Мама для цветочной принцессы

Первая любовь меняет жизнь, порой выворачивая ее наизнанку. О ней не забыть. От нее не скрыться даже за годами…

Настоящее

Ольга

В этот хмурый пятничный вечер так хочется поскорее оказаться у мамы.

Нехорошее предчувствие одолевало с самого утра, пришлось отпроситься у шефа пораньше и метнуться на другой конец города. Сотовый родительницы не отвечает — наверное, опять забыла подзарядить, а то и вовсе оставила где-нибудь. В последние дни мама стала совершенно рассеянной, но вовсе не в силу возраста.

Потратившись на такси, почти бегом преодолеваю три лестничных пролета до нужной квартиры. Нажимаю на звонок и одновременно пытаюсь отдышаться.

— Кто там? — из-за двери доносится такой родной голос.

Слава богу, с нею все хорошо.

— Я, мам! — выкрикиваю и облегченно вздыхаю. — С тобой все в порядке? Сотовый не отвечал, вот и…

Слышится щелчок замка, дверь широко распахивается.

Оборвав фразу на полуслове, я как вкопанная застываю на пороге. Первое, что бросается в глаза, так это огромный фингал у мамы под глазом.

— Упала, — она беспомощно разводит руками. — Представляешь? Вот ведь угораздило.

— Неправда, — едва не плача, возражаю я. — Он снова взялся за старое? Требовал деньги?

Мама кивает и испуганно оглядывается в сторону кухни. Оттуда доносятся мужские матюки и грохот кастрюль.

— Сколько можно прощать, мама, почему ты не напишешь на него заявление? — обреченно спрашиваю я. Привалившись к косяку, измученно прикрываю глаза. — Он же не остановится, мы обе это понимаем. Уходи от него, беги, пока не поздно. Перебирайся ко мне и забудь о нем, как о кошмарном сне.

— Не могу, что люди подумают, — шепчет мама и качает головой. — Он столько для нас сделал, так заботился. И теперь, когда ему нужна помощь, я не могу сбежать. Это болезнь, понимаешь? Все так говорят… Может, он еще одумается и все будет как прежде?

Она смотрит на меня с надеждой, все никак не хочет снять розовые очки.

— Ничего не будет как прежде, — предупреждаю я и, поддавшись порыву, крепко обнимаю мать. — Он потерял все: работу, друзей, даже человеческий облик. Все, что он хочет, это играть.

Когда-то мой отчим слыл самым завидным мужчиной в этом районе, а то и во всем городе. Семен Игнатов был правой рукой владельца крупной фирмы по продаже машин, носил дорогие костюмы и модную стрижку. Он не пил, не курил и, казалось, вообще не имел вредных привычек. Разве что мог просто так, по прихоти, купить жене сережки с бриллиантами или вывезти всю семью на выходные за границу. Мама блистала на званых ужинах: в шикарных платьях, шубках и драгоценностях.

Все изменилось, когда отчим увлекся азартными играми. Сначала это были казино. После ― игровые аппараты на улицах и клубы, в которых пахло дешевым табаком и спиртным. Семен все еще не пил, но при виде «одноруких бандитов» точно сходил с ума.

Сначала его уволили с работы. Друзья перестали давать деньги взаймы, а после и вовсе исчезли. Семен пробовал устроиться на другую должность, но держался на новых местах до первого игрового запоя. Только мама терпела: водила его к психологам, утешала, верила. Ее драгоценности перекочевали в ломбард. Туда же пошла бытовая техника и шубки. За какой-то год из обеспеченного бизнесмена Семен Игнатов превратился в зомби с красными от недосыпа глазами и трясущимися руками.

С кухни доносится радостный вопль. Кажется, сейчас отчим занят тем, что делает ставки в казино виртуальном. И радуется выигрышу, за которым непременно последует полное фиаско.

— На что играет? — спрашиваю я.

— Он отобрал у меня сотовый… — познается мама, трогая опухший глаз.  — Я не хотела отдавать, вот и получила.

— Нет, это уже слишком! — негодую я. Скидываю уличную обувь и решительным шагом направляюсь в кухню. — Если ты не вызовешь полицию, это сделаю я.

Это уже не первый раз, когда отчим поднял руку на маму. Я боюсь думать, чем закончится его припадок в следующий раз.

— Как  ты мог?! — кричу зло.

Становлюсь напротив кухонного стола, за которым расположился Семен. Он не отрывает взгляда от монитора ноутбука и яростно шпарит по клавиатуре. На отчиме старые шорты и растянутая майка. Волосы его всклокочены, на щеках и подбородке недельная щетина. Трудно представить, что не так давно этот мужчина считался чуть ли не эталоном мужской красоты.

— Отвлекись хоть на минуту! — требую я. — Надо поговорить! Если не остановишься, я вызову полицию.

Ноль эмоций. Семен видит только монитор, на котором обезьяна ловит падающие бананы.

— Ты ударил маму! — почти кричу я.

Протягиваю руку и резким движением складываю ноутбук. Отчим ревет и рывком становится на ноги. Угрожающе нависает надо мной с высоты могучего роста.

— Да как ты смеешь, пигалица! — орет и замахивается на меня.

— Нет, Семочка, не надо! — мама бросается на помощь. Виснет на его руке, истошно повизгивая. — Она только помочь хотела.

— Помочь?! — орет он, стряхивая маму с руки, как собачонку. — Лучше бы принесла еще денег. Я кормил и одевал чужого ребенка, а теперь требую возмещения. Ну, чего пялишься, есть у тебя с собой деньги?

— Ничего ты не получишь, — качаю головой и помогаю маме подняться. — Ты совершенно рехнулся с этими играми.

Вообще-то я ушла из его дома, как только стукнуло восемнадцать. Выучилась, получила образование. Живу на съемной квартире, коплю деньги на первый взнос по ипотеке. И совершенно ничего не должна человеку, который поднимает руку на мою мать.

— Ты вообще заткнись! — рычит он. — Это из-за твоего дурного поведения нам пришлось бежать из города.

— Побойся Бога, девочка ни в чем не виновата, — плачет мама. —  Ты же знаешь, она и без того натерпелась.

— Не надо, мама, — прошу я. Не выношу разговоров о прошлом. Особенно о том случае, который мечтаю навсегда стереть из памяти. — Собирай лучше вещи, если что-то еще осталось. Поедешь жить ко мне.

Чтобы отчим не мешал собираться, отдаю ему деньги, что приготовила на продукты. Пусть подавится, только не прикасается больше к маме. Семен хватает деньги и, не переодеваясь, мчится на улицу прямо в домашних тапочках. Он знает все ближайшие места, где можно за несколько минут проиграть целое состояние.

— Как же он без меня, Олечка, — рыдает мама. — Получается, мы его бросили…

Мы его ― нет. А вот он нас бросает. Семен Игнатов больше не возвращается в квартиру, став жертвой в пьяной драке. Он получает смертельное ранение в живот и погибает в тот же день.

Но с этого наши с мамой трудности только начинаются. Отчим больше не угрожает маме, за него это делают кредиторы. Еще при жизни Семен Игнатов успел заложить и перезаложить квартиру и назанимать столько, что нам не расплатиться за всю оставшуюся жизнь.

Владимир

— Знаешь, я тут вот что подумал… — произношу, глядя не на сладко потягивающуюся на постели Машку, а на ее туфли.

Терпеть не могу обувь на кровати,  но эта идиоткаблондинкаотчего-то считает, будто это сексуально. Еще раз сделает так, выставлю за дверь, клянусь. И заставлю саму стирать постельное белье. Пожалуй, прачка из нее получится лучше, чем любовница.

— И что же? — она зазывно прогибается в спине и манит наманикюренным пальчиком.

Эти длинные красные ногти — морщусь, представляя, как они впиваются в спину. Наливаю новую порцию виски и, опрокинув в себя полстакана, задумчиво произношу:

— Мне в этом году тридцать три, наверное, пора задуматься о потомстве.

Кому-то же должна достаться моя империя. Да, это не бриллианты и даже не автомобили, но и этот бизнес приносит  немалый стабильный доход. Достаточный, чтобы иметь особняк в пригороде, машину, пухлый кошелек и загранпаспорт. Приходящую прислугу и любовницу. Такую же — приходящую по первому зову, капризную, но послушную. 

— Не может быть! — Машка рывком садится в кровати. Обхватывает колени и едва не пускает слюну. Глаза ее блестят алчным блеском.

— Ты решил жениться, Симонов?! — притягивает она. — Чтоб мне сдохнуть!

— Не в моей постели, — презрительно отворачиваюсь, представив, как Машка загибается сию же секунду. — И прекрати звать меня по фамилии, мы давно не в школе. Кстати, жениться я не собираюсь.

Машка непонимающе хлопает серыми глазищами. Наращенные ресницы, вроде опахал из страусовых перьев, придают ее миловидному лицу идиотское выражение.

— Суррогатное материнство, дуреха, слышала о таком? — смеюсь ей в лицо. — Кажется, у нас в городе недавно открыли частную клинику, предлагающую такие услуги.

— Но… — Машка все еще не понимает. — Кто станет матерью? О, милый, ты решил сохранить мне фигуру и заставить другую бабу вынашивать нашего ребеночка, пока мы с тобой веселимся?

Она чуть ли не с разбега запрыгивает ко мне на колени, пытается дотянуться до губ. Пополнела, хотя все еще выглядит неплохо. Машка-Милашка, мечта всех парней моего двора. Но это в прошлом. Машка давно уже не так хороша, а я не настолько молод, чтобы не  рассмотреть за приятной мордашкой скверную натуру.

— Сдурела, Маш? — интересуюсь, приподнимая одну бровь. — Ты всерьез думаешь, что ты станешь матерью моего наследника?

— А почему нет?.. — бледнеет она. Нижняя губа предательски подрагивает, на глаза наворачиваются слезы. — Чем я хуже какой-то тетки из клиники?

Машка обиженно сползает с моих колен и накидывает халатик. Складывает на груди пухлые ручки и всерьез ждет, что брошусь ее утешать.

— Всем хуже, ты совершенно не годишься на роль матери, — отвечаю предельно честно. — К тому же мне нужна женщина с определенной внешностью.

На секунду задумываюсь, и перед мысленным взором встает задорная девчонка с янтарно-рыжими волосами и оленьими карими глазами. Вся моя жизнь будто бы поделена на две части: «до» и «после» нее.

— Ты все еще помнишь ее? — охает Машка. Подходит ближе, кладет руки на плечи и неотрывно смотрит в глаза. — Она предала тебя, бросила, помнишь?

Сбрасываю с себя ее руки с такой злобой, что Машка, покачнувшись, едва не падает. Ненавижу себя за эту мимолетную слабость. Я не должен гадать, как могло бы быть, если…

— Мы договорились никогда не вспоминать об этом! — голос мой срывается на крик. В такой ярости я не бывал давно. —Одевайся и вали из моего дома!

— Прости, — примирительно шепчет Машка. Пытается задобрить лучезарной улыбкой, обнимает за шею и прижимает к груди. — Я не хотела вспоминать. И да, мы сразу договорились, что будем только любовниками. Но ведь я бросила ради тебя мужа.

— И двоих детей, — напоминаю я. — Но все это не ради меня. Маш, ты сбежала от семейных проблем до того, как узнала, что я снова в городе. Прекрати корчить из себя жертву, ладно? Лучше отправляйся в салон и сотри к чертям этот красный лак. Обстриги ногти и… не смей больше ложиться в постель в обуви! Мне это осточертело!

— Ты, правда, хочешь, чтобы я ушла?

— Да! И, знаешь, не приезжай сегодня, пропустим эту встречу — у меня совершенно пропало настроение.

Одевается в ванной, подвывая достаточно громко, чтобы я слышал. Но меня давно это не трогает. Кажется, я вообще утратил способность хоть что-то чувствовать.

Только когда Машка уходит, хлопнув напоследок дверью, поднимаюсь с кресла и, прихрамывая, направляюсь к телефону. Да, ребенок, это как раз то, что мне нужно. Наследник спасет от одиночества и дурных привычек. Алкоголь и секс больше не доставляют мне ни удовольствия, ни радости. Даже в больших количествах. Наверное, пора пересмотреть ориентиры.

И отпустить прошлое.

Ольга

Я-то наивно полагала, что все дерьмо и мерзость остались в прошлом, в моём безрадостном детстве. Но нет…Во взрослой жизни мерзости оказалось куда больше.

Кредиторы осадили квартиру мамы, и ей все же пришлось переехать ко мне. В съемной однушке не так много места, но зажили мы дружно. Вот только коллекторы напоминали о себе чуть не каждый день. Пришлось отдать все накопления, но и этого им показалось мало.

— Оленька, они хотят, чтобы я взяла кредит!

Таким известием встречает меня мама после работы. От прежней Катерины Игнатовой, какой я привыкла ее видеть, осталась лишь тень.  Мама стала похожа на призрак: исхудала, побледнела, перестала красить лицо и волосы. Худенькая, как и я, от природы, сейчас она похожа на дрожащего воробышка.

— Какой кредит, мама?.. — устало вздыхаю я.

Скидываю туфли, босая, шлепаю в ванную, чтобы помыть руки. Включаю посильнее воду, чтобы ее шум погасил горестный вздох.

— Чем мы будем платить, мам? — интересуюсь устало. — Мне остается только продать почку.

Я получаю неплохую зарплату в туристической конторе, но все уходит на жилье и еду. Та сумма, которую хотят взять с нас кредиторы отчима, для меня неподъемна.

— Я устроюсь работать, — обещает мама, — хоть дворником.

Смотрю на ее тоненькую фигурку и слабые руки, на длинные, чуть тронутые сединой рыжие волосы. Такая усталая и потерянная. А ведь ей нет и пятидесяти. За время сытой жизни с отчимом она разучилась работать, да никогда и не стремилась к этому. Мама как большой ребенок, внезапно выброшенный в жестокий мир взрослых. Совершенно не готовый к суровой реальности.

— Ну, какой дворник, мам? — выдавливаю из себя улыбку. — Кредит возьму я, правда, не уверена, что мне такую сумму одобрят. Но мы что-нибудь придумаем, вот увидишь. А пока давай пить чай, я принесла малиновое варенье — твое любимое.

На следующий день меня вызывает начальник и с угрюмым выражением лица начинает отчитывать:

— Оленька, у нас серьезная фирма. Мы не держим проблемных сотрудников, вы же понимаете?

— Конечно, — согласно киваю, не слишком понимая, о чем идет речь. — Я никогда не позволяла себе ничего, чтобы опорочило честь фирмы.

Вот уж верно: ни романов на службе, ни попоек с подругами. Наверное, я так долго наблюдала за жизнью мамы и отчима, что у  меня выработался иммунитет к отношениям. Работа— дом, дом — работа — вот и все, чем могу похвастать в свои тридцать с хвостиком.

— Вы задолжали крупную сумму, Ольга Николаевна, — наигранно вздыхает начальник и закатывает глаза. — Уже трижды поступали звонки в отдел кадров. А сегодня и мне лично.

— Простите, — извиняюсь и опускаю глаза. — В произошедшем нет моей вины. Это мой отчим понабрал кредитов, и они перешли по наследству ко мне и маме.

— Контору не интересуют ваши семейные проблемы, — возражают мне. — Сегодня же берете отпуск за свой счет. И если за месяц не решите проблемы, на работу можете не возвращаться.

Убитая известием, возвращаюсь домой. Перебираю в памяти все доступные варианты, но никак не могу придумать, как заработать столько за такой короткий период. Нет ни близких друзей, ни родственников, к которым можно обратиться. В полиции тоже не спешат помогать.

Подхожу к двери и замечаю, что та приоткрыта. Сердце пропускает удар.

— Мама! — влетаю в квартиру, точно выпущенная из лука стрела. — Кто вы и что хотите?

На моей кухоньке, за столом восседают трое крепких парней бандитской наружности. Бледная, как побелка, мама униженно стоит возле них и что-то объясняет тонким, как мышиный писк, голоском.

— Что вам нужно? По какому праву вы находитесь в моей квартире?! — кричу я.

Один из «братков» поднимается и направляется ко мне, скорчив зверскую физиономию. Берет за шиворот и приподнимает над полом:

— Твоя, говоришь, квартира?  Так продай ее и верни нам деньги вместо своего никчемного папаши! Или мы придем еще раз и уже не будем так добры.

В подтверждение своих слов он встряхивает меня, как пыльный коврик. Зубы мои клацают друг о друга, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Навряд ли я смогу причинить вред этому амбалу, но и выполнить его требования не в силах.

— Это съемная квартира! — стараюсь говорит  спокойно и не выказывать страха. — Я возьму кредит и погашу долги отчима. Как только смогу. А теперь уходите и оставьте нас с мамой в покое!

Амбал и двое других парней рассматривают меня так, точно я музейный экспонат. На упитанных и невоспитанных лицах расплываются сальные улыбки.

— А ты ничего такая, куколка, — наконец произносит один из них. — Рыженькая, худенькая, глазки, как у лани.

— Угу, и грудь что надо, — кивает тот, что держит меня в своих отвратительных лапах. Ставит на пол и бесцеремонно  щипает за пятую точку. — Упругая! Если не найдешь денег, обратись к нам, мы придумаем как помочь.

— Да пошли вы!.. — киплю от злости и бессилия.

— Оставьте девочку в покое!

Мама бросается на помощь. Амбал толкает ее в грудь, и она отлетает на пол. Стонет и хватается за поясницу.

— Я сейчас полицию вызову! — угрожаю я.

Опускаюсь на колени рядом с мамой. Одной рукой глажу ее по волосам, другой достаю из кармана сотовый.

— Нашла чем пугать! — фыркают амбалы. Один подскакивает ко мне и отбирает телефон, буквально вырвав из рук. — Это мы тоже изымаем в счет погашения долга.

— Убирайтесь! Проваливайте!!! — кричать, это все, что я могу в этой ситуации. — Сейчас сюда сбегутся соседи и сами вызовут полицию!

Говорю, и не верю себе самой. Из соседей: два алкаша за стенкой и глухая бабуля снизу. Никто из них не горит желанием помогать ближнему. Амбалы тоже понимают нелепость угроз и продолжают измываться:

— Напишешь заявление, и твоей маме хана! — предупреждают меня. — У тебя месяц, чтобы возместить ущерб. Время пошло!

Они уходят, но я не испытываю облегчения. Мама тихонько постанывает и никак не может подняться. Ощупываю ее бок, пытаюсь выяснить, что болит. Бегу к телефону и вызываю скорую.

Мама снова говорит, будто упала. Прибывшие на вызов врачи переглядываются, но не возражают. Грузят маму в машину и доставляют в больницу.

— Как они вообще вошли в квартиру? — спрашиваю у мамы в пути и, держа за руку, заглядываю в заплаканные глаза. — Неужели у них есть дубликат ключа?

— Они представились водопроводчиками, — всхлипывает она. — Сказали, если не перекрыть трубы, мы затопим соседей.

Ага, водопроводчики — три здоровых бугая в спортивных костюмах.

— Какая же ты доверчивая, мам...

Она снова плачет и стонет, говорит, что не хотела и не виновата. Я утешаю как могу и наказываю себе впредь не оставлять ее надолго без присмотра.

В больнице маму долго осматривают, а после УЗИ лечащий врач вызывает к себе на откровенный разговор и выдает неутешительный диагноз:

— У вашей мамы рак поджелудочной. Ей требуется срочная и дорогостоящая операция по пересадке органа. Чем раньше, тем лучше.

— Но она никогда не жаловалась… — пытаюсь возразить я. — Может быть, это какая-то ошибка?

— Боюсь, что нет, — врач остается непреклонен. — Понимаю, слышать такое — серьезный удар, но я должен предупредить. Конечно, мы поставим вашу маму на очередь, но доноров не так много, а желающих не так мало. Так что…

Он разводит руками, а мне хочется завыть от обиды и бессилия. Деньги, снова нужны эти жалкие грязные бумажки! И где их взять в таком количестве, я понятия не имею.

Чтобы сильнее не расстроить маму, беру себя в руки. Обещаю, что все наладится, и мы обязательно найдем выход. Пытаюсь улыбаться и выглядеть бодрой, но внутри бушует метель. От этого холода нет спасения, он промораживает до костей и леденит сердце.

На улице разгар лета, а я потираю ладони друга о друга, чтобы хоть немного согреться.

— Помнишь, мам, у нас ведь остался бабушкин дом недалеко от центра, — произношу, буквально силой выдавливая из себя каждое слово. — Давай поживем там немного, пока не придумаем, как быть дальше. В этой глухомани кредиторы отца нас не найдут.

По крайней мере, я на это очень надеюсь. Хотя, возвращаться к прошлому, в город своего детства — все равно, что расковырять застарелую, почти смертельную рану. Домик, в котором прошло мое детство,  достался нам еще от бабушки.Мы заколотили его, когда мама вышла за отчима. Но так и не решились продать — как знали, что понадобится. Денег за него хватит разве что на новый телефон, но пережить лето вполне сгодится.

Владимир

Центр суррогатного материнства напоминает роскошный улей, в котором опытные врачи собираются выводить новых трудолюбивых пчелок. При виде меня, не последнего лица в городе, поднимается такое жужжание, что мне хочется заткнуть уши. Меня буквально окружают заботой и вниманием, которого я, к слову, совершенно не просил.

— Прекратите крутиться около меня, кыш! — разгоняю настойчивых администраторш. — Нет, мне не хочется присесть на удобном диване и вытянуть ногу. И я не хочу кофе!

Черт бы побрал этот нездоровый интерес к моей персоне. Я не затем сюда приехал, чтобы через час заголовки всех газет вопили о моем желании стать отцом.

Из кабинета выплывает дородная дама с высокой прической по моде прошлых лет и нереально гигантскими стрелками на глазах.Рафинированная, загорелая, явно не пренебрегает пластикой. Но серьезная, а это для меня сейчас главное.

— Девочки, девочки! — она хлопает в ладоши, и администраторов как ветром раздувает по рабочим местам.

— Добрый день, Владимир Иванович, рада приветствовать вас в нашем центре, — почтительно улыбается дама. — Меня зовут Анна Николаевна, и я главврач центра. Пожалуйста, пройдемте в мой кабинет, там нас никто не побеспокоит. 

Мне долго рассказывают об индивидуальном подходе к каждому клиенту, тщательной психологической и медицинской проверке суррогатных мам, о юридической составляющей. Предлагают прикрепить ко мне менеджера, который будет решать все рутинные вопросы по сборудокументов и прочей бюрократической волоките.

— А где же счастливая будущая мама? — удивленно оглядывается Анна Николаевна. — О, понимаю, она решила предоставить все договоры вам. Понимаю, понимаю.

Не могу сдержать рвущийся из груди смешок. Ни черта она не понимает! Что ж, придется объяснять популярно:

— Мне нужна не просто колба для выращивания младенца, а настоящая мать. Та, которая способна сама иметь детей, а не только вынашивать чужих. В общем…

Я не знаю, как толком объяснить — далек от всех этих медицинских терминов.

— Так вы хотите использовать яйцеклетку суррогатной матери? — испуганно шепчет Анна Николаевна. — Это во многом усложняет дело. Многие женщины соглашаются носить чужого ребенка, но отдать своего…

— Вы же обещали индивидуальный подход к каждому клиенту? — напоминаю я. — Вот и постарайтесь. И вот еще что: мне нужен ребенок с определенными чертами во внешности. Девочка. Рыжая, худенькая и… желательно,  с карими глазами.

Анна Николаевна, кажется, сейчас растает. Или кончит от умиления.

— О-о-о... — протягивает она, прижимая ладонь к сердцу. — Это так мило. Обычно мужчины мечтают о сыновьях.

— У цветочного короля должна быть его маленькая принцесса, — смеюсь над собственной прихотью. Кошусь на изуродованную ногу и добавляю: — Хотя,я, скорее, грозный дракон, чем король. Но это уже не суть.

«Цветочный король» —глупое прозвище прилипло ко мне словно в насмешку. Наверное, мало кто в городе помнит мое настоящее имя. А вот погоняло — известно всем.

— Я попробую вам помочь, — обещает Анна Николаевна. — Но не уверена, что кто-то согласится. Тем более требования к внешности — настоящие шатенки встречаются довольно редко... Даже не знаю, кто может согласиться стать донором и одновременно суррогатной мамой. Если только женщина, которой нечего терять.

— Вот и найдите для меня такую! — требую я. — Цена значения не имеет.Вас тоже награжу достойно — за особый подход. И да, вот еще что: мой приход сюда и пожелания должны остаться тайной.

— Конечно-конечно, — суетится главврач. — Я — могила. За девочек тоже не переживайте, будут немы, как рыбки. Скажу, что вы приходили по вопросу оформления клиники, не более того.

Договорившись о деле, запрыгиваю в тонированную«Ауди» и мчусь по городу, наслаждаясь скоростью. Настроение неожиданно приподнятое, почти радостное. По пути решаю заехать в один из магазинов: он недавно открылся, надо бы проверить.

Старший продавец радостно кидается навстречу, а вот вторая отчего-то прячется за огромный фикус. Делает вид, будто протирает широкие листья и совершенно не замечает моего присутствия. Странно.

— Добрый день, Владимир Иванович, —  соловьем заливается старшая. Инга давно работает на меня, можно сказать, прошла проверку огнем, водой и медными трубами. — Как мы рады вас видеть! Хотите выпить чашечку чая? Или посмотрите документацию?

— Мы — это кто? — переспрашиваю я.

Кошусь на фикус, с которым пытается слиться невысокая девушка.

— Это новенькая, я ее вчера приняла на стажировку, — Инга машет рукой на подозрительно шевелящиеся листья растения. — Ольга, иди же сюда, я представлю тебя хозяину!

Из-за фикуса выглядывает голова в фирменном платке, из-под которого виднеются рыжие локоны. Мне не показалось? Какого черта?! Неужели это, правда, она?  Цвет волос, имя.

— Серая?.. — спрашиваю, не в силах поверить в совпадение.

Она выходит на свет и опускает глаза, точно только что разбила окно в школе и предстала перед директором. Что ж,Ольга действительно провинилась. Вот только разбила не окно, а мою гребаную жизнь.

— Ольга Серова, собственной персоной, — обхожу вокруг нее, рассматривая со всех сторон. — И какая же нелегкая вернула тебя сюда?

Иногда я мечтал вот так встретиться с ней, высказать все, что накипело. Но сейчас, глядя на эту жалостливую позу, опущенные плечи и поникший взгляд, мечтаю исчезнуть. Провалиться сквозь землю и никогда не встречаться с ней глазами.

Она изменилась: отрастила волосы чуть не до копчика, стала выше и аппетитнее. И меня это отчего-то приводит в бешенство. Оглядываю ее руки, но обручального кольца не замечаю.

— Здравствуй, Володя, — она поднимает взгляд и, сверкнув глазами, добавляет: — Не знала, что это твой магазин.

— Иначе что? — интересуюсь я.

— Подыскала бы другое место работы.

Ее ответ слишком резок, пожалуй, даже оскорбителен. Но что-то в ее лице не дает мне парировать удар. Зачем она вернулась? Почему сейчас, через пятнадцать лет после того случая?

Инга переводит взгляд с меня на Ольгу и  поджимает губы. Наконец решает скрыться из виду и не мешать.

— Чем тебя не устраивает это место? — интересуюсь я. — Мало платят? Или не подходит руководитель?

— Меня все устраивает, — немного пораздумав, произносит она. — Так что если ты не против, я бы осталась. Наше прошлое никак не должно отразиться на настоящем. Верно?

Киваю и делаю шаг навстречу. Она замечает мою хромоту: удивленно вскидывает брови и охает.

— Смотри мне в глаза! — приказываю я. — И побольше уважения. Если хочешь остаться, обращайся ко мне по имени и отчеству.

Я многое могу пережить, но не жалость в ее глазах. Этого мне не вынести. Самый жестокий не тот, кого ты ненавидишь, а чаще тот, кого искренне любишь.

Любил, когда-то давно, почти в прошлой жизни…

— Собери мне букет! — приказываю я. — Из пунцовых роз ForeverYoung. Надеюсь, ты знаешь, что это за сорт?

Дожидаюсь утвердительного кивка и достаю сотовый. Громко, чтобы слышала Ольга, назначаю свидание Машке и, отсалютовав полученным букетом,  покидаю магазин.

Ольга

Старый бабушкин домик оказался в гораздо худшем состоянии, чем я себе представляла. Пришлось не только организовать генеральную уборку, но и вставить пару окон вместо разбитых хулиганами, починить водопровод и заменить несколько прогнивших досок в полу. А это все дополнительные траты.

— Зато воздух здесь свежий, — отчего-то радуется мама. Вдыхает полной грудью и, мечтательно прикрыв глаза, вздыхает: — Вот оправлюсь немного, посажу в палисаднике цветы. Астры. Помнишь, как у бабушки — голубые и желтые.

— Угу, — вяло поддакиваю я. — Только сначала мне нужно найти работу, потому как одними астрами сыт не будешь. Пока я буду в городе, пожалуйста, не открывай никому дверь.

Мама смотрит с укором и качает головой. Но все же кивает и снова возвращается к фантазиям:

— А еще я научусь готовить пироги. Вот будет здорово!

— Не забудь принять лекарства, — напоминаю я. Вручаю ей подержанный сотовый, купленный по сходной цене, и снова предупреждаю: — Никому из знакомых не рассказывай, что мы здесь.

— Ну что ты со мной, как с маленькой… — жалуется мама.

Она и есть маленькая — маленькая женщина, затерянная в собственных фантазиях. Не готовая к реальной жизни.

Целую ее в щеку и топаю на автобусную остановку. Добираюсь до города и приступаю к обходу. Газету с вакансиями просмотрела еще вечера, все понравившиеся объявления обвела маркером. Вот только юристы, особенно без рекомендаций с последнего места работы, не очень-то нужны. 

— У нас своих, как грязи… — жалуется директор одной из фирм. — А опытного слесаря или электрика днем согнем не сыщешь.

Все, что мне достается, это место продавца в ближайшей «Пятерочке» и официантки в закусочной. Не слишком шикарный выбор. Но в газете осталось еще одно объявление, отчего-то приглянувшееся мне. В новый цветочный магазин, принадлежащий крупной сети, требуется сотрудница. Зарплата довольно приличная, а требования сносные. Вообще-то я никогда не мечтала стать цветочницей, но магазин недалеко от автобусной остановки, к тому же название «Надежда» созвучно моим мыслям.

Инга, пухлая женщина с невероятно добрым и простодушным лицом, почти ровесница моей мамы, принимает меня с распростертыми объятиями.

—  Такой яркий цветочек станет украшением магазина, — смеется она, и вокруг ее черных, как у цыганки, глаз расходятся еловые лапки морщин. — Я давно в этом бизнесе, все тебе покажу и расскажу.

Среди срезанных и живых цветов, горшечных растений и экзотических деревьев я чувствую себя так, словно перенеслась в другой мир. Мир, насыщенный яркими красками и чарующими ароматами. Первый рабочий день проходит, как счастливый сон. Я быстро запоминаю названия и навыки сбора букетов.

— Ты такая умница, душечка, — не устает хвалить Инга. — Вот пройдешь испытательный срок, попрошу хозяина прибавить тебе зарплату. Тебе ведь трудно, поди, одной с больной мамой на руках.

— А какой он, наш хозяин? — интересуюсь больше из вежливости.

— Ты никогда не слышала о «Цветочном короле»?.. — Инга удивленно приподнимает густую бровь — такую же седую, как ее волосы. — Он же местная легенда. Пять лет назад приехал сюда и открыл несколько цветочных ларьков. Постепенно его бизнес рос и ширился. Теперь у него есть магазины не только в нашем городе, но и в столице. Заказы на оформление банкетов и озеленение садов текут рекой. А какой красавец наш хозяин, ты бы только видела! Такой мужчина, такой мужчина…

Под персиковыми румянами Инги проявляется собственный румянец. Интересно было бы посмотреть на этого «Цветочного короля».

— И что же в нем такого особенного? — интересуюсь я. Сама не знаю, отчего, но тоже краснею. — Он настолько привлекателен, что ты готова забыть о своем Лёвочке?

Лев — это муж Инги, она обожает рассказывать о нем. Кажется, у них настоящая любовь, даже после тридцати лет брака.

— Лёвочку я ни на кого не променяю, — щебечет Инга, — но «Цветочный король» ― это нечто! Видела по телевизору Тарзана?

Медленно киваю, такого мужчину действительно сложно не заметить. Хотя образ стриптизера никак не вяжется у  меня с «Цветочным королем».

— Вот наш такой же, только еще круче, — замечет Инга. — Он иногда приезжает проверять магазины, так что сама увидишь.

Такой случай выпадает на третий день работы. Высокого, крепко сложенного мужчину я замечаю, когда протираю вывеску магазина. Возле тротуара паркуется дорогущая черная иномарка, и он выходит из нее с видом местного короля. На нем темные очки, тонкий свитер с высоким горлом и джинсы. Пожалуй, ширине его плеч и крепкому торсу под облегающей тканью позавидовал бы сам Тарзан.  Но что больше привлекает внимание, так это его длинные, распущенные по плечам волосы пшеничного оттенка. Мне всегда казалось, что такие прически идут исключительно девушкам. Как же сильно я ошибалась: в облике этого мужчины нет ничего женственного. А блестящие шелковистые волосы только подчеркивают его статусность, они такие шикарные, что так и хочется запустить в них пальцы.

Мужчина разговаривает с кем-то по телефону, не обращая ни на кого внимания. Что-то в его жестах и голосе кажется мне знакомым. Но вот красавец снимает темные очки, и меня будто молнией прошибает. Это он! Не может быть…

Вовка Симонов — Симон! Парень из моих девичьих грез. Мой личный кошмар. Самый желанный предатель на свете.  Пятнадцать лет я пыталась его забыть, но стоило раз увидеть, как шквал эмоций обрушился на мою разнесчастную голову.

Едва переставляю словно онемевшие ноги и возвращаюсь в магазин. Забиваюсь в уголок между гигантским фикусом и стеной и притворяюсь мраморной статуей.

— Ты видела его? Видела?.. — Едва не прыгает от радости Инга. — Как тебе наш «Цветочный король»? Хорош, да?

Не могу ответить: язык будто бы распух и прилип к нёбу. Сердце колотится о ребра так часто, точно пытается проломить их.

Он входит в магазин и беседует с Ингой. Но вот — замечает меня. Огромного труда стоит собрать волю в кулак и приказать ватным ногам сделать несколько шагов навстречу. Со мной творится нечто невообразимое. С одной стороны, ужасно хочется рассмотреть его повнимательней. Сдругой — бежать без оглядки.

Он явно не рад встрече. Ведет себя, как и прежде, когда был заводилой школы: дерзко, даже нагловато. Точно назло заставляет подготовить букет для его… Жены? Подруги? Любовницы?

Меня не должна волновать его личная жизнь, но я ничего не могу с собою поделать. Подслушиваю его телефонный разговор и обмираю — второй раз за сегодняшний день. Машка? Неужели она тоже в городе?

Господи, пожалуйста, пусть это будет какая-нибудь другая Машка…

Симон уходит, а я все еще не могу прийти в себя. Стою как вкопанная у прилавка и смотрю ему вслед. Пятнадцать лет, а мне все еще больно видеть, как он уходит.

— Что это с нашим «королем»? — едва ли не испуганно шепчет Инга. — Никогда не видела его таким… Обычно он очень мягкий и обходительный.

— Грехи прошлого не отпускают, — предполагаю я.

Пожалуй, эта фраза как нельзя лучше объясняет не только поведение Симона, но и мое. Мне никогда не забыть то лето.

Весь оставшийся день проходит словно в тумане. Ровно в восемь, закрыв магазин, забегаю в магазин за продуктами и спешу к автобусной остановке. Занимаю единственное сидячее место в маршрутке и невидящими глазами упираюсь в монитор. Там крутят социальную рекламу.

Но вот картинка меняется: на экране предстает миловидная женщина в белом халате.

«Суррогатное материнство, — вещает она, — хороший способ помочь бездетным парам и получить при этом достойное вознаграждение. Мечтаете существенно улучшить свое материальное положение или жилищные условия?Вы можете это сделать, став суррогатной мамой в Центре суррогатного материнства «Персефона»!

Я уже не мечтаю выйти замуж  и стать матерью, для меня это кажется недостижимой мечтой. Хотя физически я крепка и здорова. Интересно, сколько платят суррогатным мамам?

Достаю из кармана ручку и записываю номер телефона клиники на тыльной стороне запястья — совсем как шпаргалку в школе. Не придумали лучшего способа запомнить формулу, чем записать ее на руке и прикрыть длинным рукавом.

Когда добираюсь до дома, уже темнеет. В кухне горит свет и даже до калитки доносится запах горелой картошки. Мама никогда не умела готовить.

Дохожу до двери и едва не падаю в обморок. На ней красной краской выведено: «Осталось двадцать дней».

— Ты кому-нибудь открывала дверь? — кричу, влетев в дом. — С тобой все в порядке?

Мама растерянно улыбается и разводит руками:

— Так никто не приходил. Что случилось, Оленька, ты будто призрака увидела… Бледная, испуганная.

Да, мама, я увидела призрака. Призрака прошлого. А еще кредиторы отчима нашли нас и здесь, и у нас только двадцать дней, чтобы расплатиться по счету. Бежать больше некуда.

— Все хорошо, мам, — пытаюсь выдавить улыбку. — А чем это у нас так вкусно пахнет?

— Я пыталась пожарить картошку — на сливочном масле, как бабушка делала. Помнишь?

Киваю и с опаской наблюдаю за тем, как мама выставляет на стол сковородку, приподнимает крышку.

— Немного подгорело… Но если есть сверху, то вроде бы ничего. Сейчас еще огуречной травы нарежу — представляешь, выросла! Если сбрызнуть маслицем и посыпать зеленым лучком, получится объедение.

— Хорошо, мам, ты режь салат, а я ненадолго выйду на улицу.

Хватаю моющее средство, губку и ведро воды. Вылетаю за дверь и с яростью и ожесточением соскребаю с двери проклятую надпись. На вопрос матери отвечаю, будто решила убрать паутину. Но помогать мне не надо, потому как на улице сильный ветер.

На следующее утро перед работой в магазине решаюсь заглянуть в «Персефону». Не очень-то надеюсь на чудо, но отчаянно ищу выход из ситуации.

— Простите, но бездетные и незамужние не могут стать суррогатными мамами, — с легким сожалением произносит главврач центра. Начес на ее голове а-ля девяностые напоминает улей. — Хотя… ваша внешность. Скажите: рыжий ― ваш натуральный цвет волос?

— Да, — киваю, не слишком понимая, какое отношение моя внешность может иметь к суррогатному материнству. — Почему вы спрашиваете?

— А как бы вы отнеслись к предложению стать не только суррогатной мамой, но и донором? — интересуется Анна Николаевна в свою очередь. — Понимаете, у некоторых женщин физически невозможно созревание фолликула. Донорство — их единственный способ стать матерями. И, разумеется, это естественное желание, чтобы их детки походили на родителей. Или на других близких людей.

Я не думала, что подобное практикуется. И совершенно не готова к подобному повороту. То есть мне, по сути, придется отдать собственного ребенка чужой тете? Зачать от незнакомого мужчины, пусть и с помощью ЭКО. Девять месяцев носить под сердцем малыша. А после расстаться без права видеться?..

Заметив, что я колеблюсь, Анна Николаевна решает надавить на чувствительную точку:

— Вы можете быть уверены, что рожденный вами ребенок получит все лучшее, что только есть в этой жизни. К тому же, он или она станет наследником большого состояния.

— Деньги не главное, — с уверенностью заявляю я. — Их можно лишиться в одночасье. Я хочу знать, что мой… этот ребенок будет любим. Что о нем будут заботиться, интересоваться его проблемами.

Словом, что у него будет то детство, которого была лишена я.

— Его будут любить, не сомневайтесь, — заявляет главврач. — Так вам это подходит? Вам нужны деньги? Речь идет об о-о-очень крупной сумме.

Если даже у этой ухоженной дамочки глаза делаются с чайные чашки, я боюсь даже представить, о каком вознаграждении идет речь. Но что, если она ошибается? Если я ошибаюсь?

— Соглашусь на это только после того, как познакомлюсь с будущими родителями, не раньше. Как бы я ни нуждалась в средствах, не допущу, чтобы малыш угодил в родительское рабство к каким-нибудь чокнутым фанатикам. Будь они хоть Рокфеллерами.

— Вы не разочаруетесь, — обещает главврач, сияя глазами. Кажется, ей тоже перепадет немалая мзда за сделку. — Сейчас вам нужно пройти первичное обследование, сдать кое-какие анализы. И в обязательном порядке подписать документ о неразглашении. Вы ведь помните, что мы не берем… Не должны брать донорами и суррогатными матерями незамужних и бездетных. Мы очень рискуем, связываясь с вами. Но это только ради особенного клиента!

Как пришибленная, плетусь вслед за главврачом к процедурной. На ходу звоню Инге и предупреждаю, что немного запоздаю. Очень стыдно отпрашиваться, но деньги мне действительно нужны. Если все, что рассказала Анна Николаевна, правда, я могу не переживать за будущее малыша. А заодно помогу другому близкому человеку — моей маме.

Пока длятся процедуры, уношусь мыслями далеко-далеко. В тот первый день, когда пошла в новую школу. Семен, новый возлюбленный мамы, получил назначение на высокую должность в городе и служебную квартиру. Гордый, он сделал предложение, от которого мы не смогли отказаться. Мама получила штамп в паспорте. А я — свой персональный ад.

Прошлое

Ольга

Семен высаживает перед входом в школу. Он только что стал моим отчимом и всячески пытается соответствовать новому званию. Орет, когда считает, будто я ляпнула глупость. Ругает за то, что слишком долго сижу в ванной, хотя я провожу там не больше десяти минут: почистить зубы, умыться и кое-как справиться с непослушными волосами. Косметикой я не пользуюсь, сложных причесок не сооружаю.

Но, как бы я ни старалась, все равно чувствую себя лишней.

Мама и Семен создали новую семью, в которой нет места мне — пережитку прошлого. Я только путаюсь у них под ногами. Хотя мама искренне считает, будто делает для меня благо. И престижная школа, обеспеченные одноклассники и многочисленные кружки, на которые меня записали, выкуют из меня настоящую городскую девчонку со светлым будущим.

— Чего застыла, топай давай! — поторапливает отчим. — Иначе я на работу опоздаю.

 Сама не своя от испуга, сползаю с переднего сиденья машины. Точно затравленный зайчишка, оглядываюсь по сторонам в поисках закоулка, где можно спрятаться. Место, в котором оказалась, совершенно не похоже на школьный двор. Тот, к которому я привыкла. Идеально ровный ухоженный газон скорее напоминает парковый. По периметру растут неизвестные мне конусообразные деревья. Парковка велосипедов заполнена до отказа — о таких дорогущих великах мои прежние одноклассники могли только мечтать.

Тои дело возле центрального входа останавливаются роскошные иномарки и из них выпрыгивают школьники. Девочки вплоть до первоклашек похожи на манекенщиц, а мальчишки — скорее на крутых бандитов или рокеров с обложек журналов.

Опускаю взгляд на свои джинсы, купленные на обычном рынке, разношенные кроссовки и мужскую клетчатую рубашку. Мне всегда нравилась спортивная одежда, для моей прежней школы такой вид был нормой.  Для местных этот наряд — не что иное, как второсортное, да к тому же поношенное тряпье.

А ведь встречают, как говорится, по одежке.

— Могла бы поблагодарить за то, что довез, — недовольно бормочет отчим.

— С-спасибо, — едва слышно произношу я.

Но авто отчима уже сорвалось с места и летит по дороге, оставляя меня один на один с проблемами.

Несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки, глубоко вздыхаю. Досчитав до трех, низко опускаю голову и плетусь к крыльцу. Преодолев шесть ступеней из белого камня (мрамора?) вхожу в школу. Коридоры заполнены детьми разных возрастов, но одинаково обеспеченных. Никто не одет с центрального рынка, только я. 

Возле расписания какой-то парень из старших классов прижал к стенке пухлую белокурую девчонку и целует взасос. Она совершено не сопротивляется: напротив, закидывает руки ему на шею и страстно прижимается всем телом. Мимо проходят учителя, но словно бы незамечают ничего необычного.

В моей прежней школе за такое бы как минимум отчитали. Как максимум, вызвали в школу родителей.

— Чего пялишься, малой! — косится на меня парень — тот самый, который только что целовал девчонку.

У него темные волосы ершиком и пронзительные черные глаза. Широкие плечи, мощная грудь. Его можно было бы назвать красивым, если не это надменное выражение лица.

 — Н-ничего, — заикаюсь от страха.

Откидываю рыжую косу на плечо, показывая, что я вовсе не парнишка. Глупый жест, совершенно неуместный. Вряд ли он может вызвать хоть что-то кроме насмешек.

Но парню, похоже, нет дела ни до меня, ни до моего пола. Он возвращается к оставленному занятию, терзая губы пухлой блондинки.

Почти бегом мчусь по коридору, сгорая от стыда и презрения к себе. Сшибаю с ног учителя — судя по картам в руках, географии.

— Осторожнее, мальчик! — предупреждают меня.

Да они что, сговорились все?  Да, я невысока ростом, худощава. Но по лицу, а, тем более, по волосам можно догадаться, что перед ними девочка.

— Серая! — раздается приветливый возглас с другого конца коридора. — Наконец-то я тебя нашла. Давай сюда, урок скоро начнется!

Оглядываюсь: Машка!

Ура, я спасена! Бегу к ней со всех ног и, чуть не плача, бросаюсь в распахнутые объятия.

Хоть одно знакомое лицо в этом громадном котле, наполненном презрением и холодностью. У Машки бабушка живет в поселке, откуда я родом. Там мы и познакомились. Машка не слишком любит деревенские виды и копаться на огороде, но занятые родители привозят ее к бабушке каждые каникулы. После переезда в город я позвонила подруге и рассказала о новости.

Машка пообещала помочь мне… Как там отчим сказал? О, адаптироваться!

— Сейчас Швабра притащится, давай в темпе! — Машка хватает за руку и тащит в класс. — Садись тут и не высовывайся, пока не скажут.

Мне достается место на задней парте, рядом с каким-то прыщавым пацаненком, лениво перекатывающим во рту жвачку.

— Кто такая Швабра?.. — интересуюсь у него заговорщическим шепотом.

— Ща узнаешь! — ржет он, запрокинув голову.

Давится жвачкой: приходится постучать ему по спине, чтоб отпустило.

Вдруг в классе воцаряется мертвая тишина. Слышно, как гудит кондиционер и жужжит под потолком муха. Со стороны доносятся тяжелые шаги, и все ученики  9 «А», к которому я теперь принадлежу, вжимают головы в плечи.

В класс входит худющая высоченная дама. Теперь я понимаю, отчего училку прозвали Шваброй. Ее остриженные по плечи седые волосы топорщатся в разные стороны, будто их лет десять не мыли и не причесывали. За огромными линзами очков зло поблескивают маленькие злые бусины блеклых голубоватых глаз.

— Доброе утро, класс! — скрипуче здоровается Швабра.

— Доброе утро, Тамара Николаевна!!! — хором, точно солдаты, рявкают ученики.

— Добро пожаловать в ад… — шепчет прыщавый парнишка. — Никогда не смотри классной в глаза, она этого терпеть не может!..

— Это кто у нас там шушукается?! — раненым буйволом ревет Швабра. — Коля Сидоренко!

Парнишка подскакивает, как ужаленный. Смотря исключительно в пол, шепчет что-то вроде клятв в вечной преданности и покорности. Только лбом об пол не стукается.

Глядя на его униженную позу, Швабра смягчается, Кивает в такт его словам и, приподняв руку, еще сильнее взбивает всклокоченные волосы.

— Верю тебе в последний раз, присаживайся, Коля, — произносит она. Довольно улыбается (если этот оскал можно вообще назвать улыбкой), идет вдоль рядов к нашей парте. Но вот взгляд ее белесых глаз наталкивается на меня. — А это еще кто?!

Я забываю…

Забываю о предупреждении не смотреть ей в глаза! Это ж нужно привычку иметь, лупиться в пол, когда разговариваешь с учителем.

— Ольга Серова… — пищу я, запоздало опуская взгляд. — Меня перевели к вам из районной школы.

Костлявая ладонь Швабры больно сдавливает плечо. Чувствую на себе тяжелый взгляд, и волосы на затылке встают от него дыбом.

— Тебе хана!.. — подводит итог Сидоренко Коля.

Такого презрения в глазах, такой неприкрытой ненависти к себе я еще не испытывала. Взгляд Швабры режет меня на куски, как сливочное масло, рассматривает через линзы все внутренности. Внутри меня все будто сжимается в тугой комок. Если бы за презрение вручали медали, Швабра получила ее первой.

— Ах, да, кажется, припоминаю… — хмурится она, постукивая указательным пальцем по тонкой бесцветной губе. Вторая ее рука, похожая на когти хищной птицы, сильнее сжимает мое плечо. — Новенькая. Тебе разве не сказали про устав школы: краситься нельзя!

О чем это она? Я никогда в жизни не красилась… Разве что разок стащила у мамы тушь, когда была совсем девочкой. Эх, и долго потом болели глаза и пятая точка. Первые — от неумения пользоваться, вторая — из-за стоимости: тушь-то оказалась французской.

— Я не крашусь, — пытаюсь оправдаться и болезненно морщусь. На плече наверняка останется синяк. И зияющая дыра в груди от сверлящего взгляда.

Мое плечо наконец-то оставляют в покое. Но вместо этого жесткие пальцы Швабры терзают мои волосы. Так дергают за косу, что у меня из глаз пробиваются слезы.

— А это что?! — почти визжит классная.

— Это мой натуральный цвет, — признаюсь, мечтая провалиться сквозь землю.

Признаться, я и не ждала, что мое появление в классе станет каким-то особенным событием. Но на такой прием уж точно не рассчитывала.

— Пересядь подальше, вон туда! — Швабра тычет в самый дальний и самый темный угол класса. — И постарайся не попадаться мне на глаза.

На этом мое знакомство с классной завершается.

Весь оставшийся урок, оказавшийся моей любимой литературой, сижу, как набитое соломой чучело. В голове копошатся мысли, далекие от поэзии Золотого века. Голос Швабры кажется карканьем ворон, кружащих над моей могилой. Стоит классной посмотреть в мою сторону, как я мечтаю провалиться сквозь землю.

— Это тебе еще повезло, — говорит Машка после долгожданного звонка. — Наверное, у Швабры сегодня настроение хорошее. Иначе бы она приказала тебе покрасить голову или носить платок.

Если это было хорошее настроение, какое тогда плохое?

— Как ее вообще держат в элитной школе? — спрашиваю, припоминая слова отчима. — Мне сказали, что здесь все идеально. Ученики выходят готовыми поступить в любой ВУЗ и…

— Немного чекнутыми! — перебивает Машка. — Швабра действительно сильный учитель, так мама говорит. А еще она умеет находить общий язык с родителями — с теми, кто может устроить разнос за своих деток. Остальным повезло меньше.

М-да, выходит, что я как раз и стану той, на ком классная сможет запросто срывать злобу. И ничего ей за это не будет. Мама слишком увлеклась любовью и игрой в идеальную жену. Отчиму на меня плевать. Идеальное совпадение!

После литературы идет урок музыки, после английский и алгебра. Там учителя помягче, но я все равно чувствую себя потерянной.

Наступает время обеда, и мы с Машкой отправляемся в столовку. Она знакомит с подружками, но те не слишком рады моей компании. Конечно, они обсуждают брендовые шмотки, поездки заграницу и косметику. Мне остается хлебать безвкусный суп и мечтать, чтобы первый учебный день поскорее закончился.

Но вот что-то незримо меняется…

Дверь в столовую распахивается, и в нее входит шумная толпа старшеклассников. От девчонок веет уверенностью и дорогими духами. Их юбки намного короче положенного и едва прикрывают задницы. У шелковых белых блузок пуговицы расстегнуты чуть не до пупков. Эти старшеклассницы явно не испытывают неудобства от того, что все на них пялятся. Их длинным ногам и вполне сформировавшейся груди можно только позавидовать.

 Не сразу замечаю, что толпа девчонок окружает двух парней: брюнета и блондина. Первого я видела возле расписания, когда он тискал блондинистую девицу.

Второго, к своему ужасу, тоже узнаю.

— Что с тобой, Оль?.. — интересуется Машка.

— Втюхалась в наших Симона и Пубму, — хихикает Валя и чуть не сваливается со стула, пытаясь улыбнуться проходящим мимо парням.

Вот толькоони не одаривают слишком полную девчонку даже взглядом. Зато оба здороваются с Машкой, назвав ее милашкой.

Ну да, моя подружка очень даже хороша. Не исключено, что вскоре она замет место в стайке поклонниц тех самых Симона и Пумбы.

И тут Симон, точнее, Вовка Симонов замечает меня. Хлопает по плечу так, что я давлюсь супом.

— Здорово, Серая! Не знал, что ты перебралась в город.

— Угу, — это единственное, что я в состоянии выжать из себя. — Перебралась.

— И как тебе у нас? — он обводит взглядом столовую, точно это его собственность. — Нравится?

— Угу, — вновь киваю я.

Он ведет себя так, будто мы не виделись всего лишь несколько месяцев, ион вновь приехал на каникулы. Будто не было между нами ни ссоры, ни предательства.

— Ну, бывай, Серая, — улыбается он. — Если кто обидит, только маякни.

Одноклассницы и фанатки парней смотрят на меня удивленно. И, пожалуй, с завистью. Так одним легким движением руки Симон превратил меня в ту, которую ненавидят все девочки школы.  Ведь наверняка знает, что я ни за что и никогда не обращусь к нему за помощью.

— Вот ты даешь! — охает Машка. Косится на столик, за которым расселись парни со своим гаремом. — Откуда ты его знаешь?

На меня устремлены как минимум десять пар любопытных глаз. Все девчонки хотят знать, когда и как мы познакомились с Вовкой.

— У его родителей была дача в нашем поселке, еще до того, как твоя бабушка переехала из города, — поясняю Машке. Мы с Вов… с Симоном общались немного. Но это было давно. И неправда.

Не говорю о том, что мы не просто общались, а были лучшими друзьями: вместе ходили на рыбалку, в лес за ягодами и грибами, купаться на речку. Тогда казалось, никогда не будет кого-то более близкого, чем вот этот светловолосый парень с нереально голубыми глазами.

Так было до тех пор, пока Вовка не увлекся футболом. Он примкнул к дворовой команде деревенских мальчишек и быстро завоевал авторитет. Чем больше проводил времени с ними, тем реже виделся со мной. Стал стыдиться дружбы с девчонкой.А я…

Да я просто дура!

Не придумала ничего лучше, чем признаться ему в любви. Написала записку, точнее, нарисовала сердечко и накарябала неровным почерком наши имена.

Вовка показал это творение друзьям. Похвалился. В меня стали тыкать пальцами, отпускать похабные шуточки и распевать глумливые частушки. Для поселка, в котором не так много жителей, такая «известность» хуже смерти.

Вскоре Вовкины родители продали дачу и перестали приезжать на лето.  История про детскую любовь вроде бы забылась. Я подружилась с Машкой и начала нормальную жизнь.

И вот снова!

Симон врывается в мою жизнь и разрушает ее до основания. И я не уверена, что у меня хватит сил подняться вновь.

Владимир

Итак, Серая перебралась в город!

Ворвалась в мою жизнь, когда я о ней почти забыл. Надо же, а она похорошела за это время, правда, так и не перестала носить штаны и рубашки. А они ей идут. На фоне оголенных ляжек и вываливающихся из блузок «шаров» старшеклассниц, Серая кажется кем-то вроде цветка среди сорняков.

И почему я вдруг вспомнил о флоре?

Наверное, всему виной урок биологии. А еще Ольгина улыбка. Она напоминает мне о беззаботном детстве в поселке, песнях у костра и задушевных разговорах ни о чем и обо всем сразу.  А как классно она ловит рыбу!

Зря я тогда так…

Глупый был, молодой. С теми ребятами наши пути разошлись. А перед Серой неудобно. Она была моим лучшим другом. Хотя, почему была?..

— Чего грустишь, Симон?.. — с придыханием шепчет Светка и плюхается мне на колени.

Призывно проводит пальчиком по нижней губе. Берет прядь своих длинных светлых волос и щекочет мне нос.

— Прекрати! — осаживаю довольно грубо.

— Прости, милый, — она обиженно надувает губки. — Раньше тебе так нравилось.

Светка. Моя последняя подружка. Ради меня она перекрасилась в блондинку, которых я, якобы, люблю. С чего они все это взяли? Это Пумбе нравятся белобрысые, а им отчего-то нравлюсь я.

— Что за щелка? — спрашивает Прохор. Он же Пумба. Главный приятель и верный соперник.

— Не называй ее так! — бросаюсь в защиту Серой. — Нормальная девчонка, скромная…

— У-у-у… — тянет Светка и переглядывается с подружкой. — Мы и не знали, что тебе такие нравятся.

Смотрю на Ольгу, на ее непокорные рыжие волосы: на ощупь они не такие жесткие, какими кажутся. А еще пахнут скошенной травой и светом.

Странно, столько времени не виделись, а я все еще помню этот дразнящий ноздри аромат.

— Представь себе, — киваю Светке. — Нравятся мне скромные, но липнут исключительно развязные, вроде тебя.

Светка морщит нос, но мне фиолетово. Подружек я могу менять хоть каждый день, а Серая одна. Единственная в своем роде.

— Я ведь могу и обидеться, — напоминает Светка. Сползает с моих клен и, сложив на груди руки, нетерпеливо топает ножкой.

Надеюсь, она не ждет извинений, потому что их не будет. Она вообще вначале запала на Пумбу, говорят, даже лизалась с ним на дискотеке. А после ушла в направлении лесопосадок. Знаю я там один заброшенный домик…

— Обижайся, — равнодушно пожимаю плечами. — Кому от этого станет хуже?

Ну и что с того, раз она одна из первых красавиц школы? Пусть ее папаша владеет заводами и пароходами, мне-то какое дело? Я уже сыт по горло ее капризами и придирками. Это со стороны мы идеальная пара: надежда юношеской сборной по футболу (то бишь я) и первая фотомодель города с контрактом на большие бабки.

— Тебе будет хуже, — фыркает она и строит глазки Прохору.

Он брезгливо морщится. То, что не нужно мне, и ему без надобности.

— Поди, погуляй, Свет, проветри мозги, — советую ей. — Если одумаешься, приходи вечером на вечеринку. А если нет…

С сальной усмешкой кладу руку на талию Верки, одной из подружек Светки. Щиплю ее за зад. Она притворно пищит и вяло хлопает меня поруке. Глаза же ее становятся большими и мутными, как у коровы.

Светка сразу понимает намек. Тряхнув светлой гривой, зло сверкает глазами и недовольно бубнит:

— Я подумаю насчет вечеринки, — произносит и задирает нос. — И прогуляюсь, а то тут воняет деревенщиной.

Она косится на Серую, а у меня непроизвольно сжимаются кулаки.

— Пошли, девочки! — Светка выманивает «фрейлин» на улицу. Напоследок наклоняется и целует меня в щеку. Хочет дотянуться до губ, но я отворачиваюсь.

Серая смотрит.

Тут же отворачивается, но я, кажется, успеваю заметить в ее взгляде осуждение. И что-то еще, от чего мне становится совершенно не по себе. Не знаю почему, но ее мнение многое для меня значит.

— Значит, говоришь, подружка детства… — задумчиво произносит Прохор, косясь на Ольгу. — Ниче такая, только уж больно дохлая. Ущипнуть не за что.

— Вот и не надо, — произношу с угрозой в голосе. — Тронешь Серую, прикончу.

Пумба удивленно приподнимает темную бровь, становясь похожим на злодея из какого-нибудь блокбастера:

— Отчего так?

— Я так сказал.

Мне нет нужды отчитываться даже перед ним. Вообще-то Прохор сам настоял на дружбе, я его не просил об этом. Он из одиннадцатого «а», я из «б», оба мы сильны и способны быть лидерами. Нам самой судьбой предсказано стать соперниками. Так и продолжалось вплоть до девятого. А потом, после честной схватки за школой, Прохор признал поражение — на словах. И предложил дружбу.

Теперь мы вместе. Вроде бы. На деле же он только и ждет удачного момента, чтобы занять место лидера и управлять всей школой.

Не-а, не угадал, кишка у него тонка.

— Ну, если так, — хмыкает он, но продолжает в упор рассматривать Ольгин профиль. — А если она сама на меня кинется. Мне что же, ногами от нее отбиваться?

Смотрю на него, не скрывая ехидства. Он, конечно, силен как бык и нахрапист, но Серая не поведется на это. Я надеюсь.

— Любовь зла… — вспоминаю старую поговорку. — Но такого козла, как ты, еще поискать.

Нас прозвали Симон и Пумба — на манер лучших друзей из Диснеевского мульта. Акуна-матата, все дела… Только вот на веселых суриката и бородавочника из «Тимона и Пумбы» мы ничуть не похожи.

И наша «беззаботная жизнь» совсем другая.

Предупредив Пумбу, решаю сам переговорить с Серой. Правда, извиняться ― это не по моей части. Но насчет защиты я не шутил.

Застать ее в одиночестве удается только после последнего урока, когда она решает попит воды из кулера. Подхожу и, отгородив спиной от других учеников, спрашиваю в лоб:

— Ты все еще на меня злишься?

Ольге вода попадает не в то горло, она делает большие глаза и давится. Приходится пару раз хлопнуть её по спине, чтоб отпустило. Она делает глубокий вдох и отходит на максимально возможное расстояние, вжимаясь спиной в тот самый кулер. Растирает спину и морщится: кажется, я переборщил с хлопками.

— С чего ты взял?.. — спрашивает немного хрипло. — Даже не вспоминаю про тот случай. Мало ли, что было в детстве. Да я после этого трем… нет, пяти парням в любви признавалась. И ничего, жива до сих пор.  И вообще, если бы ты не подошел, я тебя не узнала.

— Ну, если так… — киваю в ответ, — тогда ладно. А что за парни?

— Какие?.. — недоумевает она.

— Те, которым… с которыми ты…

Да что со мной, мать вашу, творится?! Я будто бы превратился в деревенского козла Бяшу и блею, не в силах подобрать правильных слов.

— А, эти!.. — отчего-то краснеет Серая. — Ничего серьезного. Этотоже в прошлом. Сейчас мне вообще не до парней. Девятый класс, учеба, экзамены…

— Вот и правильно! — радуюсь, как дурак. — Лучше учись, парни, это вообще не твое.

Хлопнув Серую по плечу, улыбаюсь во всю ширину рта и добавляю:

— Рад, что поговорили. Ну, бывай, Серая!

Ольга

Смотрю на его удаляющуюся спину и плавно оседаю на пол. Столько испытаний в первый же день в новой школе — явный перебор. Зачем Вовке понадобилось подходить? Уж лучше бы он сделал вид, что не узнал…

Не вспоминаю про тот случай? Да каждый день!

После признания в любви лучшему другу мне и в голову не приходило заводить романы. Все предложения сходить в кино или на прогулку отметала. С чего-то решила, будто могу быть парням только другом. И да, эта одежда и волосы…

Кошусь на убогий наряд, сглатываю злые слезы. Трогаю торчащие во все стороны непокорные волосы: даже тугой косе их не сдержать.  Впервые жалею, что не ношу платьев. Хотя мои угловатые колени лучше не видеть.

Серая!

Он зовет меня, как мальчишку. Раньше я никогда не возражала против прозвища. А сейчас будто сбесилась. Как же хочется быть такой же красивой, как Светка. Или как Машка. Тогда бы Он не рискнул называть меня серой. Будто мышку: невзрачную и ничем не примечательную.

— Вот ты где! — раздается надо мной голос подруги. — От кого прячешься?

Поднимаю голову: Машка стоит надо мной, уперев руки в округлые бока. Хотя я старше на несколько месяцев, ее фигура выглядит более сформировавшейся. Машка знает об этом и очень гордится внешностью.

— Устала просто… — вздыхаю, с трудом поднимаясь на ноги.

Я и не знала, что просидела на полу так долго: все конечности успели затечь и теперь их покалывает мелкими иголочками. Только бы не простыть. Отчим не потерпит, чтобы я безвылазно сидела дома и путалась у него под ногами. Да еще и сопли пускала.

— Хочешь заглянуть ко мне в гости? — предлагает Машка. — Покажу коллекцию платьев и видеокассет.

— Не могу, у меня еще музыка и дополнительный иностранный.

— Твои совсем того… — Машка крутит пальцем у виска. — Зачем тебе столько факультативов?

Развожу руками, но, вздохнув, все же направляюсь в класс музыки.

— Давай хоть провожу! — не отстает Машка.

Мимо проходит Вовка со своей компанией. Точнее, Симон со своей стаей, как их тут называют. На руке моего бывшего друга висит красавица Светка, преданно заглядывая ему в глаза.

— Как он на тебя посмотрел!.. — изумляется Машка.

— Как? — недовольно бормочу я. Опускаю голову и прибавляю шаг. — Как на пустое место?

— Да нет же! — рьяно возражает подружка. — Совсем иначе… ИПумба туда же — чуть башку не свернул, тебя рассматривая.

Возле кабинета музыки Машка целует в щеку и, скрывшись от мира за темными очками и плеером с наушниками, убегает к выходу.

Дополнительные занятия заканчиваются поздно вечером. Отчим велел ждать у входа в школу, но, кажется, забыл об обещании забрать. Сажусь на лавочку и, вымотанная донельзя, устало прикрываю глаза. Сил дойти до дома самой просто не осталось. Наверное, если заночую прямо здесь, моего отсутствия и не заметят.

 — Чего расселась на моей лавке, косматая! — слышится истеричный девичий вопль.

Кто-то толкает меня в спину, окончательно выводя из полудремы.

— Чего тебе надо? — спрашиваю у стоящей надо мной Светки и, поддавшись порыву, пытаюсь пригладить волосы. — Почему эта лавка твоя? Вон, сколько места, присядьте на другую.

Светкины подружки мерзко ржут. Но в разговор не вступают, наблюдая за происходящим.

— Все лавки — мои! — почти рычит от ненависти Светка. — И школа моя. И Симон!

От такого заявления я по-настоящему зверею. В моей прежней школе тоже были задиры, но до подобного не доходило никогда. Учителя и классные строго следили за порядком и осаживали тех, кто слишком зарвался. Вызывали к директору родителей —для небольшого поселка это было большим событием. Однажды мать Ирки Крайновой вызвали к директору, так девчонка потом неделю сидеть не могла после отцовского ремня. О том, чтобы обижать младших или еще раз отнять у них деньги, Ира и думать забыла.

— Не припомню, чтобы на Вовке была табличка с твоим именем, — произношу спокойно, хотя меня всю колотит от этой нахалки.

— Ах, вот как?! — она бесится. На загорелом лице проявляются некрасивые пятна гнева. — Катя, Марина, а ну-ка, подержите ее.

Две девчонки перехватывают мои руки, еще одна придерживает ноги. Я буквально прибита к лавочке крепкими телами старшеклассниц.

Светка в это время демонстративно закатывает рукава.

— Только попробуй! — предупреждаю я. — Напишу на тебя заявление. Отчиму пожалуюсь — он у меня знаешь кто?..

Светка хохочет, запрокинув голову. Похоже, эта мерзкая кукла ничего не боится. Это в нашем поселке участкового уважали и побаивались, а тут…

— Только попробуй, и я пожалуюсь отцу! — парирует Светка. — Он и твоего отчима, и твою полицию вертел на одном месте. Он у меня знаешь, кто?

— Дай угадаю: вор в законе? — придумываю самое грозное, на мой взгляд, объяснение.

— Бери выше! — горделиво заявляет Светка. — Игорь Меньшов, слышала о таком?

Слышала, к сожалению. Он владеет почти всем в этом городе. В том числе моим отчимом: Игорь Меньшов его начальник.

Светка замахивается и бьет по лицу наотмашь. Рука ее тяжелее полена, хотя такая хрупкая на вид.

— Оставь меня! — кричу не столько от боли, сколько от бессильной ярости.

— Вот еще! — фыркает она, и замахивается снова.

Дело наверняка закончилось бы куда хуже, но в школьный двор въезжает машина. Девчонки разбегаются, оставляя меня в одиночестве.

Я почти рада видеть Семена — это его машина  разогнала толпу девчонок. Не думаю, что Светка всерьез испугалась быть застигнутой на месте преступления, скорее, опасалась разрушить имидж школьной дивы, которая нравится всем без исключения.

— Ты опоздал, — замечаю упавшим голосом.

Достаю зеркало и носовой платок, промакиваю разбитую губу. Вот ведь гадина! Светка точно метила в цель. Теперь я выгляжу так, будто решила залезть в улей.

— Скажи спасибо, что вообще приехал, — недовольно шипит отчим. — Я вообще-то работаю, чтобы обеспечить вас с матерью. И дать кое-кому возможность учиться в лучшей школе города.

 — Премного благодарна, — без намека на вежливость бормочу я.

Забираюсь на заднее сиденье и молчу до самого дома. Жаловаться бесполезно, отчим это сразу обозначил. А ябедничать на дочку его начальника и вовсе чревато последствиями.

Мама встречает ласковой улыбкой и распростертыми объятиями. Прижимаюсь к ней всем телом, наслаждаюсь таким родным запахом. Правда, его перебивает аромат дорогущих духов, недавно подаренных отчимом. Да и мама смотрит не на меня, а на дверь, в ожидании, пока войдет отчим.

— Он ищет место для парковки, — предупреждаю я. Пользуясь минуткой, пока мама принадлежит только мне, тараторю скороговоркой: — Я, кажется, разлюбила литературу… И еще, помнишь ту девочку — Машу? Мы в одном классе. А Вовку помнишь?

— Конечно-конечно, — заверяет она и целует в висок.

Не замечает ни разбитой губы, ни слез, что текут помоим щекам. Когда входит отчим, мама бросается ему навстречу, бросив мне короткий приказ: — Отвари себе пельменей или достань из морозилки мороженое.

— Спасибо, я неголодна…

Схватив из вазы яблоко, направляюсь к своей комнате. Вовремя вспоминаю о губе и возвращаю фрукт на место: поголодаю сегодня.

— Семочка пригласил меня в ресторан! — восторженно кричит мама из коридора. — Иди, я поцелую на прощание.

— Рада за тебя, мам! — отвечаю и недовольно морщусь. Нет сил смотреть на обжимания матери и отчима. Хватит с меня на сегодня счастливых парочек. — Мне уроков много задали, я тебя потом поцелую. Когда вернетесь.

Это, разумеется, ложь. Вернувшись, мама и отчим отправятся в спальню, не вспомнив о моем существовании.

— У тебя все хорошо? — спрашивает она. Иногда у нее все же просыпается материнский инстинкт.

— Да, мам, — вру я. — Лучше и быть не может.