реплика с её стороны.

– Я отработал свою вину по́том и мозолями, – проворчал я.

– Вот поэтому мне и не будет хватать тебя. Семь футов под килем и попутного ветра, морячок, – дверь за ней захлопнулась.

– Прощай, Найдин, – ответил я вслед исчезнувшей девушке и вернулся в постель…

Следующее утро не предвещало ничего необычного: окончание погрузки, проверка закрепления грузов, запуск двигателя, выход в море в составе конвоя – всё по спланированному порядку.

Папаша Гийом, попыхивая сигаретой на причале, весело разглядывал осликов, запряжённых в повозки. Британские солдаты быстро вытаскивали какие-то деревянные ящики и заносили их в трюм. Внизу их ждали наши матросы, закреплявшие принесённый груз. Это продолжалось недолго – вскоре сержант махнул капитану Моро и что-то прокричал – громкое и невнятное, но было понятно, что они закончили работу. Ослики облегчённо вздохнули и покатили свои пустые повозки назад в город.

Старпом побрёл в трюм осматривать крепёж и расположение грузов, Папаша Гийом кивнул мне, и мы, не спеша, двинулись к машинному отделению: люк, крутая лестница в чрево корабля, обманчивая тишина – всё как обычно.

Но сделать мы ничего не успели, как раздался вой сирены. Папаша Гийом в замешательстве посмотрел на меня. Наверное, мой вид был не менее растерян.

– Учения какие-то? – выдвинул идею мой наставник, я только пожал плечами и полез по лестнице назад, уже слыша топот ботинок по палубе. За мной, чертыхаясь, лез Папаша Гийом.

На палубе стояла кучка матросов «Бретани» и, задрав головы, глазели на небо. Мы тоже взглянули вверх, но ничего не увидели, кроме чистого светлого простора. Из динамиков на берегу орала сирена воздушной тревоги. Папаша Гийом толкнул стоящего рядом матроса, им оказался поляк Януш. Старший механик вместо вопроса дёрнул головой вверх. Януш ответил, пытаясь перекричать звук сирены:

– Объявили воздушную тревогу – говорят, налёт итальянской авиации, – он кивнул в сторону бегущих по берегу рабочих и солдат. – Пожалуй, я тоже побегу. В Пшемысле также было.

Он не успел отойти от нас как появился капитан Моро. На этот раз его вид можно было назвать свирепым. Прищуренные глаза, кривая улыбка – не улыбка: приоткрытый с одной стороны рот и обнажённый клык. Рыжие волосы, казалось, горели. Сжатые кулаки.

– Какого дьявола вы здесь делаете?! Быстро все в убежище! Со мной остаётся… – он пробежал глазами по морякам и ткнул в меня пальцем. – Со мной остаётся Ракито́ф. Остальные вон в убежище!

Крик кэпа настолько ударил нам по мозгам, что какое-то время все стояли как вкопанные, но продолжение: «Я что сказал?! Акулий корм!» – заставило всех побежать к трапу, кроме меня и Папаши Гийома.

– Тебе, старый пень, нужно отдельное приглашение Первого лорда Адмиралтейства?

Механик спокойно посмотрел на небо, потом на капитана.

– Я Малыша одного не оставлю, – он часто называл меня Малышом из-за моего возраста.

– Хочешь погибнуть вдвоём и оставить судно без мотористов? – Моро зло смотрел на Папашу Гийома.

– В таком случае и без капитана, – механик потирал руки любимой ветошью.

– Каракатицы гальюнные, – Моро махнул рукой и направился к мостику, мы остались стоять на палубе, глядя вверх.

Но окрик обернувшегося к нам капитана спустил нас с небес на палубу.

– Чего уставились? Вытаскивайте ящики с песком, тяните рукава от резервуаров на причале. Хватит прохлаждаться!

– Проклятые «ростбифы»! Чёртов радар «увидел» перелётных комаров, а в результате теперь мы тут корячимся, – проворчал мой наставник, помогая мне волочить по палубе ящик с песком. – Ох, моя спина!

Поначалу ко всему происходящему у меня было такое же несерьёзное отношение: чистое небо – не то, что бомбардировщиков, даже ни одного облачка на горизонте. Зная неспешные нравы Средиземноморья, невозможно было и предположить, что у макаронников запланировано нападение на отдалённый остров всего через сутки после объявления войны. Это подсказывала элементарная логика. Но сирены продолжали выть, а люди практически исчезли с причала.

Вдруг почувствовал толчок в спину – это был Папаша Гийом, он показывал рукой вверх, я задрал голову: в небе появились черные силуэты самолётов. Оторопевшим взглядом всматривался вдаль, вскоре можно было разглядеть даже белые круги на крыле. Мой наставник переглянулся со мной.

– Дьявол! Они, действительно, появились!

– Патрон, и что нам делать? – я в замешательстве переводил взгляд с силуэтов самолётов на Папашу Гийома и обратно. – По-моему, они летят с недобрыми намереньями.

– Что делать? – Папаша Гийом добродушно попыхивал сигаретой. – Будем надеяться на лучшее, парень. Если Дева Мария будет к нам милостивой, тогда нам не нужно ничего делать. Но если… – он глубокомысленно указал пальцем вверх, – нам на голову упадёт большая бомба, то… нам опять не придётся ничего делать. Ну, в общем, ты понял, парень, нам не нужно ничего делать.

Я пожал плечами и опять уставился на приближающуюся эскадрилью «горбунов», как мы их потом называли, – трёхмоторные бомбардировщики Савоя-Маркетти S.79 «Спарвьеро». Сколько лет прошло, но до сих пор смогу различить эти силуэты смерти, нёсшие град смертоносного металла на город. Тогда я насчитал десять машин.

Мы продолжали стоять и смотреть на приближающихся итальянцев. Не то, что мы были храбрецами – просто не понимали всего ужаса наступающей угрозы. Но наше лицезрение было прервано криком капитана – тот высунулся с мостика и заорал:

– Идиоты! Быстро в укрытие, – он показывал в сторону берега, где недалеко от трапа с «Бретани» был сложен бруствер из мешков с песком и разбитым песчаником.

Его последние слова утонули в оглушающей канонаде: открыли огонь крупнокалиберные установки. Около десятка зенитных батарей располагалось на крепостных позициях в порту. Зажав уши, мы бросились сломя голову в береговое укрытие. Этот бег в течение десяти секунд показался мне отрывком из кошмарного сна, во всяком случае, в его реальность я бы никогда не поверил. Но это был, действительно, эпизод из моей жизни.

Мы залегли за мешками, но через мгновение уже снова высунулись наружу и, обозревая во все глаза окружающую обстановку, вцепились в край бруствера: пороховой дым и поднятая вверх пыль от грохочущей над нами батареи заставили нас кашлять и тереть глаза, но мы неотрывно смотрели в небо. От бомбардировщиков отделились чёрные точки, вереницей полетевшие вниз. «Бомбы!» – нетрудно было догадаться. Я смотрел на эти пятнышки, падающие как в замедленном фильме на город.

«Сейчас произойдут убийства», – медленно проплыло в моём мозгу. Эта мысль заставила меня оцепенеть: «Узаконенные убийства… По чьему-то приказу будут убиты десятки, сотни и тысячи людей». В центре Ла-Валетты появились серые клубящиеся столбы. «По приказу маньяка убивают людей на другом краю земли! Одного маньяка? Но за штурвалами бомбардировщиков сидит не он – сидят другие. Они тоже маньяки? Кто-то загружает бомбы в отсеки «горбунов», кто-то изготавливает их, кто-то рисует планы налётов на наши города, кто-то кормит и поит наших убийц – получается весь народ маньяки, одержимые идеей нашего убийства?» – генератор в моей голове с ледяной логичностью вырабатывал мысли. Возможно, они были продуктом стресса. Мои размышления прервал рывок за шиворот, и я свалился на дно бруствера.

– Прижмись, парень, – Папаша Гийом лежал рядом.

Тут же раздался взрыв. Мне показалось, что бомба разорвалась буквально в паре метров от нас, но это мне только показалось. Звук взрыва на мгновение даже заглушил грохот зенитной батареи над нами. Мы лежали, ни живы, ни мертвы, ожидая новых взрывов. В моей голове проносились только молитвы Богородице, вбитые в мою память ещё моей матушкой. Но больше взрывов в бухте не раздавалось, и мы выглянули из-за мешков: очевидно, бомба попала в акваторию Великой Гавани – наша «Бретань» всё ещё продолжала раскачиваться на волнах, поднятых взрывом.

В центре города появился столб – очередная бомба. У меня пробежал внутри холодок: под бомбёжку могли попасть мои единственные знакомые в Ла-Валетте – Надэж или Найдин. «Только бы они успели скрыться в убежищах!» – я стиснул кулаки, вспоминая родителей, но мне оставалось только молиться за девушек.

Огонь зенитных орудий всё-таки делал своё дело: бомбардировщики беспорядочно отступали в море, спешно сбрасывая боекомплекты вниз. Море превратилось в бурлящую грибницу, только вместо грибов – высокие столбы воды. «Горбуны» с глухим рокотом возвращались на север.

Папаша Гийом встал и начал отряхивать пыль со своей замасленной робы, я последовал его примеру.

– Ты это видел, Малыш? – на его лице было написано искреннее возмущение. – Последний раз такое испытывал в восемнадцатом под Верденом. Чёрт знает, что здесь творится!

Я оглянулся на наше судно – всё в порядке. Моро спустился из командной рубки. Увидев нас, громко проорал:

– Вы там целы, дьяволы?!

Ответом были наши поднятые вверх руки.

Мы выбрались из укрытия, намереваясь вернуться на «Бретань», как услышали стоны и всхлипывания на фоне громких криков зенитчиков с затихшей батареи. Папаша Гийом остановился и прислушался.

– Что это, парень? Слышишь?

Звуки повторились откуда-то сверху. Я поднял глаза в поисках источника шума. Ничего не увидев, предположил:

– Может быть, что-то случилось у артиллеристов?

– Может быть, – пожал плечами старший механик и хотел уже двинуться дальше, но скатывающиеся камни со склона заставили нас повернуться к расщелине в стенах форта над нами.

– Надо посмотреть, что там, – Папаша Гийом решительно начал карабкаться по склону. Но его решительности хватило на пару метров: альпинизм, явно, не входил в круг его любимых интересов. – Давай, Малыш, ты чуть помоложе, посмотри, что за там чертовщина, – он мгновенно скатился вниз.

Цепляясь за валуны, я начал взбираться вверх. Склон, покрытый травой и камнями, для молодого моряка не представлял особенных трудностей, и вскоре, повернув за угол выступа крепостной кладки, я уже мог наблюдать небольшую площадку под стенами – там кто-то лежал и стонал, иногда всхлипывая. Раздался металлический звон, я покосился в сторону: на краю площадки стояла, иногда тряся головой, коза. Обыкновенная коза, грязно-серого цвета. Звенел колокольчик, висевший у неё на шее. Но долго рассматривать животное мне было некогда, я бросился к лежащему человеку. В два прыжка я был уже рядом с ним. «Что с ним?» Это оказалась пожилая женщина – одним словом, старушка. Она лежала и стонала. Увидев склонившееся над ней лицо, что-то пробормотала по-мальтийски.

– Что с Вами? – спросил по-английски и сел на колени рядом с ней.

Она медленно приподняла правую руку ко мне.

– Сынок, мне нехорошо. Что-то упало на меня, – женщина перешла на английский и уронила руку.

Я посмотрел вокруг. Рядом с её левой рукой валялся большой строительный камень, возможно, упавший со стены крепостной кладки.

– Мне тяжело дышать, – с трудом выдохнула женщина.

Я задрал левый рукав её платья: рука оказалась перебитой, кровь сочилась из ран на предплечье и плече.

– Трудно дышать, – повторила лежащая женщина. Я перевёл взгляд на её тело. Платье на животе было порвано и покрыто пылью и кровью. Возможно, у неё сломаны рёбра от обрушившегося сверху камня.

Женщина закрыла глаза. У меня закружилась голова: «Она собирается умереть? Что делать?». Я приподнялся и беспомощно огляделся, крик Папаши Гийома снизу немного привёл меня в чувство.

– Что там, парень?

Я посмотрел вниз. Старший механик, сложив рупором руки, кричал мне:

– Ты что-то нашёл?

Я не мог сразу ответить: меня покачивало. Наконец, собравшись с силами, прокричал:

– Здесь раненная женщина!

Несколько секунд Папаша Гийом осмысливал мой ответ, потом снова заорал:

– Дьявол! Тащи её вниз!

«Легко ему говорить: тащи. А если она уже труп?» – меня передёрнуло, и начало подташнивать от одной только этой мысли. Я даже не мог заставить себя повернуться к лежащей женщине. Папаша Гийом снова прокричал мне снизу:

– Давай, Викто́р, тащи её вниз, а я вызову подмогу! – и он тут же побежал к «Бретани».

Оцепенев, я смотрел ему вслед, потом беззвучно произнёс:

– Да, сейчас.

Сколько я так мог стоять? Наверно, никто бы не ответил, как вдруг ощутил сильный удар в задницу: с моих губ слетел вскрик, я схватился за ягодицы. Оцепенение мгновенно слетело. Быстро повернувшись назад, обнаружил козу. Она с любопытством смотрела на меня, затем раздалось её блеяние. «Это её рук … тьфу, рогов дело!» – чертыхнулся про себя. Но, по-моему, она и не собиралась этого скрывать, ожидая моей реакции. И она последовала. Обойдя животное, двинулся к раненной. Наконец, пересилил себя: просунув руки под спину и ноги, приподнял женщину и аккуратно начал спускаться. Она лежала на моих руках, не шевелясь и не издавая больше звуков. Я смотрел только под ноги, боясь споткнуться и уронить свою ношу. Но, судя по цокающим звукам, нетрудно было догадаться, что за мной следует коза этой женщины. Лишь однажды скосил взгляд в сторону: всему виной была пряжка на сандалии женщины: она расстегнулась, и сандалия упала, мягко приземлившись на траву. Я продолжил свой путь вниз.

Наконец, когда до брусчатки дороги осталось пара метров, услышал возгласы Папаши Гийом и поднял глаза.

– Осторожно, парень. Давай сюда, – он протянул вперёд руки.

И вовремя! Потому что в этот самый момент я отвлёкся на него и наступил на камень. Нога подвернулась, и я бы рухнул. Но старший механик был уже рядом, чтобы подхватить женщину.

– Уфф! – только и успел он воскликнуть, получив в руки раненную и в придачу меня, повисшего на нём, но удержал нас, и я быстро восстановил равновесие.

– Кэп уже вызвал санитарную бригаду, – не глядя на меня, он укладывал тело на дорогу.

Я отошёл в сторону от суетящегося вокруг женщины старшего механика.

– Она жива? – заставил себя хоть что-то сказать.

Папаша Гийом, опустившись на колени, прощупывал пульс, сначала на запястье, потом на шее, приоткрыл женщине веки. Через некоторое время обернулся ко мне.

– Жива!

Мои глаза блуждали по лицу распростёртой на земле старушке. Опять поймал себя на каком-то отстранённом ви́дение окружающего. Даже не взгляд, скорее мои мысли пробегали по этой женщине. Очевидно, она этим ранним утром пасла свою козу и вот попала под бомбёжку. «Чем она виновата? Она тихо и мирно прожила свой век на этом Богом забытом скалистом острове. Наверное, растила детей и внуков, а, может быть, доживала в одиночестве отпущенный ей срок с мужем-стариком. А, может быть, и мужа уже нет или вообще не было».

Бледное морщинистое лицо не подавало признаков жизни. Папаша Гийом подложил ей под голову свой старый бордовый берет. Седые волосы, аккуратно сложенные в пучок на затылке, уже покрылись дорожной пылью. Мой взгляд остановился на её лице… Взгляд… Мысли… Взгляд… Чем дольше смотрел на неё, тем сильнее ощущалась отчуждённость восприятия: лицо женщины постепенно расплывалось, её черты менялись. Мне стало казаться, что передо мной мать… Это же её лицо!

Тарахтение старенького Albion, подъезжающего к нам, заставило меня на какое-то время отвлечься – наваждение пропало. Из бежевого фургона с красным крестом на боку выпрыгнули два фельдшера с носилками и коричневым кожаным саквояжем. Они быстро подбежали к лежащей женщине, оттеснив Папашу Гийома в сторону. Один из медиков открыл саквояж, готовясь выудить необходимый инструмент. Второй осматривал пострадавшую, судя по его выражению, он не очень был доволен. Через некоторое время он печально кивнул своему напарнику. Тот пожал плечами и захлопнул так и не понадобившийся саквояж. Перебросившись парой слов на мальтийском, они приподняли старушку с земли и положили её на носилки. Старший механик, молча, наблюдал за ними. Я смотрел на них, как будто не понимая, что происходит: санитары закрыли лицо женщины простынёй. На самом деле, я всё понимал. Они подняли носилки с телом, когда мой взгляд привлекла босая ступня женщины

– Подождите! – вырвался у меня крик, санитары остановились, удивлённо взглянув на меня.

Я стремглав кинулся вверх по склону, быстро схватил потерянную сандалию погибшей женщины и скатился с горки. Все молча ждали меня. Я подскочил к носилкам и потянулся к ноге женщины, однако через мгновение замер как вкопанный, поняв всю бессмысленность своего поступка. Но санитары поставили на дорогу носилки. Тот, который шёл сзади, взял у меня сандалию и ловко одел её на ногу женщины. Затем он кивнул второму санитару. Подняв вновь свою ношу, они направились к задним дверям фургона.

Папаша Гийом с растерянностью провожал их взглядом. Наверное, и у меня было не менее обескураженное выражение лица. Только сейчас я начинал понимать, что от войны невозможно ни скрыться, ни спрятаться – она настигает тебя везде: будь то Нант, Варшава или Мальта.

Санитарная машина медленно попятилась назад, увозя погибшую старушку. Старший механик поднял свой берет и начал медленно его отряхивать. Тоскливо наблюдал за ним. Вдруг опять почувствовал чувствительный удар по заду и снова схватился руками за ягодицы. Но теперь, даже не оборачиваясь, догадался, чьи это проделки. Не успел развернуться, как передо мной возникла любопытная физиономия козы.

– Вот дьявол, – выругался я, потирая ушибленное место. Посмотрев на Папашу Гийома, добавил: – Патрон, здесь коза погибшей женщины.

Старший механик уже усмехался, глядя на меня:

– Смотри! Осторожнее, она очень бойкая.

– Да, уж бойкая, – я вынужден был с ним согласиться, но перешёл к более насущному, по-моему мнению, вопросу. – Что нам с ней делать теперь? Ведь хозяйки больше нет.

Папаша Гийом чесал затылок.

– Кто же теперь скажет, – он посмотрел вслед исчезнувшему за поворотом санитарному фургону.

– Может быть, на батареи? В форте? – подал я идею, посмотрев наверх.

Старший механик пожал плечами.

– Ну, давай, Малыш, поднимись, спроси у зенитчиков. Возможно, они что-то знают, – предложил он.

Я снова проделал путь по склону к стенам крепости. За мной бодро скакала серая козочка. Наверное, она подумала, что с ней играют. Достигнув верхней точки, начал кричать. Вскоре над стеной высунулась голова в каске.

– Не знаешь, где живёт хозяйка козы? – я махнул в сторону животного.

Боец сдвинул каску со лба, прищурился, рассматривая меня и козу. Наконец, выкрикнул в ответ:

– У тебя, что там с головой? Какая коза? Какая хозяйка?

– Ну, если сам не знаешь, спроси у своих. Может быть, кто-нибудь знает, – я был настойчив, и голова солдата скрылась.

Однако ждать пришлось недолго. Вскоре голова появилась снова.

– Никто не знает, где живёт твоя старушка с козой. Наверное, она случайно забрела. Прости, больше ничем помочь не могу, – голова скрылась из видимости.

– Что же с тобой делать? – я начал спускаться с горки; животное шло рядом, кивая головой, как будто соглашаясь с моей оценкой сложной ситуации, в которую попала. Внизу меня ждал Папаша Гийом. По выражению моего лица он понял безрезультатность моего похода наверх.

– Ну, не с собой же нам её брать, в конце концов! – воскликнул он в сердцах, хлопнув беретом себя по колену.

– Но бросать её тоже как-то нехорошо, – поморщился я.

Мы двинулись к судну, но настырная козочка увязалась за нами. Папаша Гийом пытался отогнать её, однако маленькое рогатое животное отпрыгивало и продолжало следовать за нами. Около трапа нас ожидал капитан.

– Живы? Не ранены? – была первая его фраза.

Мы пожали плечами.

– Всё нормально, сэр, – ответил старший механик, и только тут Моро увидел нашу спутницу. Мне показалось, что его мятая фуражка приподнялась:

– А это кто?

Коза тихо проблеяла, как будто отвечая на вопрос Моро. Не скрывая ухмылок, мы переглянулись с Папашей Гийомом: «Странно. Неужели он никогда не видел коз?»

– Это коза, – просто ответил мой наставник, круглые простодушные глаза старого моряка смотрели на кэпа.

– Вы смеётесь надо мной! – брови Моро приподнимались и опускались как волны в штормовую качку.

«Зря он не курит трубку как бывалый капитан. Тогда из него легче бы выходил пар», – улыбнулся я. Моро заметил мою улыбку.

– Крысы трюмные! Он ещё улыбается! Сопляк! Вернуть козу, откуда вы её взяли, – капитан махнул рукой в сторону города и развернулся, собираясь вернуться на палубу.

– Где мы будем искать её дом? – я растерянно взглянул на Папашу Гийома.

– Ну, где-нибудь в округе, – пробурчал старший механик и, дёрнув за рога козу, медленно зашагал в город, я и коза последовали за ним.

Мы долго (и я бы сказал бессмысленно) бродили по узким улочкам Ла-Валетты, останавливая редких прохожих с вопросом о старушке с козочкой. Люди смотрели на нас непонимающими взглядами (только что закончилась первая бомбёжка Мальты), а тут какие-то моряки с козой, потом отрицательно крутили головами: никто не знал, где жила погибшая. Так прошла пара часов нашего блужданию по содрогнувшемуся от удара острову.

Постепенно на улицах становилось всё больше и больше горожан: некоторые, опасливо выглядывая, выходили из домов, собираясь на работу, другие возвращались из подземных убежищ. Но всё равно никто не смог нам помочь в поисках жилища питомицы старушки.

Так нам пришлось вернуться на «Бретань», но вместе с козой. На борту постепенно собиралась команда. Наше появление вызвало взрыв смеха – у трапа нас приветствовали весёлые физиономии моряков.

– Красная шапочка и серенький козлик, – широкая улыбка бретонца Жиля, стоявшего на причале, обнажила его жёлтые зубы, а его шутка про бордовый берет Папаши Гийома стала причиной нового приступа громкого гогота моряков.

Показался капитан. Увидев нас, он сдвинул фуражку на макушку.

– Вы глухие? Верните это животное назад! – раздался его возглас.

– Мы не знаем, где она живёт, – растерянно прозвучал мой ответ.

– Тогда гоните её. Пусть бродит в другом месте. Может быть, кто-нибудь подберёт это глупую скотину.

– Капитан, по-моему, механики нашли похожего на себя друга, – бретонец рассмеялся и направился к трапу.

Возможно, слова Жиля обидели не столько нас, сколько козу. Она быстро разбежалась, подпрыгнула до его задницы, и бретонца постигла та же участь, что и два раза меня – моряк получил болезненный удар небольшими рожками козы. Раздался громкий вопль, потом Жиль по инерции сделал пару шагов вперёд и к радости всех присутствующих полетел, схватившись за зад, в тёмную воду гавани.

К общему смеху по поводу барахтающегося в море Жиля присоединился даже Моро. Но он рано радовался: его приключения с козой только начались. Животное продолжило своё наступление против британского флота: козочка понеслась по трапу на само судно. Наш рыжий капитан еле успел увернуться от рожек «свирепого зверя», пронёсшегося по настилу трапа. Так коза попала на корабль. Остолбеневшая команда и не менее изумлённый капитан несколько секунд взирали, как коза галопом промчалась по палубе и повернула за угол корабельной надстройки, исчезнув из вида. Наконец, до всех дошёл смысл произошедшего, и весь экипаж с гиканьем понёсся в погоню за нарушителем порядка. Папаша Гийом и я не были исключением и последовали за ними.

– Стойте! – крикнул Моро, и наша толпа на мгновение замерла. – Сначала вытащите этот акулий корм из воды, – он показал на барахтающегося в море Жиля.

Из-за этой козы мы, действительно, забыли о нашем товарище. Матросы бросили ему спасательный круг на канате. Бретонец, плескаясь и одновременно чертыхаясь, влез в круг. И вскоре матросы начали тянуть его на палубу, громко хохоча при виде картины балансирующего в воздухе Жиля.

– Ему бы в цирке выступать, – Папаша Гийом держался за бока от смеха.

К тому же раскачивающийся из стороны в сторону круг пару раз хорошенько ударился о борт судна, что судя по воплям Жиля, причиняло ему если не физические, то нестерпимые моральные страдания. И вот, когда мы уже почти вытянули его на судно, Жиль потерял равновесие и рухнул вниз, а матросы на палубу. Что стало причиной нашего падения – резкое изменение веса груза или смех – нам было уже всё равно: мы надрывали животы. Это было выше всяких сил.

Первым пришёл в себя капитан Моро. Успокоившись, сделал серьёзное лицо.

– Чёрт знает, что! Не судно, а цирк – акробаты, дрессированные животные! – выругался он. – Быстро вытащить его!

Через пять минут мы всё-таки взяли себя в руки и вытащили из воды нашего Жиля. На палубе сидел мокрый и злой бретонец.

– Убью эту скотину, – скрипел зубами моряк. В этом виде он напоминал мне худого мокрого кота.

Однако для капитана недовольный моряк уже не представлял интереса. Кэп напомнил нам о другом.

– Черепахи, вы забыли о козе? Давайте, ловите её! – и мы дружно побежали в сторону, куда скрылось животное. Но были остановлены очередным окриком Моро:

– Она может выбежать с другой стороны. Обходите её с двух сторон, – капитан замахал руками, указывая направления захвата «противника», матросы разделились на две группы и начали окружать надстройку. Пройдя по своему краю, мы никого не обнаружили. Обойдя вокруг всю надстройку, столкнулись с другой кучкой моряков, сгрудившихся около открытого люка в машинное отделение.

– Что там ещё происходит? – Папаша Гийом растолкал моряков и старпома.

– Она там. Попалась, – кивнул Леруа на люк.

Мы заглянули внутрь: на дне лежала на боку наша коза и слабо блеяла. Стуча каблуками по железным ступеням, я спустился вниз. Коза встретила меня грустным взглядом больших чёрных глаз.

– Ну, что с тобой приключилось? – погладил её по голове, она проблеяла.

Приподняв её, попытался поставить животное на ноги. Но коза не удержалась – правая нога подломилась, и она упала. «Наверное, ногу сломала при падении», – сделал я предположение. Подняв голову, позвал:

– Жак, спускайся сюда. Посмотри, что с ней.

Над моей головой раздался стук шагов, и вскоре передо мной появился Жак. На самом деле, его звали Яков, но мы звали его на более привычный для нас манер – Жаком, он не возражал (что, кстати, не одобрял другой наш матрос и его соплеменник – Давид). На меня вопросительно смотрел худощавый матрос с длинными руками. Кучерявые чёрные волосы, нос с горбинкой, узкие скулы и острый подбородок – типичный представитель сынов Синая. На «Бретани» он выполнял функции судового врача: в Реймсе Жак одно время работал фельдшером в клинике.

Тем временем матрос сел на колени перед животным, я показал ему на правую переднюю ногу козы. Он начал осматривать и ощупывать, животное терпеливо сносило его манипуляции. Я стоял позади него и ждал, глядя на выпирающие позвонки под его майкой, пока он возился с нарушительницей нашего спокойствия.

Евреев-моряков я встречал нечасто, точнее говоря, никогда. А тут сразу два. Ловил себя на мысли, что они стали совсем недавно моряками с единственной целью – покинуть страну, которая в недалёком будущем должна была стать бесконечным донором для немецких концлагерей. Сработала безошибочная интуиция вечно гонимого народа. Но мысли такого рода старался отгонять как глупости бытовой ксенофобии.

Жак отвлёк меня от философствований на тему национального вопроса – он поднял голову и посмотрел на меня.

– У неё сломана нога, надо наложить шину.

Я пожал плечами.

– Надо – так надо.

Мы поднялись на палубу, где нас ждали озабоченные лица моряков с вопросом: «Что с ней?»

– Сейчас починим, – хмыкнул Жак. – Найду дощечки для шины и принесу аптечку.

Моряки понятливо закивали головами: «Конечно, конечно…». Не прошло и пяти минут, как Жак вернулся с необходимым инвентарём (где он только нашёл эти деревяшки?!) и начал спускаться вниз. Мы все остались наверху, терпеливо ожидая результатов его работы.

Появился капитан.

– Что там ещё? Какого дьявола «любимец Гитлера» бегает по судну с аптечкой и щепками?! – несмотря на решительный тон, чувствовалось, что Моро предчувствует недоброе. Так оно и было (для него, конечно).

– Коза сломала ногу, – объяснил, не глядя на кэпа, Папаша Гийом.

Моро молча играл желваками: ему уже становился понятен исход дела. Через десять минут Жак встал, сделав своё дело: теперь с двух сторон повреждённой ноги козы были прибинтованы дощечки. Вслед за ним встало животное и, стуча деревяшками по железному полу, попыталась пройти пару шагов, но, споткнувшись, снова упала на бок.

Папаша Гийом посмотрел на кэпа.

– Капитан, нам выбросить её за борт или оставить на берегу? – на его лице играла ехидная ухмылка. Матросы хмуро молчали. Моро ничего не ответил, только сокрушённо махнул рукой и направился к рулевой рубке. Пройдя несколько метров, оглянулся.

– Если такие заботливые и милосердные, идите и купите ей сена. Или, что там она у вас ест, – он сдвинул фуражку на нос и продолжил свой путь.

Так на судне появился ещё один член экипажа – домашняя коза.

Поскольку виновниками происшествия были признаны двигателисты, то есть мы, то и все «тяготы», связанные с новоявленным «матросом» возложили на нас: она поселилась в моторном отсеке. Мы должны были присматривать за ней, кормить и убирать её «горох». Нам пришлось отправиться на рынок в пригороде Ла-Валетты (несмотря на утренний налёт, торговцы всё-таки открыли свои прилавки) и купить несколько мешков сена, моркови и капусты. Трудолюбивый ослик отвёз покупки на корабль. Все наши труды сопровождались едкими комментариями Жиля: он ещё не простил своего обидчика.

– Теперь можно спать спокойно с новым мотористом! Наш хлев пойдёт в нужном направлении. Корову ещё не привели?

Но мы не обращали внимания на его шуточки. «В принципе, он славный парень – просто ему не повезло с характером», – бросил Папаша Гийом, почёсывая спину.

Однако на этом первый день войны не закончился: после полудня вновь взревели сирены противовоздушной обороны. На этот раз все действовали чётко и быстро, но в том же порядке: команда помчалась в убежище, Папаша Гийом и я прыгнули в укрытие под зенитной батареей, Моро остался на капитанском мостике. Единственное отличие: под мышкой у меня находился новый член команды.

И опять – уже двадцать пять – «горбунов» появилось в небе над островом. Сейчас они даже не пытались спикировать на город, опасаясь заградительного огня зенитных батарей. Подобно рейсовым транспортам они просто выгрузили свой груз и, развернувшись назад, исчезли, уйдя в сторону моря. Только их грузом была смерть, предназначенная жителям острова.

Можно ли к этому привыкнуть и не бояться? Во всяком случае, я так и не смог, хотя впереди у Мальты было ещё три года ада. Но кто мог тогда это предвидеть? Наверно, в здравом уме привыкнуть нельзя – остаётся только примириться, вжавшись в землю в надежде слиться с ней и уйти вглубь на много, много метров. Так я и лежал, стиснув зубы, каждый раз ожидая конца. Столбы грязно-белого дыма покрыли Ла-Валетту и её округу. Часть второй волны бомбардировщиков ушла вглубь острова. Вскоре и оттуда послышались глухие разрывы.

– Аэродромы бомбят, суки, – сквозь зубы прошипел Папаша Гийом, его лицо исказилось злобой.

Коза еле слышно проблеяла ему в ответ, как будто соглашаясь с ним. Надо сказать, что животное вело себя тихо и спокойно, лёжа рядом. Доверчиво глядя на нас, казалось, она понимала, что происходит с нами.

Папаша Гийом ободряюще погладил её по голове:

– Молодец, боевая коза, – животное что-то негромко ответило ему на своём.

Налёт закончился, не причинив серьёзного ущерба порту, и мы снова побрели на судно. Старший механик отряхивал на ходу робу. Опять нас встретил капитан Моро. На козочку он уже не обращал никакого внимания – его мысли были заняты чем-то другим.

– Капитан, мы всё-таки выходим сегодня в море? – отвлёк его от раздумий вопрос Папаши Гийома.

Моро посмотрел на моего наставника, непонимающими глазами, но через секунду до него дошёл смысл вопроса.

– М-даа, – он встряхнул головой. – Стармех, ты, что не в курсе, что здесь происходит? По-твоему, макаронники устроили вокруг праздничный фейерверк, посвящённый нашему выходу? – его рыжие волосы возмущённо зашевелились. – Всем быть на судне до особого распоряжения.

– Да, всё понятно, капитан, – Папаша Гийом пожал плечами. – Мы готовы, – и затопал к машинному отделению, я зашагал вслед за ним.

– Как козу назвали? – вдруг остановил нас вопрос Моро.

Мой наставник требовательно посмотрел на меня. Я обернулся к капитану и вспомнил козочку героини «Собора Парижской Богоматери».

– Джали, – прозвучал мой ответ.

– Джали? – переспросил кэп. Я кивнул.

– Чёрт знает, что! Я же говорю цирк! – беззлобно чертыхнулся он. – Осталось только научить её складывать слова и найти ей Эсмеральду. Но женщин на корабле не потерплю.

– А неплохо было бы, – подмигнул мне Папаша Гийом.

Это был не последний наш проход на судно в эти сутки: первый день войны отметился ещё шестью фашистскими налётами. Они закончились только с наступлением сумерек. Кто из нас был больше измучен? Мы, которые лежали ничком на пристани, иногда приподнимая голову, чтобы увидеть в вышине силуэты чёрных птиц? Или остальные матросы, вздрагивавшие в средневековых катакомбах мальтийских рыцарей от каждого взрыва снаружи?

Уже вечером, после наступления темноты, экипаж «Бретани» собрался на судне. Папаша Гийом и я были немного не в себе: грохот зенитной батареи не прошёл для нас бесследно. Уши заложило, голова гудела как церковный колокол. Мы с трудом воспринимали окружающую обстановку. Поэтому сообщение капитана о новом времени выхода конвоя – сразу после полуночи – оставило нас равнодушными. Думаю, что и другие члены команды сейчас были не в настроении о чём-то серьёзно размышлять. Последние приготовления к походу проходили даже как-то машинально при полном молчании.

Пробила полночь. «Бретань» мягко урчала двигателями, ожидая своей очереди выхода из гавани. Сначала вылетели скоростные тральщики, затем эсминцы. Четыре крейсера сопровождения уже ожидали нас в открытом море неподалёку от острова. Конвой сформировался – впереди восемьсот пятьдесят миль, двое-трое суток пути (если, конечно, мы не ошибались с пунктом назначения).

Караван шёл при потушенных огнях, соблюдая свето- и радиомаскировку. На первое время ночная мгла была нам в помощь. Но скоро придёт рассвет, и мы станем хорошо различимы для разведывательной авиации фашистов. Я периодически посматривал за Джали. Животное вело себя спокойно. Лёжа в дальнем углу машинного отделения на постеленной для неё дерюге, коза сначала с любопытством смотрела за происходящим, затем устало прикрыла глаза и заснула, несмотря на шум силовой установки. Я подложил ей моркови, но она продолжала спать.

Папаша Гийом похлопал меня по плечу.

– Мы сделаем из неё настоящего морского волка, – на его круглом лице играла довольная улыбка. Животное спокойно посапывало, не догадываясь о своей предстоящей участи.

Этот конвой был удачен для нас: лишь пару раз мы видели фашистские самолёты-разведчики. Но они опасались близко приближаться к нам и, покружив вдалеке, уходили за горизонт.

Джали вполне освоилась в машинном отделении, и я уже мог безошибочно различить стук её дощечек среди шума двигателей. К нам иногда спускался Яков-Жак и осматривал козу, затем удовлетворённо кивал головой и уходил. Днём в хорошую погоду мы часто поднимали её на палубу, где она лежала, разглядывая море и небо.

Каждый из моряков считал своим долгом подойти и похлопать её по голове. Она относилась к этому спокойно. Даже Жиль всё-таки погладил Джали, но не преминул добавить:

– Хорошо пойдёшь с бобами, – и рассмеялся.

Козочка что-то проблеяла ему в ответ.

– Послала тебя к дьяволу, – ухмыльнувшись, перевёл её по-своему Папаша Гийом.

Наконец, на третий день пути старпом Леруа официально объявил, что мы подходим к Александрии. Но ажиотажа среди моряков это сообщение не вызвало. Хотя, кроме капитана Моро, в Египте никто не бывал, но день, проведённый в Ла-Валетте под бомбёжками, полностью лишил матросов эмоционального желания развлечься или увидеть что-то новое.

– Одна радость – макаронники бомбить не будут, – Папаша Гийом нашёл основное достоинство нашего пребывания в Александрии.

Вскоре мы уже начали чувствовать приближение пустыни – стало ещё жарче – из одежды на нас остались только шорты и ботинки. Меньше всего везло нам, механикам: приходилось надевать робы, спускаясь в машинное отделение. Джали практически постоянно проводила время на палубе под навесом, отказываясь от еды. Мы наполняли её миску только водой, которую она иногда пила. Но к концу третьего дня похода нашим мучениям пришёл конец. Мы, наконец, увидели Александрию. Бесконечные светлые постройки, простирающиеся вдали, всё-таки вызвали у нас интерес.

Все столпились около Леруа, который позволил нам попользоваться своим биноклем: мы рассматривали бесконечно длинную набережную, вдоль которой высились фешенебельные высокие здания классического стиля. Длинный пляж, молы, уходящие в море, широкая прибрежная трасса, вереница пальм – всё это мне немного напомнило Ниццу, но только издалека. Что там скрывается за красивой открыткой, нам ещё предстояло увидеть.

Наш конвой повернул влево, в сторону от городского пляжа, в Восточную гавань. Но порты в разных странах и в разных городах похожи друг на друга, как две капли воды (мне так казалось тогда): гудящие суда, маломерные и крупнотоннажные, пыхтящие буксиры, грузовики, шныряющие по пристани, неутомимые краны, матросы, портовые грузчики, мелкие чиновники и клерки контор – муравейники все на одно лицо. Не был исключением и этот порт североафриканского побережья, поглотивший на какое-то время и нашу «Бретань»: началась долгая процедура разгрузки судна.

Сухогруз встал на рейде гавани, ожидая своей очереди. Портовая шлюпка забрала Моро на берег, а мы остались на корабле отдыхать в каютах, валяясь полуголыми на лавках и обмахиваясь, чем придётся. Но через несколько часов город накрыли сумерки, подарив нам облегчение: железная обшивка корабля начала остывать, внешний шум становился всё тише – работы останавливались до утра. Постепенно и мы начали засыпать, кроме вахтенного, разумеется. В нервном сне мелькали картинки Мальты, на фоне которых крутились лица Надэж и Найдин. Почему-то приснились воспоминания детства: тёмное убранство парижского собора Александра Невского – красное на золотом, образы родителей…

Проснулся на рассвете. Покинул каюту, оставив храпящего Папашу Гийома одного, и направился в машинное отделение – проверка неработающего двигателя: уровней жидкостей, давления, осмотр и проверка состояния втулок, поршней, колец. Но на входе сначала проверил Джали – она мирно спала.

На палубе присел на банку в уголке палубной надстройки. Сколько я там просидел, сказать было сложно, – моё сознание погрузилось в дрёму. Разбудили меня пыхтящие звуки с воды. Выглянул наружу: маленький паровой катер подошёл к «Бретани». На борту судёнышка возвышалась фигура капитана Моро. Увидев меня, махнул рукой.

– Эй, матрос, спускай трап.

Я спустил штормтрап и наблюдал, как шустро кэп карабкается по балясинам верёвочной лестницы.

– Ты разве сегодня на вахте? – он хмуро посмотрел на меня.

– Нет, просто раньше увидел.

«На вахту вчера заступил Жак», – вспомнил я, но промолчал.

– Ладно, – капитан закурил и отвернулся от меня, молча смотрел на ещё сонный город, но на причалах кое-где уже начали появляться рабочие и матросы. Наконец, Моро нарушил молчание:

– Вчера боши вошли в Париж, – он продолжал смотреть на набережную Александрии, иногда бросая взгляд на сигарету.

«Боши вошли в Париж», – прозвучало в моей голове. В первые секунды это сообщение даже не вызвало во мне никаких эмоций. Оно просто медленно колебалось в моей голове, подобно языку в раскачиваемом колоколе, только голова гудела от его ударов. Конечно, я догадывался, что этим всё закончится. Я эпатировал Надэж своим равнодушием к поражению страны, но это была всего лишь болтовня, глупая бравада. Сейчас же я понял, что последняя надежда, которая теплилась ещё в моей душе, исчезла. Огромная страна медленно таяла в воздухе вслед за дымом от сигареты Моро. Моя страна сужалась до размеров небольшого транспортного судна, а мой народ до небольшой группы моряков на палубе этого судна. Но от печальных мыслей меня отвлёк голос капитана:

– Здесь проживает много диаспор, в том числе французская. На площади Консулов найдёте кафе «Фараон», туда часто захаживают французы. Отменный кофе, и есть даже коньяк!

Вспомнив о Надэж, спросил:

– А французская дипмиссия в Александрии есть?

Моро подозрительно взглянул на меня.

– Тебе зачем?

Объяснил ему ситуацию с Надэж Растиньяк.

– Может быть, её мужа депортировали из Триполи в Египет? И он находится сейчас где-то в Александрии, – сделал я предположение.

– Вряд ли. Скорее уж в Тунисе или Алжире, – капитан снова смотрел на город. – Хотя, у местных французов и спросишь, – прозвучал его ответ.

Капитан в нарушении правил щелчком пальцев выбросил окурок за борт и хотел уже уходить, как вдруг остановился.

– Сегодня нас подтянет буксир к причалу для разгрузки. Затем … – Моро запрокинул голову назад, некоторое время смотрел вверх, потом продолжил: – погрузка и… куда пошлют, – он попытался засмеяться – не получилось, раздалось какое-то покашливание. – Так что, Викто́р, не тяни. В Александрии можем недолго задержаться, – его каблуки застучали по направлению к рулевой рубке.

Всё произошло, как и сказал Моро: поздним вечером «Бретань» была полностью разгружена. Фургончики Bedford грязно-жёлтого пустынного цвета шустро увозили доставленные нами ящики. Уже в темноте буксир снова поставил нас на рейд гавани в ожидании погрузки.

Следующий день был объявлен выходным, и экипаж мог сходить в город, чем мы не преминули воспользоваться. Но если Леруа и Жиль остановили свои стопы уже в портовом пабе, то Папаша Гийом, Давид, Януш и я продолжили свой путь в глубь города. Бедняга Яков-Жак остался вахтенным на судне. Такова плата за сон на вахте, хотя нет – это плата за то, что был пойман кэпом. Правда, постепенно наш отряд начал таять: первым исчез Давид. Он заметил синагогу и, махнув нам рукой, потопал по направлению к ней. Вторым сдался Януш. Поляк увидел католическую церковь, кивнув на неё, спросил:

– Идёте?

– Нам ещё рано. Попытаемся задержаться ещё на этом свете, – недовольно буркнул мой наставник.

На этот раз уже Януш махнул нам рукой и зашагал к храму.

– Ты это видел? – округлившиеся глаза Папаши Гийома провожали очередного отщепенца.

Я пожал плечами.

– У каждого свой выбор.

– Поговори мне, – стармех скорчил такую «свирепую» физиономию, что мне стало смешно, но я благоразумно спрятал свою улыбку.

Я прижал руку к груди:

– Патрон, ты же знаешь, я православный.

– Это хорошо, что православных церквей здесь не встретишь. Так что ты от меня не удерёшь, – он ухмыльнулся, затем оглядел округу. – Знаешь, почему в моём Марселе Нотр-Дам-де-ла-Гард стоит на высокой горе? – я пожал плечами, и он сам ответил: – Чтобы моряки не докучали Деве Марии по всяким пустякам, да и сами не отвлекались от дел насущных, ходили только в случае крайней нужды. Ну, а в старости, это полезно карабкаться вверх – замаливать грехи перед тем, как предстать перед Господом нашим. Короче, нечего болтаться по любому поводу к святым, у них и без тебя дел навалом, – прозвучала очередная страница философии Папаши Гийома, в этот раз по религиозным вопросам, и мы продолжили свой путь, спрашивая у прохожих дорогу к площади Консулов.

Но путь наш был не близок, мы шли неторопливой походкой около полутора часов, чтобы, наконец, попасть на центральную площадь города. Проходя по улицам Александрии, я постоянно вертел головой. Виной всему была местная архитектура. Точнее сказать, архитектура некоторых кварталов. Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в каком-то французском городе: высокие дома в стиле ампир, вычурный внешний декор зданий, большие вывески на французском над магазинами. Это выглядело забавно. Только арабы в грязно-белых кандурах и фесках рядом с повозками, запряжёнными мулами, вносили некий диссонанс в городской пейзаж, скопированный с родины. Наконец, наша длительная прогулка закончилась, и мы достигли одной из главных площадей этого египетского города. Площадь не была исключением из парижского стиля а-ля барон Осман, и даже, как полагается, с высящейся конной статуей какому-то великому деятелю. Поиск кафе «Фараон» не занял у нас много времени.

Нас поглотил муравейник большого кафе, над которым красовалась вывеска с изображением золотой маски фараона. Очевидно, вывеску намалевали ещё на волне популярности открытия гробницы Тутанхамона, двадцать лет назад. Но история древней страны нас не сильно волновала – меня интересовали сведения о муже Надэж, Папаша Гийом был поглощён обдумыванием заказа в этом заведении.

Кусок мяса с бобами и лепёшка показались нам вполне экзотическим для нас блюдом, но в тоже время без опасности для наших желудков. И пока повар упражнялся в своём искусстве, пытаясь удовлетворить наш изысканный вкус, я отправился к барной стойке, чтобы разузнать какие-нибудь сведения по интересующему меня вопросу.

За прилавком возвышался смуглый парень с тонкими усиками. Он приветливо улыбнулся мне и поздоровался по-французски, предложив что-нибудь выпить.

– Разыскиваю кого-нибудь из французской миссии. Не подскажешь? – я ожидающе смотрел на бармена.

Тот широко улыбнулся в ответ.

– Да, они к нам заходят иногда. Месье Жарден и месье Клермон.

– И как мне их найти? – нетерпеливо прозвучал мой следующий вопрос.

– Они частенько захаживают сюда пропустить стаканчик или выпить чашку кофе. А вот где они живут… – парень задумался, наморщив лоб. – Лучше Вам спросить в самом представительстве.

В этот момент его отвлёк клиент – толстый господин, обмахивающийся широкополой шляпой. Но я не собирался отставать от бармена, и когда он освободился, снова попытался завладеть его вниманием. Он встретился со мной глазами:

– Да, простите. Это находится на набережной около Французского сада.

С этой информацией я и вернулся к Папаше Гийому за наш столик. И как раз во время: нам подали заказанное блюдо. Несмотря на жару, аппетит у нас был отменный. Под ворчание моего наставника: «Баранина могла быть и помягче, в бобах слишком много перца, лепёшкам до наших багет очень и очень далеко», – мы быстро расправились с нашей трапезой.

Папаша Гийом замахал рукой, и вскоре к нам подошёл официант. Араб быстро убрал посуду, и мы остались ждать кофе и бренди. Белоснежные фарфоровые чашки, придавали особый вкус ароматному напитку. Но стармех знал толк в кухне: пузатый бокал с янтарной жидкостью был главным украшением стола, и я не мог с ним в этом не согласиться. Какое-то время мы наслаждались фантастическими напитками, всё больше и больше проникаясь чувством бренности бытия. Говорят, время лечит, но в данное мгновение, я понимал, что бренди обладает не меньшей властью, все мои недавние беды, в том числе вчерашнее сообщение о падении Парижа, уже отдавались только отдалённым тупым давлением где-то внутри. Прикрыв глаза, я был готов просидеть так целую вечность.

Но моё парящее состояние было прервано неожиданными звуками покашливания над моим ухом. Я приоткрыл глаза и осмотрелся: передо мной стоял невысокий месье в белой рубашке, серых брюках и белой шляпе. Я немного удивлённо воззрился на него. Мужчина приподнял свою шляпу.

– Добрый день, разрешите представиться. Месье Жарден, служу в местной дипмиссии, – он надел шляпу, потом, отведя на секунду взгляд, печально добавил: – Или, может быть, уже служил… – но, встряхнув головой, снова посмотрел на меня. – Рауль, – мужчина кивнул в сторону бара, – сказал, что Вы разыскивали меня, – его маленькие глазки пристально наблюдали за мной.

– О, месье Жарден, присаживайтесь, – я пододвинул ему стул. Папаша Гийом, прикрыв глаза, не обращал на нас никакого внимания – наверное, мысленно он находился сейчас в другом месте.

– Меня зовут Викто́р Ракито́ф, матрос с сухогруза «Бретань», – представился я.

– Чем могу быть полезен? – месье Жардена присел на предложенный стул, его круглое лицо выражало озабоченность.

Я обрисовал ему ситуацию, в которой оказалась Надэж Растиньяк на Мальте. Он внимательно слушал, обмахиваясь своей шляпой. К концу моего рассказа его глаза неожиданно заблестели. Он начал нетерпеливо постукивать ногой. Я закончил свой рассказ, и он тут же быстро заговорил:

– Месье Ракито́ф, это какое-то чудо, действительно такие совпадения – редкость, но счастливая редкость, – он поудобнее устроился на стуле.

Заинтригованный я ждал объяснений, и они не заставили себя ждать.

– К счастью, несколько сотрудников дипломатического представительства из Триполи депортировали в Египет, в Александрию. И, действительно, среди этих сотрудников есть месье Жорж Лаваль. И, как Вы говорите, муж оставшейся на Мальте молодой дамы.

– Точно в Александрию?! – на моём лице, наверное, читалось недоверие.

– Не сомневайтесь, месье Ракито́ф, – круглолицый мужчина заулыбался. – Конечно, их должны были вывезти в Западную Африку, но из-за спешки и отсутствия подходящих судов наши дипломаты сели на первый попавшийся союзнический корабль. Им оказался британский пароход, шедший в Александрию.

– И где мне теперь разыскать месье Лаваля? – я задал резонный вопрос.

– К сожалению, я не знаю, – мой визави развёл руками, – но в конторе есть адреса, по которым они снимают жильё.

Я уже открыл рот, чтобы попросить его об одолжении, но он опередил меня.

– Как только его встречу, а это будет сегодня вечером, обязательно ему всё расскажу, – маленькие глазки радостно блестели.– Он найдёт Вас на судне? – задал он вопрос.

– Да, конечно, – подтвердил я и ещё раз повторил свои данные: – Восточная гавань, «Бретань», Викто́р Ракито́ф.

На этом мы и разошлись. Месье Жарден отказался остаться с нами – он явно куда-то торопился, После его ухода Папаша Гийом приоткрыл глаза и сделал новый глоток бренди.

– Это очередной предатель?

– Почему предатель? – удивлённо посмотрел на него.

– Все они предатели, начиная с премьера-идиота Рейно и кончая такими прислужниками, как этот, – безапелляционно заявил мой патрон.

Я пожал плечами Желания дискутировать с подвыпившим стармехом сейчас не было – меня больше занимал неожиданный поворот, связанный с появлением мужа Надэж. Почему-то мне было это неприятно, но копаться в причинах этого не хотелось, и я снова уделил всё внимание аромату, поднимающемуся из бокала.

Так протекал час за часом, бокал за бокалом. Полукруглые арки над колоннами галерей, крики ослов, томная жара, шелест бормотания за соседними столиками – всё это заставляло меня снова почувствовать отчуждённость от внешнего мира. Я как будто находился в какой-то восточной сказке. В памяти всплывали книжные образы из «Альгамбры» Ирвинга Вашингтона.

Время клонилось глубоко за полдень, и нам необходимо было возвращаться на судно. Осторожно перебирая ногами, мы отправились в обратный путь. Шли медленно, поддерживая друг друга; останавливались, восхищённо рассматривая проходивших мимо европейских дам, задираясь к попадавшимся навстречу британским солдатам. Иногда Папаша Гийом вдруг замирал, показывая то на здания, то на пальмы.

– Ты не поверишь, Малыш, но в Марселе такое же, но лучше и больше.

Но никто не обращал на нас особого внимания, поэтому мы добрались до «Бретани» живы и здоровы, но держались на ногах неуверенно.

К нашей огромной радости «Бретань» снова стояла около причала. Очевидно, рано утром намечалась погрузка. Мы начали орать, призывая спустить трап. Наконец, выглянул Жак. Посмотрев на нас, он всё понял, и через минуту мы, раскинув руки в стороны и смешно балансируя на узком мостике, двинулись на корабль. Под смех вахтенного наша пара вскоре оказалась на судне. Мягко толкая в спины, добродушный представитель вечно гонимого народа проводил нас до каюты. Но по пути Папаша Гийом периодически останавливался и, развернувшись лицом к Жаку, указывал пальцем в небо и вопрошал, за что они распяли Христа, или почему их ненавидит Гитлер. Яков-Жак только улыбался и, продолжая подталкивать нас, кивал в сторону нашей каюты. Мы топали к нашей каморке, и перед тем, как нырнуть внутрь, мой наставник похлопал нашего провожатого по плечу.

– Не бойся, Жак, марсельцы не дадут тебя в обиду. Гитлер пускай слюни подберёт. Ты понял? – схватив за грудки вахтенного, Папаша Гийом требовательно смотрел ему в глаза.

Я потянул стармеха за собой. Так и не дождавшись ответа от матроса, он вкатился в каюту вслед за мной. Я успел только крикнуть Жаку через плечо:

– Как там Джали?

Ответа не расслышал – только мельком увидел сложенные уточкой пальцы: «Всё хорошо!» А потом было плавное падение на лавку, и окружающий меня мир исчез…

Через какое-то время очнулся. Голова гудела, и тошнило: мне было не очень хорошо – хотелось на свежий воздух. Кряхтя, поднялся и, слегка покачиваясь, двинулся наружу, касаясь руками стен, – так легче держать курс. Дополнительный ориентир – громкий храп Папаши Гийома.

Минута – и вот она, палуба. Перегнувшись через фальшборт очистил свой желудок в море. Всё-таки надо признать, что я не такой бывалый морской волк, чтобы выдерживать такие нагрузки. Совершив не самую приятную процедуру (но, зато, какое облегчение!), хотел уже отправиться назад, в каюту, когда кто-то снизу меня окликнул:

– Эй, моряк. У тебя началась морская болезнь?

Я остановился и снова схватился за край фальшборта. Голос снизу продолжил:

– Не рановато? Вы ещё в море не вышли, а ты меня уже забрызгал.

Какой-то чёртов шутник нашёлся.

– Проваливай! – в моём состоянии вступать в перепалку с незнакомцем не хотелось.

Однако мужчина на пирсе не успокаивался:

– Я по делу.

– Приходи завтра и будет тебе дело, – моя слабость во всём теле диктовала мне непреодолимое желание вернуться в каюту.

– Мне нужен матрос Викто́р Ракито́ф, – выкрикнул мужчина.

Мне было не до сантиментов.

– Какого дьявола тебе нужно от него?

– Я Жорж Лаваль. Мне сказали, что он знает о моей жене Надэж.

Совсем о нём забыл. Принёс же его сатана в самый неудобный момент. Но делать нечего.

– Это я, – пришлось признаться.

Белый силуэт замахал руками.

– Месье Жарден рассказал мне, что Вы знаете о моей жене, – он продолжал махать рукой.

«Вот повезло! Как мне с ним разговаривать?» – я был в растерянности.

– Подождите. Позову вахтенного, – всё-таки я ответил, сконцентрировавшись на своих дрожащих ногах. Надо подняться в рулевую рубку, к Жану: только он вправе спускать трап. Но я стиснул зубы и попытался твёрдой походкой вскарабкаться на мостик.

Жак вперился в меня удивлённым взглядом, но я успокоил его, постаравшись напустить на лицо непринуждённое выражение. Объяснил ему ситуацию. Он понятливо кивнул и отправился вниз. Мне же нужен был только небольшой привал, и для этого я воспользовался капитанским креслом – хотя бы на пять минут. Пять минут, тусклый свет потолочного плафона, прикрыл глаза, нахлынула темнота…

Кто-то тряс меня за плечо, открыл глаза – передо мной стоял Жак.

– Просыпайся, Викто́р. Тебя ждут, – широкая улыбка вахтенного закрыла свет.

Я натужено улыбнулся в ответ и отправился вниз на встречу с мужем Надэж. «Муж Надэж?..» – происходящее мне казалось нереальностью, но я спустился, чтобы увидеть молодого мужчину в белых брюках и рубашке. В отблесках масляных ламп на причале я разглядел его: открытое лицо, светлые прямые волосы, широкая улыбка, требовательный взгляд.

– Вы и есть Викто́р Ракито́ф? – он начал энергично трясти мою руку – я поморщился: меньше всего мне бы хотелось в этот момент, чтобы меня трясли, но Лаваль как будто не замечал этого. Я медленно повернул голову в сторону и показал на палубную банку, куда мы и присели. С облегчением откинулся спиной на стенку палубной надстройки и вытянул ноги. Прикрыл глаза. Хотелось отключиться от всего, но мне не позволили: опять кто-то тряс меня за плечо. Нехотя приоткрыл веки: Лаваль требовательно смотрел на меня.

– Месье Ракито́ф, что с моей женой? Скажите, месье Ракито́ф, – взлохмаченные волосы месье Лаваля лезли ему в глаза.

Собравшись с силами, ответил:

– С ней всё нормально, – в памяти тут же всплыли столбы от разрывов бомб. – Оставил её на Мальте. Она хотела плыть за Вами в Триполи…

– Но я здесь. Здесь, в Александрии, – перебил меня Лаваль, приподняв руки, затем затараторил: – После объявления войны нас должны были выдворить в Алжир, но подходящих судов не было…

Я его не слушал. Откинув голову назад, смотрел вверх: безоблачное небо, россыпь звёзд… Думать ни о чём не хотелось. Лаваль что-то говорил и говорил. Наконец, он выпалил из себя всю свою историю и на какое-то время сделал паузу. Я молчал. Он опять мягко потряс меня за плечо.

– Но как там Надэж?

«Навязались вы на мою голову», – единственный ответ, вертевшийся на языке, но я вздохнул и, не глядя на собеседника, забубнил в свою очередь короткий рассказ о его жене и её нехитром быте на острове. Иногда мимолётно косил взглядом на Лаваля – тот внимательно меня слушал, не перебивая. Когда я закончил, он опустил глаза и какое-то время молчал. Судя по его лицу, он о чём-то задумался. Наконец, Жорж что-то решил и, подняв на меня взгляд, спросил:

– Когда ваше судно возвращается на остров?

Я пожал плечами (всё же такие сведения во время боевых действий не для посторонних ушей) и ответил уклончиво:

– Скоро, наверное. А может, никогда.

– Я должен плыть с вами, – не задумываясь, произнёс он, как будто не слышал моего ответа.

«Богородица всемилостивая! – устало подумал я. – Ещё один желающий нелегально прокатиться в нашем трюме. По-моему, у Лавалей это семейственное».

– Это невозможно, – вздохнув, ответил ему. – Мы не пассажирский пароход Александрия – Ла-Валетта.

Он только махнул рукой.

– Это не проблема. У вас есть гостевая каюта?

– Гостевая каюта? – с трудом, но я повернул голову в его сторону.

– Ну, да. Должен же я где-то жить, – он улыбнулся, показав белые зубы – доброжелательная уверенная улыбка человека, в любой ситуации идущего в правильном направлении.

Мне он почему-то не очень понравился. «Почему?» – опять задал себе вопрос, и снова попытался отмахнуться от него. На этот раз не удалось, да и бренди под рукой не было. «Бренди», – поморщился от воспоминании о спиртном. Или всё-таки от неприятного объяснения: «Потому что он муж Надэж». Стёр эту мысль, переключившись на более прагматичные вопросы:

– Рядом с каютой капитана есть кабинет владельца судна.

– Отлично! Считайте, что я уже занял его. На Мальту мы вернёмся вместе, – уверенная улыбка не покидала его лица – лица жизнерадостного оптимиста.

Мне захотелось (конечно, из чувства реалистичного взгляда на жизнь, а не глупого соперничества, как могло показаться) спустить его с небес на землю:

– Вряд ли Вас отпустят в такое время со службы. Сами понимаете, боши только что вошли в Париж. Думаю, британцы тоже не расположены сейчас оказывать услуги по воссоединению молодых парижских семей.

Понял ли он насмешку в моей речи? Наверное, нет. Лаваль слишком был занят мыслями о подготовке к предстоящему путешествию. Поэтому он просто отмахнулся от моих сомнений.

– Не волнуйтесь по этому поводу, месье Ракито́ф.

Я и не собирался волноваться по этому поводу, но из вежливости сжал губы и медленно закивал.

– Решу этот вопрос. Париж уже не спасти, – он усмехнулся, дёрнув щекой. – Но нужно ли спасать? В конце концов, с немцами правительство как обычно договорится. Сейчас надо думать о себе, о своих близких в этой круговерти, и всё будет хорошо, – Лаваль заглянул мне в глаза, ища поддержки.

Хотя он не искал – он утверждал её. Что мне оставалось ответить? Только, действительно, поддержать.

– Да, близкие, – покачал головой, – и всё будет хорошо.

В памяти всплыло моё ещё недавнее любопытство по поводу мужа Надэж. Однако сейчас я готов был пожалеть о своём желании.

К моему облегчению, он уже встал и, энергично пожимая мне руку, начал прощаться, что-то говоря. Я тряс в ответ головой, или, точнее говоря, моя голова тряслась от его пожатия, но вышло достаточно искренне. «Во всём виновато моё состояние», – оправдал я свою недоброжелательность. Наконец, Лаваль спустился по трапу на причал и исчез в темноте. Я позвал Жака, чтобы втащить трап назад, после чего отправился в каюту слушать храп Папаши Гийома.

На следующее утро помятая команда перетаптывалась на палубе, слушая указания капитана. Даже Давид пытался пошире открыть глаза, но пока это ему удавалось плохо. Смешки матросов вынудили его открыть причину своего состояния.

– Здесь, друзья мои, такое достойное общество, кошерное вино, потом…

– А потом всё завершилось кошерным виски, ‑– перебил его Жиль, и громкий гогот команды стал ему ответом.

– Я сам его пробовал, – хлопнул себя по ляжкам старпом и залился смехом.

Но взрыв веселья был быстро погашен громким голосом капитана:

– Сегодня погрузка. Опустить грузовой трап. Месье Леруа, Вам контроль. Веселиться будем в Ла-Валетте, – Моро надвинул фуражку на нос и направился к мостику.

Через час на причал начали приезжать один за другим «Бедфорды». Скрипучие краны медленно снимали тяжёлые ящики, опуская их затем в брюхо «Бретани». Мы работали споро, принимая груз и растаскивая его по трюму. Маркировка на ящиках была не самая весёлая – «Осторожно. Взрывчатое вещество».

Вскоре старпом нас просветил:

– Снаряды для зенитных орудий.

– Тогда поплывём на пороховой бочке! – балагур Жиль не унимался.

– Весёлого мало, – пробормотал Папаша Гийом. – Любое попадание – и мы окажемся рядом с Девой Марией.

– С Девой Марией? – услышал его бретонец. – Папаша, ты просто неисправимый враль! Только размазываешь сладкие слюни, – Жиль поморщился и повернулся ко мне. – Я тебе скажу правду, Малыш. Мы окажемся на палубе дырявой шхуны с капитаном по имени Сатана и будем заходить в порты, где нет ни капли виски. Вот оно, наше наказание! – он оскалил жёлтые зубы.

– Тебе хватит того, что ты выпил за всю свою никчёмную жизнь, чёрт бретонский, – ругнулся мой наставник.

– Вот я и запасаюсь, – Жиля невозможно было остановить. – В чём родился, в том уйдёшь, а я обману всех – уйду на тот свет с галлоном скотча, – бретонец подмигнул мне, – в пузе! – он засмеялся, хлопнув себя по животу. Я не сдержался и улыбнулся жизнерадостному (даже с избытком) матросу.

Уже после полудня всё завершилось. Наша «Бретань» была забита смертоносным грузом. Никто не сомневался, что наш путь лежал назад, на Мальту. А ведь Папаша Гийом был прав: удачная атака на наш транспортник – и нас больше нет. Никого. Почему мы не убежали, не струсили? Возможность такая существовала: уйти с корабля, через дипмиссию найти подходящее судно, отправиться во Францию или какую-нибудь нашу колонию. Матросы с французской военной эскадры, стоявшей в Александрии, потом так и сделали. Мы этого не сделали. Почему? Спустя годы задаюсь иногда этим вопросом. Мудрость лет даёт мне ответ: мы не были ни героями, ни беззаветными патриотами – просто на тот момент не видели другого пути.

Визит на «Бретань» мужа Надэж мне уже казался недоразумением или продуктом моего воображения, о котором можно забыть, когда в люк машинного отделения проорал Жак:

– Здесь, на причале твой вчерашний знакомый.

Несколько секунд соображал, что за знакомый. Но быстро понял и, ругаясь про себя, вскарабкался на палубу. Взглянул вниз, мои опасения подтвердились: «Месье Лаваль собственной персоной. Чёрт бы его побрал».

Жорж Лаваль с огромным чемоданом стоял внизу и махал мне рукой. Его открытое лицо выражало неподдельную радость от моего появления, или мне так показалось? Во всяком случае, мне стало неловко за свою чёрствость, и я спустился к гостю.

– Месье Ракито́ф, – можно было подумать, что улыбка сейчас разорвёт его щёки (но если и не разорвёт, то точно не стянутся в первоначальное состояние, а обвиснут как у бассет-хаунда). Я улыбнулся от этой мысли, а нежданный гость истолковал мою радость по-своему: – Вижу, Вы тоже не сомневались, что я вернусь, – и как само собой разумеющееся толкнул чемодан в мою сторону.

– Но на судно, месье Лаваль… – попытался возразить, и тут же был прерван собеседником:

– Не волнуйтесь, месье Ракито́ф, – он продолжал улыбаться, – вообще меня можно просто Жорж.

Я пожал плечами:

– Тогда просто Викто́р.

– Проводи меня к капитану. Всё решено – плыву с вами, – он быстро зашагал по трапу, оставив мне чемодан.

Я состроил недовольную физиономию, но бежавший вперёд Лаваль не видел. «Ладно, – успокоил себя, – не пройдёт и пяти минут, как он скатится вниз со своим чемоданом, – злорадная усмешка мелькнула на моих губах, – вот тогда я уже с удовольствием понаблюдаю за этим». На волне таких мыслей, прищурившись от яркого солнца, крикнул Лавалю:

– Может быть, не стоит пока торопиться с вещами?

– Лучше скажи, куда идти? Капитан меня должен ожидать, – он остановился и кивнул на судовую надстройку.

Я бросил чемодан на причал и нехотя махнул рукой в сторону.

– Сбоку лестница на верхний уровень, там вход в рулевую рубку, второй вход…

Не дослушав меня, он скрылся из вида. Я пнул ногой его чемодан: «Пожалуй, чёрт с ним. Пусть скатится с трапа без чемодана. Всё равно зрелище будет поучительным для сухопутных крыс».

Ждать пришлось недолго. Вскоре он снова появился рядом с трапом. Я тут же состроил сочувствующую физиономию и сделал шаг в сторону, пропуская вниз несостоявшегося пассажира «Бретани». Мне заранее было жаль ослика, который повезёт самоуверенного дипломата назад. «Правда, повозку надо ещё найти», – усмехнулся про себя. Но Жорж почему-то не спускался – я поднял голову – более того, он удивлённо смотрел на меня.

– Викто́р, поднимайся. Чего ты там застрял?

– Ты уже решил все вопросы с капитаном? – я немного растерялся.

– Я же тебе сказал, – на его лице отразилось недоумение, – что поплыву с вами. Давай поднимайся, Викто́р, – он поднял руку вверх и потряс чем-то над головой. – Вот ключи от каюты.

Я взял его чемодан и, не спеша, начал подниматься по трапу: «В этой жизни что-то происходит не так».

– У вас отличный капитан. Месье Моро был очень любезен.

Мы зашли внутрь надстройки и поднялись на второй уровень, где и находилась каюта владельца. Новый обитатель открыл дверь, я вошёл за ним и, поставив чемодан («Первый и последний раз я при нём носильщик!»), оглядел помещение: кровать, кресло, столик – аскетично, но аккуратно. Громко чихнув, («Ну, и пыльно здесь всё-таки»), постарался мило попрощаться с ним и побыстрее покинуть своего «нового приятеля», оставив возиться с вещами.

Меня охватило огромное желание кинуться к Моро, чтобы выяснить причины столь необычного явления. Но, конечно, сдержал себя: «Ребячество. Всё равно скоро всё прояснится: кто-нибудь да расскажет», – и направился проведать наше животное – Джали. Тем более что надо было сходить на рынок за провизией для неё, что я и сделал в ближайшее время: кричащие арабы, крики ослов, вопли каких-то барабанщиков – фантасмагория восточного мира, но с мешком картофеля и моркови я всё-таки вырвался из него. «Возможно, надо иметь особый склад ума Ирвинга Вашингтона, чтобы выдумать из грязного арабского базара куртуазные восточные легенды», – сделал вывод и затопал по направлению к порту.

И, как оказалось, вовремя: Папаша Гийом уже громыхал чем-то в машинном отделении. Я спустился к нему вниз, чтобы узнать, что ранним утром «Бретань» выходит в море. Но не это я жаждал услышать от него – мне хотелось узнать что-нибудь о Лавале. Но открыто проявлять интерес не стал. Папаша Гийом, сняв крышку кожуха осматривал топливоподкачивающий насос.

– Что там, патрон? – я сделал заинтересованное лицо.

Стармех пожал плечами.

– Так. Просто проверял, – вытер руки и начал заворачивать назад крышку.

– Понятно, – я помялся рядом. Придав голосу беззаботный тон (насколько позволяли мои театральные возможности), спросил:

– Как там наш пассажир?

Он поднял голову – я присел рядом с ним и начал внимательно изучать состояние топливопровода.

– Коза что ли? – его перепачканное мазутом лицо хитро смотрело в мою сторону.

– Коза? – я не сразу понял.

Наверное, он прочёл удивление в моих глазах и тут же прыснул со смеху, добавив:

– Или козёл?

Я обиженно махнул рукой и встал, намереваясь уйти. Папаша Гийом тут же закончил смеяться и миролюбиво остановил меня.

– Ладно-ладно. Ты про этого молодого хлыща, что занял каюту владельца?

Я кивнул. Но стармех всё-таки не съехал с рельс зубоскальства.

– Это муж твоей бабы?

Меня охватило чувство неподдельного возмущения.

– Какой моей бабы?

– Ну, про которую ты мне рассказывал в Ла-Валетте, – Папаша Гийом не сводил с меня хитрого прищуренного взгляда.

– Я ей просто помогал. Её постигла беда – вот и пришёл на помощь, – теперь на моём лице, возможно, читалось недоумение оттого, что он не может понять элементарных вещей.

– Ну, и глупо с твоей стороны. Каждый борется за женщину как может, – он хмыкнул, – и как она захочет.

– Не собираюсь бороться за чужую жену, – отмахнулся от его ехидных догадок. Но уже сдался в вопросе появления Лаваля на судне и спросил напрямую: – Как ему удалось получить разрешение идти с нами?

– А-а-а, – протянул стармех и вернулся к насосу. – Всё просто: командование дало добро, а в штаб звонили из нашей дипмиссии.

«Да, конечно, он может себе это позволить, – констатировал про себя. – Глупо всё-таки сомневаться в возможностях нашей элиты».

Папаша Гийом как будто прочёл мои мысли.

– Может быть, ты и прав, – он вздохнул, не глядя на меня, – у них свои проблемы, у нас свои беды.

Я сделал вид, что не понял его, помогая ему собирать инструмент. Стармех скосил на меня глаз, хитро улыбнулся:

– А вот марселец никогда бы не сдался, – еле слышно пробурчал он одними губами, но я услышал его: всё-таки Папаша Гийом остался при своём мнении…

К пяти утра «Бретань» была готова к выходу в море. Судно снова отправлялось в составе конвоя на Мальту. Я проводил всё время в машинном отделении, почти не поднимаясь на палубу. Только иногда Папаша Гийом вылезал наружу для выгула Джали, но и это длилось недолго: животное, очевидно, было не в настроении, предпочитая жаться в своём углу в трюме.

Наконец, к полудню стармех отпустил меня отдохнуть перед ночным дежурством, чем я и воспользовался, чтобы отоспаться, закрывшись в нашей каюте. Так и прошли у меня три дня этого перехода: вахта, сон, вахта. Всё это время я не встречался с Лавалем, но и стремления у меня к этому не возникало. Для нас тогда главным было отсутствие налётов итальянцев, и в том конвое нам повезло. Поэтому для меня даже стало какой-то неожиданностью, когда я, наконец, столкнулся с Жоржем Лавалем. Это было вечером накануне нашего прибытия в Ла-Валетту. Я вышел на палубу немного подышать воздухом. Впереди осталась ночь пути, и «Бретань» войдёт в Великую Гавань. Кто-то коснулся моего плеча, я вздрогнул от неожиданности, и обернулся – передо мной стоял пассажир нашего транспортника.

– Викто́р! Ты куда подевался? – его круглое лицо озаряла радостная улыбка, но, увидев, что я поморщился, поправился, его улыбка стала сочувствующей. – Знаю-знаю. Ты при двигателе, и тебе там приходится не сладко – ночная вахта. Я узнавал у капитана.

«Ничего ты не знаешь», – хотелось сказать, но в ответ только вежливо улыбнулся, потом махнул рукой.

– Завтра приходим в порт, там и отдохнём, – как будто вспомнив о чём-то, обернулся к собеседнику и добавил: – А у тебя намечается гораздо более великое событие, – я постарался замаскировать невольную насмешку в голосе, – встреча с любимой супругой.

Он отвернулся к морю и опёрся на фальшборт, мечтательно глядя вдаль.

– Да, действительно. Скоро увижу её. Ты не представляешь, как я соскучился по ней, – Жорж посмотрел на меня.

Казалось, его сияющее лицо призывало меня разделить с ним радость предвкушения будущей встречи с любимым человеком. Мне ничего не оставалось делать, как улыбаться в ответ.

– Что вы намереваетесь делать потом? – это всё, что я мог придумать в качестве продолжения беседы.

Жорж потянулся, привстав на мыски.

– Вернёмся в Париж, – его взгляд пробегал по тёмным водам. – Надэж должна вернуться в свой мир. Мне тоже необходимо возвращаться в министерство, – Жорж повернул голову ко мне. – А твои планы? Тоже во Францию?

Меня удивила спокойная простота планов Лаваля: «Возвращаться в Париж? Работа в министерстве? Он в своём уме?» Я взглянул вверх: пасмурная погода, низкая облачность – конвой чувствовал себя в относительной безопасности, но только в относительной. После бомбёжки в гавани Ла-Валетты это уже не казалось пустой страшилкой.

На меня смотрело открытое лицо Жоржа. Наверное, он ожидал какого-нибудь романтического рассказа об ушедшем в плавание моряке и оставшимся ждать его на берегу старинного Нанта старушке матери и невесте. Но мне нечем было его развлечь.

– С севера Мальту блокирует флот макаронников. Связь с Францией полностью прервана, – я пока жил фактами. – Вернуться в страну невозможно.

– Ничего страшного. Мы отправимся назад в Александрию, – он пожал плечами. – Затем в колонии – Бейрут или Латакию…

– А затем в Маэ, Ханой и Квебек… кругосветка по заморской Франции, – перебил его с усмешкой.

Жорж улыбнулся.

– Довольно сложный маршрут. Думаю, что не понадобится. В Париж вернёмся всё-таки через Тулон или Марсель. А ты, наверное, в Нант?

В моей голове промелькнул мини-диалог:

«В Нант? Странный этот Лаваль, никогда бы не подумал, что он служит дипломатом. Он вообще понимает, что сейчас происходит?» – «А ты сам-то понимаешь? – позвучал ехидный вопрос в моём мозгу. – Что ты здесь делаешь и почему?»

Но надо было что-то ответить Жоржу по существу.

– «Бретань» приписана к Ла-Валетте, – я состроил безразличную физиономию. – Пока буду служить в британском транспортном флоте на Мальте.

– О, да! Уже слышал эти истории об экспроприации некоторых наших судов английским командованием, – прищуренным глазом он оглядывал палубную надстройку.

– Да, с нашей «Бретанью» произошла одна из таких историй… – я уже хотел поделиться рассказом о «захвате» нашего судна, но по его лицу пробежала волна: «Всё понятно».

– Сейчас всё закончится, – его взгляд привлёк «Джек Юнион», развевающийся на флагштоке, – подпишут перемирие, немцы выведут войска, Мальту разблокируют, – он перевёл взгляд на меня. – Над вашим кораблём снова поднимут наш французский флаг. В жизни не всё идёт по ровному пути, – с философским глубокомыслием резюмировал Лаваль.

– Хорошо же ты расписал наше ближайшее будущее, – во мне понемногу начинала закипать злость. – Только новости говорят о другом. В Париже боши, города бомбят, – я скрипнул зубами. – Стереть это из памяти вряд ли получится. А у многих и памяти уже нет, потому что их и самих уже нет.

Жорж внимательно посмотрел на меня – очевидно, на моём лице читались искренние эмоции – он примирительно развёл руками. Возможно, Жорж недоумевал: какого чёрта я начал горячиться. Но мне и самому стало неловко за нелепость этого спора. Я посмотрел на небо и перевёл тему беседы.

– Облачность низкая. Может быть, ночной переход будет спокойным – макаронники не рискнут.

Силуэты эсминцев сопровождения неспешно двигались вокруг нас, напоминая о постоянно нависающей над нами угрозе.

– Прости, – я хлопнул себя по лбу. – Мне надо убраться за Джали, – извиняющаяся улыбка появилась на моих губах.

– Да, – снова искренняя радость на его лице («Чёрт бы его подрал!»), – слышал о вашей хромой козе, что вы подобрали в гавани. Забавно!

– Да, забавно, – хмыкнул я, – но, к сожалению, необходимо убираться за ней, – демонстративный вздох с моей стороны.

– Понимаю, ещё один двигатель на ваши плечи, – подыграл мне Жорж.

Ещё раз вдохнув, я направился к люку в машинное отделение. На полпути меня остановил его окрик:

– Викто́р, надеюсь, завтра ты проводишь меня к Надэж? – открытая улыбка – визитная карточка Жоржа.

– О чём вопрос, старик? – я сымитировал панибратскую манеру и продолжил свой путь, оставив Лаваля на палубе.

Спустившись вниз, занялся делом: сдвинул недовольно блеющую козу в сторону, затем у меня в руках появилось ведро с морской водой и швабра.

– Вот видишь, Джали, как тяжело ты нам даёшься, – я начал протирать палубу, пытаясь насвистывать песенку Шарля Трене «Бум», но весело у меня не получалось – всё-таки не то настроение, но аккомпанемент звуков животных из песенки Джали мне обеспечила…

Ночной переход оказался удачным для нашего конвоя, и ранним утром «Бретань» и остальные транспортники, оставив эсминцы и крейсера на внешнем рейде, вошли в Великую Гавань Ла-Валетты.

На палубу высыпали вся наша немногочисленная команда, рассматривая портовый пейзаж. Общая картина нас не порадовала: в некоторых местах стен фортов зияли провалы, на прибрежных склонах – воронки, на дороге вокруг причалов огромные ямы, засыпанные камнем. Но ряды белоснежных домов, виднеющихся за крепостными стенами, заставил болезненно сжаться внутри: неприятное сходство с выбитыми зубами – горы битого песчаника и камней на месте многих старинных построек.

«Что там с Найдин и Надэж? – мелькнула мысль. – Найдин и Надэж…» Что-то мирное звучало в их именах-близнецах, или скорее тоска по мирной жизни. Украдкой посмотрел в сторону Лаваля. Тот с любопытством крутил головой, разглядывая окрестности. «Он ещё не понимает, что происходит на острове», – горько усмехнулся я.

Пришвартовываться «Бретань» к причалу сразу не стала, встав на внутреннем рейде и ожидая своей очереди на разгрузку. Первым шли транспортники с мазутом на борту. Портовые рабочие, солдаты, матросы – откуда только они взялись? – выскочили, как муравьи на каплю мёда («Что за глупая ассоциация», – скажет кто-то, кто не пробовал мальтийского мёда).

Тем временем вереница людей выкатывали бочки по транспортным трапам и тут же вкатывали их на грузовики. Наш экипаж удивлённо наблюдал за сноровистыми рабочими.

– Сам дьявол их гонит! – воскликнул Жиль.

Капитан взглянул на серое небо.

– Действительно дьявол. Он может появиться в любой момент, – Моро опустил глаза на нас и добавил: – В случае налёта весь экипаж покидает судно и прячется в убежищах или укрытиях. Все, – он усмехнулся, – включая капитана. Таков приказ.

– Прыгаем, если что, в воду – лучшее убежище… для утопленников, – раздался глухой смех Жиля, но его никто не поддержал: моряки смотрели на суету, царившую на причале.

Не прошло и часа, как транспортник был разгружен и отходил к месту стоянки. Наступала наша очередь. «Бретань» осторожно подошла к причалу. Мы пришвартовались, откинули люки в трюм, и краны начали поднимать ящики со снарядами. На этот раз местные рабочие отдыхали: такелажные работы стали нашим уделом. С нами работа затянулась больше часа из-за ожидания повозок для нашего груза: ослики и лошади развозили по подземным складам смертоносную поклажу.

Лаваль всё это время находился на краю причала на лавочке со своим чемоданом, ожидая, когда мы закончим работу. Он мог бы найти место проживания Надэж и без моей помощи, но почему-то предпочёл дожидаться меня. Мне не хотелось провожать его к жене: это их личный праздник – чужим на нём не место. А если… мой взгляд пробежал по выщерблинам в рядах домов – нет, про это я и подумать не мог – этого не должно было случиться. Мои знакомые девушки должны жить. Но ведь кто-то погиб. Может быть, тот официант Филиппе с тремя детишками? Может быть, милая мадам Марго, сдающая мне комнату? Я встряхнул головой, отгоняя нехорошие мысли: «Не надо об этом думать. Лучше придерживай трос».

Наконец, работа была закончена, чрево «Бретани» к всеобщему облегчению было опустошено. Теперь наш транспортник должен отойти на стоянку, но не успел… Зазвучали сирены воздушной тревоги. Мы остановились как вкопанные, задрав головы: ни звуков приближающихся бомбардировщиков, ни их силуэтов. Но с мостика уже скатывался капитан Моро, размахивая руками.

– Всем в укрытие!

Мы побежали к убежищу, большие указатели на который были развешаны по округе. К звукам сирен теперь добавился еле слышимый гул приближающейся авиации. Посмотрел вверх, но за низкими облаками разглядеть бомбардировщики было невозможно. Лаваль со своим чемоданом отстал от нас. Я остановился, чтобы помочь ему. Спотыкаясь, он подбежал ко мне. Я подхватил его багаж, и мы побежали вместе, отстав от остальных.

Обогнув форт, мы увидели небольшой каменный парапет, за которым, очевидно, располагался спуск в бомбоубежище. Теперь можно было перевести дыхание: всё-таки радары засекали фашистов на приличном расстоянии.

Вдруг я замер, Жорж с размаху налетел на меня.

– В чём… дело? – задыхаясь, он поднял глаза.

– Ни в чём. Кое-что забыл, – отстранённо ответил я и передал ему чемодан.

Его причёска совсем растрепалась, в выпученных глазах недоумение, он открыл рот, чтобы переспросить, но я уже бежал назад. Услышав стук, оглянулся назад и увидел выпавший из его рук чемодан, Лаваль начал собирать вывалившуюся одежду. Я продолжал бежать назад, к «Бретани». Навстречу мне попались ещё несколько портовых рабочих в пыльных робах. Их удивлённые взгляды встречали меня, и, наверное, также изумлённо провожали мою удаляющуюся фигуру. Но мне некогда было думать об этом. Я нёсся вперёд. Вот и, наконец, «Бретань». Вбежал на палубу – машинное отделение – открытый люк. Скатился вниз. Ну, вот и она. Жалобно блея и стуча дощечками по нижней палубе, перетаптывалась Джали. Схватил её – она не сопротивлялась. Потом прыжки через ступеньку с живой ношей под мышкой – и снова на палубе. Дальше трап и на берег. На причале меня ждал сюрприз. Сюрприз – это Жорж Лаваль. В этот момент я почему-то не столько удивился его появлению, сколько отсутствию в его руках чемодана. Иногда совсем никчёмные детали начинают привлекать твоё внимание в чрезвычайных ситуациях.

– Что ты здесь делаешь? – выкрикнул я, но сейчас вопрос был бесполезен, поэтому, махнув в сторону бруствера, закричал:

– В укрытие! Давай в укрытие!

В городе начали подниматься столбы от разрывов, над нами раздалась оглушительная пальба зенитных установок и гул бомбардировщиков. Я не оглядывался назад: Лаваль не маленький ребёнок.

«Какого дьявола он ко мне привязался?» – только теперь я удивился его появлению, но не было ни секунды – нырок за ограждение из мешков с песком. И вот я с козой снова вжат в брусчатку причала. Разрывы приближались к бухте. Рядом плюхнулся Жорж. Взглянул в его сторону: светлые полотняные брюки парижского ателье и бежевая рубашка готовились принять на себя пыль старинной мостовой. «Надеюсь, это будет самая страшная потеря для него, – я усмехнулся: – Хм-м, да и для меня тоже».

Взрыв в районе форта Святого Ангела выбил из моей головы посторонние мысли, оставив только молитву Богородице. Джали как будто понимала происходящее, поэтому лёжа на боку (сломанная нога не позволяла лежать ей на животе), внимательно смотрела на меня большими глазами, словно говоря: «Успокойся, всё будет хорошо». Почудится же такое! И вернулся к молитве. Рядом послышался шум, затем хлопок по спине. Я оторвал от мостовой голову: рядом улеглись Папаша Гийом и капитан Моро.

– Ты с ума сошёл, Малыш? – стармех натужено улыбался. – Ради какой-то скотины?

Я попытался скорчить в ответ улыбку – наверное, не получилось. Капитан молчал, брезгливо подложив под себя ладони – так ему не хотелось испачкать свой китель. Кое-как устроившись, Моро недовольно взглянул на меня.

– Придётся, матрос, тебе заняться чисткой моего мундира. Дорого тебе обойдётся это парнокопытное, – в его глазах мелькнула насмешка.

Капитан встряхнул головой: фуражка съехала ему на лоб, подтверждая его слова. Папаша Гийом взглянул на лежащего на животе Лаваля – тот уткнулся лицом в сложенные перед собой руки.

– Малыш, ты берешь на борт слишком много рогатых.

Но его язвительная фраза потонула в грохоте очередного взрыва: бомба попала в акваторию гавани. Вот теперь мне действительно стало страшно! Смерть приближалась. Оставалось только уткнуться в землю и ждать своей участи. Мы затихли, надеясь на положительный для нас исход. При каждом разрыве всё тело сжималось до размера атома – застывшие на ушах ладони, стиснутые зубы, прижатые к голове плечи – так хотелось не почувствовать боли после взрыва. Боль – значит смерть. Казалось, что эта пытка будет продолжаться бесконечно. Я уверовал в существование ада – я его почувствовал. Оставалось положиться только на милость Богородицы. И чудо явилось.

На мгновение оторвал ладони от ушей и услышал что-то необычное: с неба доносились звуки, отличавшиеся от глухого гула «горбунов» на фоне грохота зениток. Сначала мне показалось, что это громкий писк москитов. «Чересчур громкий. Откуда они здесь?» – я прикрыл ладонями уши, затем снова приоткрыл, но странные звуки в этой какофонии грохота не исчезли. Раздалось какое-то стрекотание. «Что это?» – хлопнул себя по ушам: шум не проходил. Поднял голову и увидел их: из облаков выныривали юркие москиты – бипланы «Глостер Гладиатор» – морские истребители. Устаревшие бипланы против армады современных бомбардировщиков? Но это правда! Сколько их было? В тот момент понять это было невозможно. Они появлялись и исчезали в облаках, появлялись и снова исчезали. Стрекотанием оказались пулемётные очереди наших истребителей. «Злые москиты» начали отгонять эскадрилью макаронников.

Я был не единственным, кто видел это: Папаша Гийом привстал на одно колено и смотрел вверх. «Горбуны», очевидно, уходили в сторону моря, беспорядочно сбрасывая свой груз. Смертоносные болванки поднимали около берега столбы воды, получая в ответ зенитный огонь с кораблей.

Стармех уже вскочил на ноги, в высоко поднятой руке он зажал свой берет. Он махал им, махал и кричал.

– Ты это видел, Малыш? Видел? – его круглое лицо светилось от эйфории. – Как их наши сделали?

Что скрывать: я ещё не стал к тому времени повидавшем на своём веку воином, поэтому тоже прыгал как мальчишка, выбрасывая руку вверх.

– Получите, ублюдки! Передайте привет своей губастой обезьяне! – так мы называли дуче.

– Если их поджаренные задницы позволят им добраться до своего хозяина! – поддержал Папаша Гийом. В порыве радости он обнял меня.

Наверное, наше настроение передалось и Джали. Это я понял, когда почувствовал толчок в ногу: бодая меня, коза пыталась присоединиться к общему веселью, но пока с её ногой ей ещё тяжело было это делать.

– Давай, Джали! Мы надерём задницу макаронникам! – Папаша Гийом потрепал её по голове. В ответ она что-то проблеяла. Стармех истолковал по своему: – Правильно, Джали! Марсельцы ещё повесят на одном суку римскую обезьяну, а на другом – немецкого таракана с обрезанными усами! – подбоченясь, он захохотал.

Я натужено рассмеялся в ответ: что-то резануло меня в его словах. Но сфокусироваться на своих ощущениях мне не позволил капитан. Моро уже встал и отряхнулся.

– Чего раскудахтались как нормандские курицы? – сурово пробурчал он, но его глаза победно искрились. Моро всё-таки не выдержал, и его лицо растянулось в улыбке.

Послышались хлопки. Мы оглянулись: Лаваль отряхивал от пыли одежду, однако у него это не слишком получалось.

– Проклятая пыль! – он зло хлопал себя по штанам. – Кажется, пропали брюки!

Несколько секунд, мы недоумённо смотрели на растрёпанного парижанина. Капитана неожиданно прорвал хохот, мы тут же подхватили его смех. Сейчас уже Лаваль с недоумением оглядывал нас, перестав заниматься своими штанами: он явно не понимал, в чём причина нашего веселья. Наконец, мы прекратили смеяться. Моро быстро вытер носовым платком заслезившиеся глаза, потом взглянул на меня.

– Викто́р, сейчас можешь сойти на берег. Проводишь месье Лаваля к месту его проживания, – капитан перевёл взгляд на Жоржа, тот уже собрался что-то сказать, Моро поправился: – К месту проживания его супруги. Потом вернёшься на судно.

– Супруга – это святое, Малыш. Давай помогай выполнять супружеский долг, – Папаша Гийом с двусмысленной улыбкой похлопал меня по спине, заставив поморщиться.

– Да, ну тебя к дьяволу, патрон.

– А что я сказал? Разве не надо помогать молодожёнам, – обветренная рожа стармеха состроила оскорблённую мину, но хитрые глазки продолжали смеяться.

«Но что ещё можно ожидать от старого неотёсанного моряка», – пожал я плечами, покосившись на Лаваля: Жорж отряхивал рубашку, делая вид, что ничего не слышит. Но из неловкой ситуации (хотя, может быть, только я почувствовал неловкость момента?) нас вывел шум шагов: из-за угла показался спешащий Жиль, в подмышке он нёс плохо закрытый чемодан Лаваля, из чемодана торчало какое-то бельё.

– Я пропустил самое интересное в этом представлении макаронников? – бретонец оскалил зубы.

– Да, ты многое пропустил, пока трусливо прятал свою крысиную задницу в канализации, – важно ответил ему Папаша Гийом.

Но Жиля не так было просто смутить. Его жёлтые зубы продолжали смотреть на нас (если можно так было сказать, но у меня впечатление было именно такое).

– Как я посмотрю, ваши задницы тоже не сильно пострадали, – он хохотнул, потом постучал по чемодану и взглянул на Жоржа. – По-моему, кто-то потерял свои ценные пожитки.

Лаваль чопорно кивнул Жилю и взял свой чемодан:

– Да, благодарю.

– Не стоит благодарности, приятель. Хотя… – бретонец посмотрел на чемодан, – можно остаться и без подштанников на этом дьяволом забытом клочке земли. Явно не Париж. Не так ли? – Жиль нашёл новый объект для насмешек.

Жорж ничего не ответил, занявшись чемоданом, а мы под предводительством капитана направились на «Бретань». Жиль вздохнул и побрёл за нами. «Лаваль слетел с крючка шуточек Жиля».

Менее чем через десять минут я привёл себя в порядок и вышел к ожидавшему меня Жоржу. Мне стало его жаль: он сидел на ржавой бочке, уже не обращая внимания на грязь, прилипшую к его штанам, рядом валялся кое-как закрытый чемодан. Подперев голову рукой, он наблюдал за снующими вокруг матросами и портовыми рабочими. Сейчас он мне напомнил Надэж в первый день встречи с ней: та же отрешённость и беспомощность. Но на этот раз это не вызывало у меня всплеск рыцарских чувств. «Ещё бы – объект не той системы», – подтрунивал я сам над собой. Но что оставалось делать? Надо было помочь.

Подойдя к Жоржу, я громко закашлял, пытаясь привлечь внимание. Он резко вскинул голову. Увидев меня, радостно вскочил:

– Идём? Я готов.

– Вижу, – мой взгляд пробежал по горбатому чемодану. По-моему, даже он уже жалел, что попал сюда. Но долго лежать ему не позволили – Жорж подхватил его, и мы отправились в город.

Я не удивился его первому же вопросу.

– А когда «Бретань» возвращается назад?

Состояние стресса с меня уже понемногу начинало скатываться (к тому же я сделал пару глотков виски из тайника Папаши Гийома), поэтому чувствовал себя бывалым ветераном.

– Не знаю. Дата следующего конвоя объявят накануне, – придав голосу важный тон, ответил ему.

– М-да-а, – он задумчиво наморщил лоб, но размышлять ему мешал его чемодан, постоянно пытавшийся выпасть из рук или открыться. – Здесь не место для Надэж. Мы должны убираться отсюда.

«Серьёзное умозаключение, основанное уже на личных наблюдениях», – хмыкнул про себя, но спросил о другом:

– Ты зачем побежал за мной? Да ещё бросил чемодан… – мой взгляд остановился на его капризной поклаже.

– Увидел, что ты бросился назад, без объяснений – явное безумие, – Подумал, что ты вспомнил о чём-то важном, – Жорж поморщился. – А это оказалась всего лишь коза. Стоило ли так рисковать жизнью?

– Но ты тоже рискнул. Не так ли? – усмешка появилась на моём лице.

– Я и представить не мог… – но закончить он не успел: мы начали пробираться по улочкам города.

Старинная Ла-Валетта ещё не успела превратиться в то, что потом будут разглядывать на фотографиях памяти: бомбёжки только начались, но и этого уже было достаточно, чтобы потрясти любого, кто знал город до войны. На каждой улице был разрушен хотя бы один дом. На месте построек теперь высились горы разбитого камня, кирпича, кусков домашней утвари. Всё это, как вулканическая лава, «вытекло» на проезжую часть улицы – возникало неприятное сравнение. Не везде были расчищены широкие проходы в этих завалах – приходилось аккуратно пробираться по проложенным тропам.

За спиной слышал ругань Жоржа, посылавшего проклятия в адрес макаронников. Состояние парижанина назвать комфортным я бы затруднился: вездесущая пыль от раскрошенного песчаника разрушенных домов, тяжёлый чемодан со сломанной застёжкой, просыпающаяся средиземноморская жара – на нашем пути нас сопровождал весь букет удовольствий. Но не от этого мне становилось не по себе. Неприятный холодок пробегал внутри: мы приближались к моему дому и дому Надэж. А что если на их месте такие же завалы из груды камней? Я тянул время, замедляя шаг и часто оглядываясь на своего спутника, чтобы пореже смотреть вперёд.

– К сожалению, это не Елисейские поля, – попытался посочувствовать, но Жорж молчал, устало пыхтя.

Через полчаса мы, наконец, достигли улицы Сент-Джонс. Я всё-таки невольно начал вглядываться вперёд, одновременно боясь увидеть гору камней на месте дома «Святой Николай» Но нет! Перекрестился. Дом стоял на месте. «Значит, Найдин жива», – сделал я, может быть, и скоропалительный вывод. Мои глаза пробегали по фасаду дома – видимых разрушений не заметно. «И не надо мне говорить, что она могла попасть под бомбы в любом другом районе города», – попытался прогнать из головы чёртика сомнений. Ускорив шаг, обернулся на ходу к Жоржу.

– Забегу к себе на минуту, потом пойдём дальше, – не слушая ответа от своего спутника, в какие-то несколько прыжков я оказался на третьем этаже около квартиры. Открыв общую дверь, влетел внутрь с криком «Найдин! Найдин! Я вернулся!», но мне никто не ответил. Толкнул дверь в её комнату – закрыто. В туалетной комнате полотенце, халат, мыло. «Что же, она, наверно, на работе», – я спустился вниз, даже не заглянув в свою комнату. Около входа меня ждал, переминаясь с ноги на ногу, Лаваль. «Недовольный» чемодан лежал рядом.

– Пойдём дальше, – махнул ему рукой и потопал к дому Надэж.

И опять мне пришлось вглядываться вдаль – впереди предстояло второе испытание. «Со мной удача», – внушал себе. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

В тот момент удача меня не подвела: я увидел дом Надэж. Выдохнул с облегчением: «Целый и невредимый».

– Вот он! – радостно выкрикнул я и, улыбаясь, оглянулся на Жоржа.

Судя по выражению его лица, Лаваль не понял причин моей бурной радости. Он сосредоточенно переступал через кучки разбитого щебня на мостовой.

– Так и ногу вывихнуть можно, – Жорж поднял глаза, его белые парусиновые туфли покрылись толстым слоем пыли. – Что там?

– Что там? Что там? – передразнил его. – Вон там, на втором этаже найдёшь свою Надэж, – махнул рукой в сторону её балкона.

Жорж засиял и тут же ускорил шаг.

– Давай, славный следопыт-зверобой, веди меня к моей любимой, – воодушевлённо воскликнул парижанин и попытался смахнуть волосы с мокрого лба.

Опять оглянулся на него: «Не знаю, какой из меня проводник от Фенимора Купера, но этот… – невольная улыбка появилась на моём лице: коряво вышагивающий Лаваль переступал, как цапля, через очередной кирпич, чемодан у него опять расстегнулся, однако Жорж уже не обращал на это никакого внимания, пытаясь не потерять равновесие. – …Но мой спутник точно не похож на «белую скво» Зверобоя», – весело закончил я свою мысль и тихо хохотнул.

И всё-таки он свалился. Парижанин услышал моё хихиканье и вскинул голову, вот тогда-то он и потерял равновесие, плюхнувшись на многострадальный чемодан. «Повезло!» – конечно, я имел в виду Жоржа, а не чемодан. Потирая ушибленное колено, Лаваль поднял глаза на меня. Мне стало неудобно: в его взгляде читалась растерянность. Я подошёл и протянул ему руку. Он благодарно принял мою помощь и поднялся, отряхиваясь. Мы посмотрели на чемодан. Жорж вздохнул, но потом вдруг улыбнулся.

– Чепуха какая-то, – Лаваль толкнул ногой небольшой кусок разбитого кирпича – тот отлетел на пару ярдов, настраивая парижанина на философский лад, улыбка исчезла. – Труха вещей. Если бы бомбардировщик пролетел ещё каких-нибудь пять секунд и сбросил бы бомбу чуть позже, чемодан бы валялся около бомбоубежища, меня бы не было, и никакие вещи мне были бы не нужны. Никакие.

– Ну, что ты заладил: бы, бы, бы, – я поднял чемодан, кое-как закрыл его и протянул Жоржу. – Не стоит так пренебрежительно относиться к белью и туфлям, – я усмехнулся. – Жизнь не окончена, и тебе ещё понадобится чем-то прикрывать свою наготу. В конце концов, ты должен быть одетым перед женой, хотя бы днём.

Я опустился до банальной пошлости: «Но надо же как-то его поддеть».

– М-да-а, – он вырвал чемодан, поморщился. – Идём скорей.

Через несколько минут мы уже поднимались на второй этаж. Достигнув желанной двери, я постучал. Снизу слышалось тяжёлое дыхание – за мной поднимался Жорж. Ждал недолго – парижанин даже не успел подняться – как за дверью послышались лёгкие шаги, она распахнулась, и на пороге появилась Надэж. Секунду она смотрела на меня – сумрак лестницы и коридора не позволил сразу узнать меня – но разглядев моё лицо, она вскрикнула и бросилась мне на шею.

– Викто́р, ты вернулся! – я почувствовал на щеке поцелуй.

В это мгновение я стал самым счастливым человеком на земле, мне хотелось, чтобы это чувство никогда не проходило. Но это было всего лишь мгновение. Ради таких мгновений пишутся стихи, песни, снимаются фильмы, однако в жизни это только краткий миг, исчезающий в мелочах повседневности. Приближающееся дыхание Жоржа за моей спиной прогнало волшебство мгновения – на этот раз «упал» уже я: упал с пьедестала Феба де Шатопера. В тот момент меня охватило греховное желание, о котором не признаюсь даже на исповеди, – сделать рывок спиной назад и опрокинуть своего спутника вниз, чтобы он исчез. Постыдное желание, кстати.

Отступил на шаг в сторону и махнул руками на Жоржа.

– Мадам Надэж, посмотри, кого к тебе привёл, – воскликнул деланно-радостным тоном.

Конечно, она сразу его не узнала, пытаясь рассмотреть в сумраке фигуру с каким-то ящиком.

– Давай, Жорж, – помог я ей.

– Жорж? – она прижала руки к груди, но потом, осознав смысл происходящего, кинулась вперёд. – Жорж!

«Главное не превращаться в аббата Фруа», – саркастическая мысль мелькнула в голове, хотя причины для этого у меня появились.

Теперь Надэж повисла на шее Лаваля, осыпая его лицо поцелуями и повторяя: «Жорж! Жорж!» Он выронил чемодан – тот опять открылся, но никто не обратил на это внимания (в этот момент только я пожалел его – чемодан, конечно: «Досталось же тебе сегодня на этом острове, приятель»). Лаваль подхватил жену за талию. Она подогнула ножки.

«Как в слащавых голливудских мелодрамах, – поморщился я, но тут же одёрнул себя. – Настоящая жизнь, даже растиражированная в штампах, не становится от этого фальшивой».

Пока они занимались сами собой, мне удалось рассмотреть девушку со стороны. Надэж была одета в мешковатое форменное платье тёмного цвета с белым фартуком, на её пышной причёске покоился белый чепчик с крестом – униформа медицинской сестры. Я вспомнил о том, что Надэж изучала в Парижском университете сестринское дело, поэтому нетрудно было догадаться, что она, скорее всего, работает в каком-то госпитале.

Наконец, первый порыв воссоединившейся пары прошёл. Надэж увидела валявшийся под ногами чемодан.

– Но твои вещи, Жорж? – девушка уже стояла на ногах, сокрушённо прижимая ладони к щекам.

– Какие вещи, Надэж? – Лаваль подхватил её на руки, попытался закружиться с ней, но крошечная лестничная площадка не позволила это проделать – пришлось ему просто покачать её. Она заливисто смеялась, снова обняв его за шею. Я понял, что кто-то здесь лишний: и это был даже не чемодан.

– Мне пора, – вырвался у меня наигранный вздох.

– Останься, Викто́р! – Надэж откинула голову назад. Наверное, она счастливо улыбалась в темноте.

– Да. Останься! – поддержал её смеющийся Жорж, но я их уже не видел: мои ноги уносили меня вниз.

Оглянувшись, я выкрикнул:

– Мне пора! Если что-то понадобится, вы знаете, где мой дом.

Что они ответили, не слышал – я выкатился уже на улицу. Да и ответили ли они?

Яркий солнечный свет отрезвил меня: «Наваждение, глупое наваждение, – я потряс головой. – Во всём виновата темнота и воображение. Хотя и порция виски из бутылки Папаши Гийома могла сыграть свою коварную роль, – оставалось только пожать плечами. – Побочные эффекты».

Объяснив таким образом своё поведение, направился на поиски Найдин – в «Кафе у бухты». Куда же ещё?

Насвистывая песенку «Бум» – сейчас у меня это получалось веселее – я отправился на набережную. Прошёл через тоннель в крепостной стене и оказался на берегу, рядом с кафе. Сто метров – и передо мной запертая дверь заведения: ставни закрыты, столики и стулья убраны, кругом никого. Война. Мой взгляд потерянно скользил по облупленной двери, зачем-то дёрнул за ручку – на пальцах осталась пыль. Встряхнув руки, отправился назад. Где её искать? Спрашивать у прохожих, не знают ли они официантку Найдин из «Кафе у бухты»?

В туалетной комнате её вещи, вечером она должна вернуться. Вернуться? Осыпавшиеся в некоторых местах стены тоннеля тревожно напомнили: «Сколько времени там висят её вещи?» В памяти всплыли слова Лаваля: «Чемодан бы валялся на земле, меня бы не было, и ничего мне уже не нужно».

Вышел из тоннеля, хруст осколков стекла под ногами, редкие прохожие – озабоченность на лицах, нервозность в движениях, настороженные взгляды в небо. Порывы ветра гоняли по мостовой щепки. Мне казалось, что в атмосфере царила обречённость перед неизбежным. Верить в это не хотелось. Может, поэтому так тянуло увидеть вечно жизнерадостную Найдин – ей подвластно невозможное: вдохнуть радость жизни не только в меня, но и во весь остров. В моём воображении рисовались картины уютной болтовни с забавной южанкой в комнатке с рыжим котом… Комнатке… «Вот идиот! – хлопнул себя по лбу. – Ну, конечно. Как же я не сообразил. Надо сходить к мадам Марго – хозяйке квартиры. Она уж всё знает!»

Торопливо направил свои шаги к дому, где проживала мадам Марго, благо он находился недалеко. «Испытание номер три, – нервно зачесались ладони, но я тут же попытался себя успокоить, вглядываясь вдаль. – Удача должна сопутствовать мне».

Наконец, показался дом, где проживала мадам Марго – у меня вырвался вздох облегчения. Через три минуты уже стучался к ней в дверь. «Со мной удача…»