Мама, я не хочу быть Злодеем

Отхлебнула обжигающе горячий кофе. Губы сморщились от боли, язык будто прижгли раскаленной сковородой. Резко втянула воздух - больше по привычке, чем в надежде унять жжение. Пышущий жаром напиток был неким наказанием, которое я сама себе выбрала, и потому сделала еще глоток, ощущая мазохистское удовольствие от этой маленькой пытки. Вторя утренним вялым мыслям, которые, как назло, снова поползли не в ту сторону.

"Вот черт!" - прошипела я про себя, стиснув зубы. Надеялась, что изможденный мозг после бессонной ночи за работой не сможет выдать ни одной связной мысли. 

Но нет. 

Он предательски ожил, и перед глазами поплыли отвратительные картинки с дурацким звуковым сопровождением, словно кто-то включил запись самого унизительного момента моей жизни на повторе.  

Некогда обожаемый и лелеемый мной муж. Тот, чье дыхание я ловила по утрам, чьи шутки заставляли смеяться до слез, чьи руки казались единственным безопасным местом на земле. В один из ничем не примечательных дней стоя на пороге нашей - нет, уже своей - квартиры, в которой я только что закончила косметический ремонт, произнес бесцветным, будто вымершим голосом:  

— Я подал заявление на развод.

Слова прозвучали так буднично, будто он сообщал, что купил хлеба.  

Сначала я открыла и закрыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. 

«Это шутка?» - пронеслось в голове. 

Но его лицо было каменным. Переспросила заискивающе, почти шепотом, надеясь, что ослышалась. Может, сказал что-то другое? Может, просто устал? 

Но нет — слух не подвел. В двадцать восемь лет у меня, слава богу, пока только щитовидка барахлит.  

— Я только зашел сообщить. Вещи заберу позже.  

И тогда ноги подкосились сами. Руки, будто чужие, вцепились в его брюки — дорогой костюм, который я сама выбирала, — а колени глухо стукнулись об пол.  

— Ты не можешь меня бросить! Мы же любим друг друга… дорогой…  

Голос дрожал, срывался на визг. Но он смотрел сверху вниз — не с ненавистью, не с грустью, а с усталым безразличием, словно я была назойливой мухой, которую хочется отогнать.  

— Не унижайся, Катя. Я все решил.  

Его пальцы безжалостно разжали мои, и он шагнул к выходу. Но я не могла отпустить. Ползла за ним по коридору, цепляясь за пятки его кожаных туфель, которые я так любила начищать до блеска.  

— Вернись! Объясни! Поговори со мной!  

Голос превратился в сдавленный вой, а в глазах стояли горючие, бессмысленные слезы.  

— Екатерина, зайди домой. Не устраивай цирк для соседей.  

Но я уже не могла остановиться. Где-то в конце площадки замерли любопытствующие соседи, которые потом еще долго будут перешептываться, бросая на меня колючие взгляды. 

Но в тот момент мне было плевать. Я готова была валяться в пыли, лишь бы он остался.  

Ведь любовь не может просто взять и исчезнуть.  

Какая же я была дура!

Любовь! Ага, как же! Держи карман шире! Этот козёл не только разлюбил, так ещё и пару лет таскался налево. А я, как примерная дурочка, ждала его из каждой командировки, наготовив кучу его любимых блюд.

Вот сейчас бы все эти недоеденные деликатесы — да ему за шиворот! Ух, опять завелась...

Кофе в чашке остыл. Я сжала кружку так, что пальцы побелели, и снова сделала глоток. Теперь он был горьким и противным — как те воспоминания, от которых никак не убежать.

Прошло уже восемь месяцев, а рана всё ещё свежа. Хоть и нет той выворачивающей наизнанку боли, но подлая ноет и скребёт, не давая покоя.

Опять не усну. Надо отвлечься.

Взгляд сам упал на книгу с потрёпанной обложкой. Вроде мне её на сдачу всучила бабулька с рынка. Ну что ж, не зря же она пыль у меня собирала. Подцепила её, раскрыла и зашелестела страницами.

Я облизнула пересохшие губы и зашлась протяжным, разрывающим горло кашлем. Голова раскалывалась, а в горле саднило, словно его скоблили железной щёткой.

Неужели грипп? Чёрт, как же не вовремя! Столько планов рушится в одно мгновение.

Кровь из носа… А завтра я должна быть огурцом — на кону большой заказ. Если всё срастётся, он откроет дорогу к новым клиентам с толстыми кошельками.

Со стороны и не скажешь, что я веб-разработчик. Мой образ далёк от стандартов: невысокая, немного пухлая, с большими румяными щеками и вечной гулькой на голове. 

Да, я себя запустила, но у меня есть оправдание — болезненный развод. Горькую тоску я заедала пирожным и шоколадом.

Ммм… От одной мысли слюнки потекли. Кажется, в холодильнике ещё завалялся кусочек меренгового рулета.

Повернулась на бок, всё ещё не открывая глаз, и с трудом сдернула с себя одеяло — внезапно неподъёмное, словно набитое ватой. Кожа мгновенно покрылась мурашками от прохлады. Откуда-то тянул сквозняк.

Справа скрипнула ножка стула. Вот тогда-то я и струхнула по-настоящему. 

В квартире кто-то есть. 

Я зажмурилась, затаив дыхание в ожидании неведомой угрозы. Но прошла минута, другая, а ничего не происходило; лишь с того же направления донёсся звук явно недовольного сопения.

Набравшись смелости, я всё же распахнула глаза.

«Это ещё кто такой?!» — мысленно выдохнула я.

От шока я резко поднялась и села на кровать, в немом изумлении открывая и закрывая рот. Что делает в моей квартире ребёнок?

— Как ты здесь оказался? — еле проскрежетала я.

— Меня попросила Фрида присмотреть за вами, пока она встречает лекаря. Простите, если вам неприятно меня видеть. Я могу уйти, если пожелаете? — очень по-взрослому попытался объяснить мальчик, поглядывая на меня с опаской, при этом едва шелохнувшись.

Но я ничего не поняла. Кто такая Фрида? И зачем ей нужно было за мной присматривать? Выходит, в мою квартиру пробралась какая-то женщина с ребёнком. И что мне теперь прикажете делать?

А нет… Не в мою квартиру.

Только сейчас до меня дошло: я смотрю на незнакомую обстановку. Деревянные полы, стены в старомодных цветочных обоях, витиеватые канделябры, ореховое трюмо и тот самый стул, на котором сидел худощавый мальчик лет восьми. Который смотрел на меня с немым укором.

И чем же я успела обидеть его? Вообще-то я тут пострадавшая.

— Можешь остаться. Давай вместе подождём Фриду.

Надеюсь, она не опасна, и я смогу наконец понять, что здесь происходит.

Ожидание затягивалось, превращаясь в тягучую, молчаливую паузу. 

Ребенок сидел, не шелохнувшись, а я тщетно пыталась подобрать слова. В голове крутился один и тот же навязчивый вопрос: как я оказалась в этом незнакомом месте?

Однако тревога парадоксальным образом уживалась со жгучим любопытством. Вокруг меня были декорации комнаты, словно сошедшей с полотна 18 века: массивная темная мебель, тяжелые портьеры, потертый ковер. 

Но детали ясно говорили, что здесь кипит жизнь. На туалетном столике лежала щетка с запутанными прядями чьих-то волос, а в глубине камина еще тлели угли, отбрасывая багровые отсветы на каменную кладку.

Внезапно дверь с тихим скрипом распахнулась. В комнату бесшумно вплыла худая, почти прозрачная женщина в черном платье с белым передником. За ней, опираясь на резную трость, проследовал пожилой мужчина в длинной серой мантии. Его пронзительный взгляд из-под нависших бровей был устремлен на меня через блестящий монокль.

Дорогие читатели! Добро пожаловать в мою новинку - Мама, я не хочу быть Злодеем.

— Госпожа, вы проснулись. Позвольте, я помогу вам удобно прилечь, — засуетилась служанка, бережно подкладывая две пуховые подушки мне под спину. — А господин Майлс вас осмотрит. Вы только не сердитесь, это по моей инициативе его пригласили. Вчера был прием, и никому не было дела до… Да что я вам рассказываю, вы и сами всё знаете. А вас, юный господин, — она обратилась к мальчику уже совсем другим, сухим и холодным тоном, — попрошу покинуть комнату.

От такой перемены в ее голосе меня неприятно передернуло. Он, кажется, по ее просьбе здесь, почему же его выгоняет? И вряд ли мальчик сможет помешать — ну, посмотрят горло, послушают легкие…

— Пусть останется, — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать.

Фрида странно, с немым вопросом на меня взглянула. Но мое внимание уже приковал к себе врач. 

И как он собрался меня лечить, если при нем не было даже подобия медицинской сумки?

Служанка несколько раз обеспокоенно перевела взгляд с меня на врача и мальчика и, видимо, решив, что ничего не случится, если оставить нас одних, произнесла:

— Я пока принесу вам завтрак.

— Возьми на двоих, — неожиданно даже для себя добавила я.

Еще один шокированный взгляд, который она попыталась тщательно скрыть, — и Фрида бесшумно выскользнула за дверь.

Тем временем престарелый врач ловко пододвинул к кровати резной стул и удобно устроился. Я не сводила с него глаз. Он нисколько не походил на человека медицины — скорее, на мудреца или алхимика из прошлых веков. 

Вопросы буквально рвались наружу, подмывая закричать что есть мочи, но благоразумие подсказывало: пока численное преимущество не на моей стороне, лучше помалкивать, наблюдать и впитывать любую информацию.

Если до этого происходящее казалось мне странным сном, то в тот миг, когда костлявые пальцы врача вцепились в мою кисть, я впала в настоящий ступор. 

От его прикосновения под кожей разлилась теплая волна, стремительно распространяясь по всему телу. И это точно не было игрой больного воображения — моя кожа принялась мягко светиться мерцающим, призрачным светом.

Стоп!

Рука… Она была совсем не моей! Худая, почти детская кисть утонула в старческих ладонях. А куда подевалась пышная грудь? Что вообще происходит?

Я запустила пальцы в волосы и ощутила под ними густую, тяжелую копну каштановых прядей.

Кажется, у меня окончательно поехала крыша! И всё из-за козла-муженька!

Глаза в панике забегали по комнате, выискивая хоть что-то знакомое, за что можно зацепиться сознанием. Взгляд столкнулся с глазами мальчика — и я утонула в них.

На долю секунды в его взгляде мелькнула искренняя тревога и участие, но тут же глаза вновь стали холодными и непроницаемыми, как два озерца в зимний день. 

Хотя, надо признать, из него вырастет настоящий красавец. Уже сейчас его ангельская внешность заставляла сердце замирать от умиления и рождала парадоксальное желание оберегать.

Я нервно помотала головой, прогоняя лишние мысли. Мальчик хоть и симпатичный, но мне чужой, и не стоит так сразу к нему проникать симпатией.

— В течение дня после еды пейте по две капли этой настойки, разбавленные в воде, и завтра будете абсолютно здоровы, — не заметила, как врач отпустил мою руку. — И впредь воздержитесь от вечерних купаний в озере.

На такое заявление я лишь удивленно приподняла бровь. 

Ну вот и первая деталь моего состояния. Хотя я начала сомневаться, что происшествие было именно со мной. Рядом с родным городом не было никаких озер, лишь узкая речушка в промышленной зоне.

Врач поставил на прикроватную тумбочку маленький темный пузырек и, не прощаясь, засеменил к выходу. Ну надо же, какие мы важные, даже не попрощались. 

И вот мы снова остались с мальчиком наедине.

— Ты знаешь, что вчера произошло? — почему-то нервно спросила я, разглаживая складки на тяжелом одеяле.

— А вы разве не помните? 

— Смутно.

— Неудивительно, вы вчера сильно наглотались воды. Кевин увидел, как вы тонете, и позвал конюха, — с тяжелым подносом бесшумно впорхнула женщина, прерывая наш разговор, — Тот вас вытащил. Вы были без сознания и такая холодная… Я уж подумала, что вы… — Фрида опустила рядом со мной завтрак и спешно отвернулась утирая набежавшие слезы, — Но господин проверив сердцебиение избавил от воды в легких. Ох, бедная моя госпожа, как так вышло? Вы ведь никогда не любили бывать на берегу.

Хм, а вот это уже интересно! Если я правильно поняла, мне делал искусственное дыхание и тем спас некий господин.

— А где сейчас…

— Господин Аркелл не ночевал дома. Он покинул поместье сразу, как вам стало лучше. Но не тревожьтесь, никто из гостей не видел вас в бесчувственном состоянии.

Женщина, казалось, искренне переживала за свою госпожу, и возможно, стоило поговорить с ней наедине, но что-то протестовало против этой мысли.

– Спасибо, Фрида, за помощь. С завтраком я прекрасно справлюсь сама, – продемонстрировала я свои намерения на деле, зачерпнув ложку дымящейся каши.

– Если я понадоблюсь, зовите сразу.

– Ага, ага, – я быстро закивала, хотя не совсем понимала, куда именно звонить. Телефона в комнате я не наблюдала – даже старого проводного.

Мысль растаяла, едва я проглотила первую ложку. Ммм… Божественно. Словно я никогда в жизни не едала ничего вкуснее этой, на первый взгляд, простой овсянки.

– Составишь мне компанию? – кивнула я на еще одну тарелку обращаясь к Кевину.

Он замешкался, но все же принял приглашение. Пока мы завтракали, я не могла не обратить внимание на то, как мальчик удивительно аккуратно обращается с прибором. Можно даже сказать – с аристократическими манерами. Видимо, его родители уделяли воспитанию немало внимания.

– А ты в школу уже ходишь? В каком классе учишься? – я сделала глоток чая, пряча за фарфоровой чашкой не смелую улыбку.

– Мама, хватит притворяться, будто не помните меня! – в мгновение ока мальчик вскипел, подскочив с места и чуть не опрокинув свою посуду. – Зачем вы так со мной?! Что я такого сделал? – выкрикнул он, и в голосе его звенела настоящая боль.

Стоп. Что он сейчас сказал… Мама?

Я подавилась чаем.

Он назвал меня мамой? От этого осознания мне резко поплохело. Даже мысль о том, что я каким-то невообразимым образом оказалась не в своем теле, не повергла меня в такой шок. Но мама?!

Я приложила ладонь ко лбу – может, это бред на почве высокой температуры? Но нет, приходилось признать: тот лекарь, или кто бы он ни был, подлечил меня на совесть – будь то свечением, магией или чем-то иным.

Мальчик больше не кричал. Он замер, сжимая и разжимая маленькие кулачки от бессилия, но не ушел.

А мне нужно было думать. Конечно, идеально – в одиночестве, но рука не поднималась прогнать этого «ангелочка». Ну вот, начинаю жалеть.

Подведем итоги: я уснула у себя дома, а проснулась – не у себя. Где – непонятно, но декорации, в которых я оказалась, были пугающе реалистичными, а люди вокруг ни капли не походили на актеров. Да и кому вообще нужно было меня так разыгрывать? Брать с меня нечего – съемная квартира да кредит на телефон. Тот самый телефон, который я в гневе разбила, когда любовница бывшего мужа решила предъявить мне права на бывшего. 

А индюк набитый подготовился к разводу отлично, оставив меня практически ни с чем, так еще и свою вехотка подстрекал. Вот тогда-то я и отвела душу, высказав все, что о них думаю. Стоял настоящий ор. Жаль, что телефон пал смертью храбрых, став заключительным аккордом того скандала. 

Зато появился повод не только обновить аппарат, но и сменить номер. После этого меня никто не беспокоил. Я даже переехала в другой район. 

Но, видимо, судьба приготовила для меня еще одну «плюшку». Раз уж я оказалась здесь, к радости в худом теле, с этим мальчиком и…

И тут в сознании будто что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель. Мысли понеслись вскачь. 

Мальчика зовут Кевин – так представила его Фрида. Он увидел, как тонула его мать, и позвал конюха. 

Кевин… Кевин… Имя показалось до боли знакомым. И нет, не из-за фильма «Один дома».

Вот черт! Я вспомнила!

Кевин Арчелл! Герой той самой фэнтези-книги.

Кевин Арчелл – главный злодей и подлец.

Кевин Арчелл – теперь мой сын!

Утром я проснулась с одной-единственной, кристально ясной и непреложной мыслью: всё вокруг — реальность, но реальность из книги. Или мир, созданный по её мотивам. Да это уже не имело значения. Важно было другое: я стала матерью Кевина Арчелла — будущего злодея, мечтающего поработить весь этот книжный мир.

Но до этих мрачных событий было еще далеко. Сейчас он всего лишь маленький и, видимо, глубоко несчастный мальчик, отчаянно нуждающийся в материнской любви.

Сюжет, который я помнила, должен был начаться после его совершеннолетия, когда необузданная магия вырвется на свободу и уничтожит деревню мирных жителей. В живых останется лишь главная героиня. 

Преисполненная ненавистью и жаждой мести, она начнет свой путь, обретая по дороге верных друзей, а затем и любовь. В финале ей всё-таки удастся победить убийцу, заманив его в ловушку хитростью.

Все это я тщательно вспоминала, едва попросив оставить меня одну. 

Кевин пуще прежнего насупился, губы его дрогнули, но на сей раз он не решился высказать протест. Молча развернулся и вышел, тихо притворив за собой дверь. 

Я понимала, что таким путем отношения не наладить, но мне жизненно необходима была передышка — хоть минута тишины, чтобы собраться с мыслями.

Весь день я провела, обдумывая происходящее, сопоставляя обрывочные знания из книги с новой реальностью. 

Главный вывод был неутешителен: жизнь будущего злодея в оригинальной истории описывалась преступно скудно. Его мотивы оставались для меня загадкой. Читая накануне роман, я даже не задумывалась об этом, полностью погрузившись в любовную линию главных героев. 

Что там причины нанесенного зла? Кому они, в сущности, интересны… 

Теперь же мне отчаянно хотелось понять, что послужило тем самым катализатором, толкнувшим его в пропасть. Я отказывалась верить, что этот мальчик с глазами оленёнка Бемби мог в одночасье захотеть убивать направо и налево.

Придется работать с тем, что есть.

С этим решительным настроем я и проснулась на следующее утро. Привела себя в порядок — оказалось, это не так уж и сложно. Внешность мне досталась на зависть: стройная фигура, шикарные волосы, которые стоило лишь расчесать, и они тут же укладывались в блестящую, шелковистую волну. От макияжа я отказалась — пухлые губы и большие, выразительные глаза и так были довольно яркими. Достаточно было умыться прохладной водой и надеть простое, но изящное платье, идеально сидящее по фигуре, чтобы почувствовать себя готовой встретить проблемы лицом к лицу.

Я пребывала в этой уверенности, пока шла за горничной Фридой, пришедшей сопроводить меня к завтраку. Я сохраняла её, разглядывая по пути богато уставленные вазы с живыми цветами, темное полированное дерево панелей на стенах и витражное окно на повороте винтовой лестницы. 

Но едва я переступила порог просторного обеденного зала и столкнулась взглядом с парой ледяных, холодных глаз, моя решительность мгновенно испарилась, а шаг сбился.

— Дорогая супруга, ты, как всегда, обворожительна и непунктуальна, — холодный и ровный голос принадлежавший мужчине во главе - обездвижил, взгляд скользнул по мне с таким безразличием, будто оценивал очередной предмет мебели в этом огромном зале. — Боюсь, я уже не смогу составить тебе компанию.

Мужчина демонстративно отложил столовые приборы, хотя его тарелка была еще почти полна. Медленно, с преувеличенной брезгливостью, вытер идеально чистые губы крахмальной салфеткой и бросил её на стол. — Меня ждут дела.

В его словах и каждом жесте сквозило такое неприкрытое презрение, что я на мгновение опешила. 

И это, выходит, теперь мой муж?

Создавалось впечатление, будто ему физически противно находиться со мной в одном помещении. Он поднялся и обошел длинный стол по противоположной стороне, делая лишний крюк, лишь бы не приближаться. 

Вот это дела! Первый муж козлом оказался, а второй и вовсе не срывает враждебности. Достался же мне, так сказать, по наследству индивид.

При этом персонаж он был канонично, до боли красив. Идеальная аристократическая внешность: черные как смоль волосы с проседью на висках, холодная, бледная кожа без намёка на щетину, широкие плечи и внушительный рост. 

Я бы могла им увлечься, честное слово! Но эта леденящая неприязнь ставила крест на любой возможности наладить отношения — даже сугубо дружеские и партнерские.

Едва он покинул зал, воздух будто потеплел и стало свободно дышать.

— А где Кевин? Разве он не спустится к завтраку? — обратилась я к горничной.

— Так ему запретил господин Аркелл.

Чтооо?! Этот гусь вологодский морит голодом собственного сына?

— А вы никогда не интересовались прежде, — добила меня Фрида, и в её голосе прозвучал едва уловимый укор.

— Вот сейчас интересуюсь. Пригласи молодого господина на завтрак.

Горничная уставилась на меня с немым недоумением.

— Фрида, я не люблю ждать, особенно когда голодна, — добавила я в голос стальных ноток, попытавшись скопировать манеры эгоистичной аристократки.

Горничная мгновенно опустилась в низком поклоне и тут же исчезла за дверью, выполнять поручение.

Пока её не было, я решила сделать небольшую перестановку. Отодвинула лишние стулья к стене, оставив лишь два — рядом. Убрала грязную посуду и села, стараясь принять непринуждённый вид.

И как раз вовремя. Дверь приоткрылась, и в зал робко вошёл Кевин, которого проводила незнакомая служанка. Он выглядел на удивление смущённым и неуверенным.

— Доброе утро, сынок. Как спалось? — мягко начала я. — Позавтракаешь со своей мамой? А то у меня совсем нет аппетита есть в одиночестве. Ты же не позволишь маме голодать? — я тепло улыбалась, не сводя с мальчика взгляд.

Он несмело поднял на меня глаза. Я подмигнула и отодвинула ему стул. Кевин заморгал часто-часто, будто пытаясь прогнать навернувшиеся слезы, но пара предательских капель всё же скатилась по щекам.

У меня возникло острое желание броситься к нему, схватить в охапку и утешить, но с огромным усилием я сдержала этот порыв, делая вид, что не заметила его слёз. 

Ещё вчера я обратила внимание, что он говорит матери «вы». Прежде всего мне хотелось изменить именно это — убрать первую, самую главную стену между нами.

И вот лёд тронулся. Он несмело шагнул вперёд. Я же, наоборот, отступила, давая ему больше личного пространства — о телесных контактах пока говорить было рано, они могли привести к обратному результату. Начнём с малого.

Кевин постарался вернуть своему лицу привычное серьёзное выражение, но меня уже было не провести. Я увидела самое главное — он тянется к маме, любит её. И я сделаю всё, чтобы стать для него настоящей, любящей матерью.

Кевин молча кушал, старательно орудуя вилкой и ножом. Казалось, он был поглощен в свои мысли. Ел с такой сосредоточенностью, будто от правильного нарезания яичницы зависели судьбы миров.

Я наблюдала за ним украдкой, ловя каждую мимолетную тень на его лице, каждый жест, пытаясь подобрать ключики к этому маленькому, замкнувшемуся в себе мальчику.

«Ну что ж, Екатерина, — мысленно подбодрила я себя, — ты справлялась с идиотами клиентами. Неужели не найдешь подход к одному-единственному мальчику?» 

Сделав глоток ароматного чая, я мягко спросила: 

— Кевин, а чем ты обычно занимаешься весь день?

Он вздрогнул, словно выведенный из глубокой задумчивости, и чуть не выронил нож. Его большие, слишком взрослые для ребенка глаза растерянно поднялись на меня, и в их глубине мелькнуло что-то похожее на испуг.

 — Я… я занимаюсь, — тихо, почти неохотно ответил он, снова уставившись в тарелку, как будто узоры на фарфоре могли спасти его от неожиданных вопросов.

— Чем же? Уроки? У тебя есть учителя? — я намеренно сделала свой голос легким, заинтересованным, лишенным всякого оттенка допроса.

Кевин покачал головой, и его плечи опустились; он весь будто съежился, стал меньше. 

— Нет. Меня учит старый библиотекарь, мессер Освальд. Отец считает, что этого достаточно.

В его голосе прозвучала такая горькая, привычная обида, что мне стало ясно: «достаточно» в устах отца означало самый минимум, чтобы отвязаться. 

Я сразу представила себе этого мессера Освальда — сухого, скучного старикашку, вбивающего в голову ребенка лишь сухую теорию этикета и бесконечно далекую от жизни историю.

— И что же вы проходите с мессером Освальдом? — не отступала я.

— Основные науки... — он перечислил их монотонно, словно заученную, лишенную смысла мантру. — Иногда он позволяет мне читать книги из библиотеки. Старые книги.

И вот в последней фразе, словно луч света сквозь тучи, прозвучал слабый, но живой огонек. 

Значит, читать он любил. Это уже хоть что-то.

— А про что была книга, которая тебе больше всего понравилась? — тут же подхватила я, ловя этот проблеск.

Кевин наконец оторвал взгляд от тарелки. Он смотрел на меня с немым удивлением, будто я спросила о чем-то давно забытом, почти запретном. 

— Про магию… — пробормотал он неуверенно, понизив голос. — Про великих магов. И… про их путешествия. Мессер Освальд говорит, что это пустое чтиво, но отец вроде не запрещает.

«Разрешил» — не «велел» или «приказал изучать». Значит, Аркелл-старший все же бросил сыну какую-то кость, пусть и не интересуясь, нравится ли она тому на вкус.

— А еще? — мягко подтолкнула я его, боясь спугнуть робкую искру доверия. — Чем ты занимаешься, когда уроки заканчиваются? Гуляешь? У тебя есть друзья?

Его лицо снова омрачилось, снова на него легла привычная маска отрешенности. Он отодвинул уже пустую тарелку и сложил приборы аккуратнейшим образом. 

— Я гуляю в саду. Иногда хожу в конюшню. Конюх Томас позволяет мне помогать с лошадьми. Друзей… нет. Отец запретил общаться с детьми слуг. А других поблизости нет.

Картина вырисовывалась безрадостная, давящая. Полная изоляция. 

Учеба у занудного старикана, редкие прогулки в одиночестве и тотальный запрет на малейшее проявление обычного детского общения. И над всем этим — ледяная, давящая тень отца, который, судя по всему, не считал сына за человека, а лишь за досадное недоразумение, которое приходится содержать. А мать поддерживала супруга в принудительном одиночестве сына. 

Мое сердце сжалось от боли и гнева. Какой же надо быть законченной сволочью, чтобы так калечить собственного ребенка? 

Теперь причины будущего злодейства Кевина проступали все яснее, обретали жуткую логику. 

Он рос в эмоциональной пустыне, в полном вакууме от любви и тепла. Его мир состоял из запретов, пренебрежения и скуки. Рано или поздно эта скопившаяся боль, эта ярость должны были найти выход, взорваться.

Но теперь-то здесь была я. И я не собиралась позволить этому случиться.

— Знаешь, Кевин, — мой голос прозвучал тверже и увереннее, чем я сама планировала. — Мне кажется, тебе нужен не только мессер Освальд. Как насчет того, чтобы по-настоящему обучиться верховой езде? Не просто гладить лошадей в стойле, а скакать, чувствовать скорость? Я составлю компанию. Как тебе такая идея?

Его глаза округлились до невозможного, в них читался настоящий шок, смешанный с жадным недоверием и самой настоящей, детской, затоптанной надеждой, которую он тут же попытался погасить, спрятать поглубже. 

— Но отец… Он никогда не разрешит. 

— Пфф, — я нарочито громко фыркнула, демонстративно махнув рукой, и Кевин от неожиданности снова вздрогнул. — Твоего отца я беру на себя. Мама сейчас… многое переосмыслила. И я считаю, что ты заслуживаешь самого лучшего. Так что съешь еще вот это печенье, — я подвинула к нему тарелку со сладостями, — Оно очень вкусное. А потом, если захочешь, расскажешь мне еще о тех книгах про путешествия. Мне правда очень интересно.

Он медленно, протянул руку и взял одно печенье. Его тонкие пальцы слегка дрожали. — Спасибо. — прошептал Кевин так тихо, что я скорее угадала это слово по движению губ, чем расслышала. 

И тогда, впервые за весь этот завтрак, уголки его строгих, сжатых губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, настороженную и такую хрупкую улыбку.